- Может быть, вы все-таки поможете мне выбраться? Матвей оглянулся. Люся стояла рядом, в канаве.

- Извините. - Матвей протянул ей руку и помог выбраться из канавы.

- Как я испугалась!

- Он вас чуть не задавил?

- Да не меня, а вас! Я шла вам навстречу, вы посмотрели на меня и даже не заметили. Я пошла за вами. Что с вами?

Матвей молчал. Люся взяла его за рукав и, внимательно посмотрев в глаза, сказала:

- Я так напугалась, Матвей!.. За вас.

Матвей уловил в ее голосе тревогу и мягко сказал:

- Пойдемте-ка, Люсенька, в "Шторм"!

- Никуда я вас не пущу! Идите со мной.

Матвей покорно пошел за ней. Они шли долго. Люся ни о чем больше не спрашивала. Матвей тоже молчал.

Она привела его к себе домой. В коридор вышла ее мать. Матвей молча поклонился, а Люса попросила:

- Мамочка, согрей, пожалуйста, воды.

Люся проводила Матвея в маленькую комнатку, усадила на стул и приказала:

- Разувайтесь.

Она принесла таз с водой и, увидев, что Матвей еще не разулся, сказала:

- Ну что мне вас упрашивать, что ли? Ведь промокли же! Разувайтесь быстрее, а то вода остынет.

- Спасибо, но...

- Не спорьте, я не люблю, когда мне противоречат. Потом, порывшись в шкафу, достала носки.

- Попробуйте натянуть вот эти, они, кажется, побольше.

Носки были безнадежно малы, они едва прикрывали ступню.

- Ладно за неимением лучшего сойдет и так. А теперь садитесь вон туда, к батарее. - Люся взяла его носки, таз и вышла.

Матвей сидел и разглядывал висевшие на стене эстампы, портрет пожилого мужчины в форме моряка торгового флота. У него были такие же большие и строгие глаза, как у Люси. "Отец, - догадался Матвей. - Где он сейчас? В плавании?"

Матвей спросил об этом, когда Люся вернулась в комнату.

Она коротко ответила:

- Он погиб.

- В войну?

- После. Подорвались на мине.

- Кто-нибудь спасся?

- Почти все. Погибли трое. Он, помощник и механик. Отец был капитаном. А вы ведь знаете святое морское правило: капитан покидает судно последним.

- Да, знаю.

Она сидела, опустив голову. Матвей смотрел на нее и не знал, что сказать: он онемел от неожиданного радостно-щемящего волнения. И Матвей осторожно тронул ее за руку. Люся подняла голову, взглянула на него все еще отрешенно, потом удивленно и вдруг смутилась и покраснела. И Матвей понял, что она догадалась. Может быть, не обо всем, но инстинктивно почувствовала, что с ним происходит. И должно быть, испугалась этого, встала, отошла к окну и уже оттуда попросила:

- Ну а теперь рассказывайте.

- О чем?

- Что у вас приключилось? Неприятности по службе?

- Да.

- Большие?

- Не знаю.

- А все-таки?

- Несколько оплошностей. Но дело не в этом. Я, кажется, начинаю жалеть, что приехал сюда.

- А разве вас сюда не послали?

- Нет, я попросился сам. Меня оставляли в Ленинграде, в научно-исследовательском институте.

- Тогда все это просто противно.

- Что противно?

- А то, что вы киснете, Матвей! Это ужасно противно. Я вас сейчас просто ненавижу. - Но она произнесла это совсем даже не строго и в таком несоответствии смысла слов и интонации, что у Матвея опять защемило в груди, его опять охватило чувство радостного наполнения. Наверное, это чувство отразилось и в его взгляде, потому что Люся тихо сказала:

- Не смотрите на меня так.

Потом вдруг спросила:

- Скажите, Матвей, для чего вы живете?

- Я?

- Да, вы. И я, и другие. Вообще - для чего человек живет?

Матвей задумался. В самом деле, для чего? Его никогда никто не спрашивал об этом, он и сам никогда не думал. И сейчас просто не знал, что ответить.

Так для чего же вы живете, лейтенант Стрешнев? Может быть, только для того, чтобы жить в достатке, работать от и до, иметь уютную квартиру, покладистую жену? Ведь вы думали об этом.

Оказывается, вы, лейтенант Стрешнев, просто обыватель. Вам, видите ли, нужна уютная квартира, тихая жизнь, преферанс, кофе в постели... Вы просто с ума сходите по всему этому. Вы распустили слюни, представив, как все это было бы здорово. Вы, конечно, были бы довольны!

Нет, вы не были бы довольны. Вы не сможете работать от и до. Вы просто не выдержите, если будете работать от и до. Вы будете довольны, если станете работать по шестнадцать часов в сутки. Вы будете просто счастливы, если удастся работать по восемнадцать часов. И вам совсем не хочется кофе в постели. Вам более приятен кипяток, который неведомо где раздобудет в три часа ночи подвахтенный сигнальщик. Вы будете страдать бессонницей в мягкой постели рядом с теплой женой. Но вы отлично засыпаете на холодном кожаном диване в кают-компании.

- Так для чего же? - нетерпеливо спросила Люся.

- Ответить каким-то одним словом я не могу. Я знаю, чувствую, а вот сказать коротко не умею. А почему вы меня об этом спросили?

- Мой отец об этом спрашивал, когда хотел узнать человека. Я тоже об этом многих спрашивала. Есть у нас один инженер. Карьерист, демагог, какой-то скользкий. Он сказал: "Все мы живем для того, чтобы построить самое светлое общество - коммунизм". Слова правильные, а звучали кощунственно. Сам-то он меньше всего думает о коммунизме. А есть у нас один старый рабочий Комов. Так он сказал: "Человек живет для того, чтобы работать. Задумал одно дело - сделал. А потом выше лезь, потому что ты есть человек, творец и не можешь остановиться!" Мне кажется, у Комова больше, чем у того инженера, понятия о коммунизме. Один к нему сам ступеньки прокладывает, а другой только разглагольствует о сияющих вершинах и норовит до них на скоростном лифте подняться, не работает, а выжидает, когда комовы построят коммунизм...

Матвей слушал Люсю с радостным удивлением. Все, что она говорила, было созвучно его мыслям. Он тоже не любил людей, жонглирующих громкими фразами, его раздражало то, что ими нередко пользовались ловкачи, приспособленцы.

- Вы меня не слушаете? - спросила Люся и усмехнулась: - Со стороны, наверное, покажется смешным - он и она сидят и философствуют. Давайте-ка пить чай.

Люся вышла и вскоре вернулась вместе с матерью, Надеждой Васильевной. Они стали накрывать на стол. Матвею следовало встать, чтобы не мешать им, но он сидел, стыдливо пряча ноги под стол.

За чаем говорили Матвей с Надеждой Васильевной, Люся почти не принимала участия в разговоре. Она исподволь наблюдала за Матвеем, видела, что и матери он понравился.

И все-таки странно, что вот так внезапно все это произошло. А может, это именно так и бывает? Как это в песне поется: "Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь..." А может, это вовсе и не любовь? Ведь было же у нее однажды увлечение, еще в десятом классе. Правда, тогда все быстро прошло. А если и сейчас пройдет?! "Надо быть осторожнее, во всяком случае, не показывать, что он мне нравится", - решила Люся.

Когда Матвей прощался, Надежда Васильевна пригласила:

- Заходите, когда будете свободны. Правда, Люся по вечерам учится, но я всегда дома.

- Спасибо, зайду непременно.

Люся молча протянула руку и вопросительно посмотрела ему в глаза. Матвей окинул взглядом комнату, задержался на портрете. Старый моряк строго смотрел на него с фотографии, как бы спрашивая: "Для чего ты живешь?"

Матвей сказал тихо:

- Все в порядке. Капитан покидает судно последним. Люся кивнула.

* * *

Чаще всех письма получал Семен. Почтальон почти ежедневно приносил ему ответы из редакций газет и журналов с советами учиться у классиков. Однако это не останавливало Семена - он с еще большей настойчивостью продолжал писать стихи. Он сочинял их по любому поводу и в любое время, поодиночке и целыми циклами, записывая их не только в тетради, но и на клочках бумаги, на папиросных коробках и графиках дежурств. Иногда он по ночам вскакивал с постели, шлепая босыми ногами, подбегал к столу, зажигал настольную лампу и что-то торопливо писал в толстую тетрадь в коричневом ледериновом переплете. Стихи, собранные в этой тетради, относились к циклу лирических, и обитатели каюты холостяков называли их "произведениями на босу ногу".

А сегодня Семен получил сразу два отказа и, огорченный, ушел в Дом офицеров, как он заявил, "разлагаться". Это значило, что весь вечер он будет танцевать до изнеможения, чтобы, вернувшись в каюту, заснуть мертвецким сном.

Сенцов и Бутов были на вахте, и Матвей остался в каюте один. Это было весьма кстати, можно без помех позаниматься. Матвей открыл лоцию и стал изучать подходы к островному району. Но не прочел и двух страниц, как в каюту постучали и вошел Елисеев:

- Не помешал?

- Нет, что вы! Садитесь, пожалуйста. - Матвей подвинул стул.

Елисеев сел, оглядел каюту, спросил:

- Не скучаете по Ленинграду?

- Пока нет.

- А я скучаю. Люблю Ленинград и каждый свой приезд туда переживаю как большой праздник. Говорят, что у городов, как и у людей, у каждого свое лицо. Пожалуй, это верно. Ленинград - город неповторимый.

- Вы ленинградец?

- Нет, я костромской. Ленинград знаю с войны. С блокады. После войны учился там, в политическом училище. А сейчас редко приходится бывать - один раз в два-три года. - И без всякого перехода спросил: - Как настроение?

- Не кисну.

- Ну и правильно. Между прочим, Крымов не рассказывал вам, что он, будучи штурманом, однажды тоже забыл закрыть крышку репитера?

- Нет. Наверное, не успел, я ведь, как вернулись, так сразу в город ушел. А с ним тоже случалось такое?

- С кем не случается на первых порах...

8

Все произошло внезапно. Кок Афонин закладывал в котел мясо, когда в уши ворвался резкий свист. Афонин обернулся, и в лицо ему ударила струя пара. Закрыв лицо руками, матрос бросился к двери, но не добежал - упал без сознания. Хорошо, что в тот момент, когда лопнул паропровод, на камбузе был один Афонин, и никто из коков больше не пострадал.

Но Афонин оказался в тяжелом состоянии. В госпитале, куда сразу же отвезли матроса, определили, что поражено ожогами первой, второй и третьей степени восемьдесят процентов поверхности тела. Главный хирург, осмотрев пострадавшего, молча покачал головой. На вопрос Крымова, выживет ли матрос, он долго не отвечал, потом тихо сказал:

- Случай тяжелый. Но больной должен выжить. Сделаем все, чтобы выжил.

Утром в госпиталь отправился Елисеев. Пробыл он там недолго, вернулся встревоженный.

Крымов, встретив его у казармы, спросил:

- Плохо?

- Очень. Почти безнадежно.

Они вошли в каюту Крымова. А вскоре туда был вызван дежурный, и по кубрикам рассыпались трели боцманских дудок и торопливые голоса дневальных:

- Личному составу двадцать шестой - большой сбор!

Когда Матвей, на ходу застегивая китель, выбежал в коридор, Дубровский уже выравнивал строй. Матвей занял свое место на правом фланге, где стояли офицеры. Из каюты командира вышли Крымов и Елисеев. Дубровский, скомандовав "смирно", побежал им навстречу докладывать, но Крымов жестом остановил его. Выйдя на середину коридора, командир сказал:

- Друзья! Вы знаете, что вчера с нашим коком, матросом Афониным, произошло несчастье: лопнул паропровод, и его сильно обожгло. Положение Афонина тяжелое. Ему нужно сделать пересадку кожи, переливание крови. Надо очень много кожи. Операция эта мучительная, но без нашей помощи Афонин не выживет. - Крымов сделал небольшую паузу, обводя строй внимательным взглядом. - Кто желает помочь товарищу, дать ему свою кровь и кожу - прошу выйти из строя.

На миг воцарилась тишина. Матвей видел, как на бледном лбу командира собираются складки, слышал, как стучит собственное сердце. "Неужели никто?" - с тревогой подумал Матвей и покосился налево.

И вдруг строй дрогнул, матросы шагнули вперед. Все до единого.

- Спасибо, товарищи, - поблагодарил Крымов. - Я рад, что никто из вас не пожалел себя ради спасения товарища. Это по-нашему, по-матросски. Еще раз спасибо вам, моряки! Сами понимаете, что кровь или кожу будут брать у самых крепких из тех, у кого совпадает группа крови.

Строй распустили. Офицеры молча разошлись по каютам. Матвей пошел в кают-компанию. Обращение командира не относилось к офицерам, они стояли отдельно. Но что-то толкнуло Матвея встать в матросский строй. Из офицеров он один вызвался помочь Афонину, и теперь им овладело беспокойство. "Почему другие офицеры не вышли?" - думал он, шагая по узкой тропинке к корпусу, где размещались столовые.