Великое Лихо

- Именно... - опустил глаза волхв: - Знаю, ведаю, что жестоко это, но другого пути нет - любовь все силы, на другие дела означенные, забирает, гложет душу, шатает сердце, сушит разум. Многие великие мужы разных народов превращались в овец да оленей кротких, когда Лада им глаза затмевала, Леля срамной уд дергала... Потому и берегу сейчас парня, потому и прошу тебя, во имя старого нашего побратимства - сделай так, чтобы родные твои бабы, особливо молодые девки, на глаза Луне не попадались! Сделаешь?

Корч усмехнулся:

- Против воли богов идешь, Шык? Любовь может и ослабить, а может и омогучить, горы своротить...

- Так, а волхвоство что, как не противление боговой воле? - быстро ответил Шык, блеснув глазами: - А что до любови, так она, как бабье слово, уж больно нетверда! Может приголубить, а может и убить.

- Но всегда парня в узде держать все одно не выйдет! - упрямо возразил Корч.

- Понимаю я то, Корч, знаю и понимаю, но мне важно СЕЙЧАС его от сетей Лады уберечь, СЕЙЧАС другое в его душе прорастить, а потом уж пусть, как Судьбина раскинет, будет! Ну как, просьбу сполнишь?

- Сполню!.. - скривившись, кивнул Корч, и вышел из комнаты...

Шык постоял некоторое время в задумчивости, машинально перебирая амулеты, висевшие на груди, потом посмотрел на спящего Луню, и на секунду суровое лицо волхва осветилось воистину отческой заботой и любовью. Но краткий миг чувств прошел, Шык шагнул к узкому окну, поглядел во двор, где омы разгружали свои телеги и перетаскивали тюки с товаром в особый каменный амбар - видимо, гости собирались задержаться у Корча надолго.

Людская возня внизу вдруг напомнила Шыку суету муравьев у муравейника в жаркий летний полдень - и те, и другие таскают что-то, трудятся на благо своих племен, но до недавнего времени разница между муравьями и людьми была огромна - мравейник мог прекратить свое существование в один миг - выльет какой-нибудь паскудник ведро воды, или ещё проще и гаже - помочится на домик трудолюбивой мелкоты - и нет муравьиного народа... Люди же всегда мнили себя могучими и мудрыми. Но вот движется что-то, чему и названия в "мудрых" людских умишках нету, и это что-то может уничтожить всю Землю, как один большой муравейник...

Шык резко отвернулся от окна, скинул дорожную одежду, достал из мешка большой белый плащ из мягкой шерсти горных ахеевых коз, завернулся в него, лег и уснул...

* * *

Путники проспали весь день. За это время весть о том, что в Доме, в одной из лучших горниц почивает могучий и мудрый волхв родов Костяная Игла с учеником, облетела всех гостей Корча. Хозяин и сам не скрывал этого времена уже давно стояли мирные, последняя большая война умыла кровью народы Великого Хода почти сорок девять зим назад, сейчас везде люди доверяли друг другу и не было нужды таится ни в большом, ни в малом.

О Костяной Игле в странах Хода знали. Правда, большинство только по-наслышке, но "Слово о Ходе" и Чертеж видели почти все, кому довелось путешествовать по свету, их переписывали и перерисовывали, переводили на разные языки, так что слава о Шыке и Теше облетела всю землю.

Теперь же гости узнали о новом деянии мудрого волхва - вместе с учеником Луней, могучим воином, не смотря на юные лета и легкую стать, Шык уложил целый отряд проклятых беров - великий подвиг, коего не удавалось сделать со времен легендарного Ар-Вала, воителя аров, который вознамерился очистить Черный лес от скверны, пошел в мрачные чащобы с небольшим отрядом лихи рубак и сильным чародеем-аром, имя которого затерялось во мраке лет, побил множество беров, но пал в неравной битве с нечистью, и с тех пор ни разу людям не удавалось победить служителей Чернобога...

Многие расценивали деяние Шыка и Луни как добрый знак - скоро и остальные беры поплатятся, а там и нечисть изведем, то-то хорошо будет ездить по Ходу!

Поэтому, когда уже под вечер Шык и Луня, выспавшись, вышли на галерею и стали спускаться по лестнице, гости Дома приветствовали их громкими криками, поднимая чаши и рога с медом в честь отважных родов. Смуглолицый джав даже затянул только что сложеный гимн, в котором воспевался их подвиг, причем пел он на родском, но через раз вставлял джавские слова, так что получилось через пень в колоду, как говорили в городище Влеса.

Беров проклятых, змеиных детей,

Побили два рода, честь им и слава!

Мудрый ум многое может свершить,

А вместе с острым клинком - и подавно!

Великий подвиг нам всем доказал

Можно и должно с берами биться!

Больше, как зайцы, не будем мы бегать,

А по примеру родов отважных,

Соеденив воедино оружие

И силу мысли, беров побьем!

Будет по Ходу спокойнее ездить

Мимо проклятого Черного леса!

Слався в веках, о Шык многомудрый,

Слався в веках, о Луня отважный!

Луня сперва не понял происходящего, но подоспевший Корч в двух словах растолковал ему, кого славят гости, и Луне стало удивительно приятно, ведь ещё никто никогда не пел в его честь хвалебных песен!

Корч приготовил для соплеменников огромный деревянный ушат горячей воды, Шык с Луней омылись на заднем дворе, жалея, что в Доме не нашлось места для парной бани. Но все равно, было очень хорошо смыть пыль и грязь после долгой дороги, почувствовать себя чистым и бодрым.

Потом роды отправились в горницу - трапезничать. Еда и питье на столе снова поразили Луню изобилием и изысканным, по его меркам, вкусом, и лишь то, что подносили её теперь почему-то внуки Корча, а женщин, хлопотавших в горнице утром, нигде не было видно, смутило Луню - он никак не мог забыть коротко стриженой внучки Хозяина, и все вертел головой, надеясь, что увидит её, но она так и не появилась...

После трапезы волхв повел Луню к Камню Хода - показать Слово и Чертеж. Вечернее солнце уже окрасило окрестные холмы и недалекие вершины Серединного хребта в розовое и багряное, когда волхв и ученик подошли к высокой, локтей в двести с лишним, трехгранной гранитной скале, одиноко возвышавшейся у обочины.

Перед скалой была вымощена камнем небольшая площадка. Шык и Луня подошли ближе, и замерли, разглядывая узорчатые писмена и искусный Чертеж. Вернее, замер, пораженный и очарованный, только Луня - волхв же просто отшел чуть в сторонку и прикрыл глаза, вспоминая минувшие дни, когда две семидицы, не разгибаясь, трудились они с Тешей над этим чудом.

Взгляд Луни скользил по Чертежу, подмечая знакомое и удивляясь незнакомому. Вот земля родов - леса, городища, реки, озера, луга и пашни. Все изобразил в камне Теша, даже Синий камень крохотной песчинкой виднелся на приречной луговине.

Вот Северные Бугры, Поворот, Ледяной хребет, Черный лес, Дом Корча, Серединный хребет... Дальше Луня смотрел уже не с таким с интересом неизвестные ему земли просто занимали юношу своей огромностью, прихотливыми извивами чужих рек, пятнами чужих лесов, пустынь, цепочками неизвестных гор...

Да, велика, велика и необъятна земля, и не всю её показывает Чертеж есть много других стран, где и не знают о Великом Ходе, есть даже земли, лежащие посреди соленых волн Океана, и попасть туда человеку невозможно, ибо ни один, даже самый большой, челн не выдержит многодневного пути...

Луня словно бы услышал эти слова, они сами родились в его голове, придя ниоткуда и втоже время отовсюду сразу.

- А что там? - спросил он у погруженного в воспоминания волхва, указав пальцем на гладкую поверхность скалы в ладони от правого, восходного края Чертежа.

- А? - словно бы очнулся от забытья Шык: - Там-то? Великий Океан...

- А за ним? - упорствовал Луня.

- Край земли... - ответил волхв: - Там уносит Океан свои воды в бескрайние дали, и в конце концов падают они вниз с огромной высоты, ибо Земля - лишь шкура исполинского медведя, натянутая богами плашмя между четырмя ветвями Мирового древа... И на закате то же, и на полудне, и на полуночи... Мир конечен, Луня, и жители его обречены вечно скитаться по нему, не имя возможности покинуть земных пределов...

- Там, в Океане, есть ещё земли! - с непонятной самому себе уверенно сказал Луня. И с детским упрямством топнул ногой: - Я знаю, есть! А где тогда Гамаюн живет? За морями, за горами... Там, за Океаном, и есть Ирий-земля!

Шык только грустно покачал головой. Воспоминания расстроили волхва всегда несладко, когда кто-то или что-то напоминает тебе, что жизнь идет к концу, и все лучшее уже позади...

От Камня Хода возвратились уже в сумерках. По дороге волхв показал Луне скрытый закатно-красными облаками Перевал:

- Завтра с утра тронемся, к вечеру будем у арской заставы, что стережет Перевал. Там заночуем, а утром минуем горы и к обеду спустимся в Загорье! Готовся, Луня, послезавтра мы встретимся с Ведом!

Луню от этих слов охватил восторг - ещё бы, ведь из всего городища он один побывает в Загорье, увидит былиного мудреца Веда, посмотрит на жилища аров, на их жизнь и их землю...

Роды виделись с арами каждую зиму, на Большом Торжище, которое устраивалось на огромном Торг-поле, что лежит на полдень и восход в дне пути от Северных Бугров. Туда съезжались с товарами люди всех племен, живущих к закату и восходу от Серединного хребта на три луны пути, пожалуй, только беры да гремы не бывали на Большом Торжище. Ары присылали на Торг-поле большие обозы со своими товарами, присылали воев и воевод, мастеров, искусников и мудрецов - меняться не только товаром, но и умениями и знаниями.

Глядя на аров, и другие народы хода начали делать то же, и с тех пор повелось, что кузнецы, кожевенники, оружейники, плотники, ткачи и пряхи готовились к Торжищу наравне с теми, кто собирался выгодно обменять десяток мешков с мукой или кадок с медом на чужеземный товар.

Вечерять Шык и Луня решили в своей комнате - в Большой горнице было слишком людно, шумно и суетно, а отвыкших от людей за время дальней дороги путников это сильно угнетало.

Корч все понял, велел своим принести родам еду на верх, а потом отвел Шыка в сторонку.

- Слушай, Костяная Игла, хочу я поведать тебе кое-что... Когда вы спали, пришли в Дом с полудня двое хуров, ты знаешь их племя...

Шык утвердительно кивнул, и Корч продолжил:

- Хуры говорят, что горы, где живет... вернее жило их племя, и которые сами они зовут Ур-ан-аг-алас...

- Горы, Которые Спят! - кивнул Шык.

- Вот именно! Так вот, хуры утверждают, что спящие горы проснулись!

- Как - проснулись? - удивился Шык.

- Хуры говорят, что горы ходят ходуном, из них валит дым, и течет жидкий огонь, который сжигает все на своем пути! Слыхал ты когда нибудь о подобном?!

- Не-ет!.. - не очень уверенно покачал головой волхв: - А не с хмельного меду наплели хуры про это? Может, дурачат они нас?

- Вряд ли... - печально ответил Корч: - Хотя у их племени и дурная слава, но тут они не врали. Племя хуров решило переселиться подальше от проснувшихся гор. Их шаман сказал - если горы могут спать и просыпаться, как живые существа, значит, они могут и ходить, ну, или ползать, по земле, значит, им нужна пища, и племя хуров не хочет быть этой пищей и нужно искать другое место, чтобы вбить столбы своих хижин...

- Хуры не хотят быть пищей, а я не хотел бы, чтобы хуры стали соседями родов, уведи их Влес подальше от наших земель! Но вести твои, Корч, зело важные, благо земное и небесное дарю я тебе за них и Веду сообщу обязательно!

На том расстались, и Шык поднялся в комнату, где Луня, засветив несколько лучин в поставцах, разбирал дорожные мешки, рассматривая одежу, не надо ли где чего залатать, подрубить, чтобы не махрилось, как-никак, после завтра - Загорье!

* * *

Выехать решили затемно, чтобы до ночи успеть до арской заставы у подножья Перевала, ну, а заодно - и не затягивать прощание с гостями Дома.

- Мыслю я, Луня, каждый тут захочет на дорожку нам слово доброе сказать, одарить чем ни есть, и мы с тобой лишь к полудню выберемся... Так что давай, вечеряем и спать. - сказал Шык, когда внук Корча принес корчаги с едой.

Пока ели, Луня все думал о стриженой внучке Хозяина. Наконец, он решил, что во что бы то ни стало должен увидеть её сегодня. Должен, обязан, иначе... Иначе - все!

- Дяденька, Хозяина упредить надо, чтобы разбудил нас. - глядя в сторону, чтобы волхв не прочел по глазам, что он лукавит, сказал Луня: - Я схожу, мигом обернусь...

- А? - встрепенулся волхв, отвлекаясь от каких-то своих мыслей: - Да, иди, да давай мухой - спать пора...

Луня стремглав, чтобы Шык не заметил вдруг ни с того, ни с сего запылавших щек, выскочил за дверь, сделал несколько шагов и замер у резных дубовых перил галереи, жадно рассматривая в сидевших за столами и ходивших по всей горнице внизу людей.

Там было дымно. Горели факела по стенам, на столах плясали огоньки масляных ламп. Гости ели, пили, разговаривали, у большого, крытого камнем очага двое, смуглый джав и громадный, одетый в шкуры великан неведомого Луне племени, тягались на палке, кто сильнее. Вокруг толпой стояли подначивающие зрители.

Проворно сновали меж людей Корчевы родичи, вот и рыжая толстуха, что подносила им утром, вот ещё какая-то незнакомая Луне женщина, вот пробежал быстроглазый белоголовый внук Корча... Где же, где же, во имя Лады, стриженная?!

Сказать по правде, Луня понятия не имел, о чем, и главное, как он будет разговаривать с внучкой Хозяина. Родский язык из всей хозяйской семьи знал, похоже, только один Корч, да и не подойдешь же к приглянувшейся девке, не скажешь: "Здравствуй, голубка, пойдем-ка на сеновал, поворкуем!"? Что делают по полатям, печам да сеновалам парубки с девчатами, Луня знал давно, иной раз с парнями постарше на рыбалку в ночь пойдешь, так такого наслушаешься - страсть стыдобищная! Но вот самому Луне и целоваться-то с девкой ещё ни разу не пришлось - с "журавелем" те, что постарше, гулены, да вдовы-вековухи делов иметь не хотели, им мужик нужен, а не робкий отрок, у которого и бороденка-то ещё не проклюнулась. А с ровесницами-хохотушками не до целований, все на подначках да подковырках...

Тут Луня заприметил Хозяина. Корч сидел в самом темном углу, за крайним столом, в одиночестве. Перед ним на столе возвышался диковенной формы кувшин и небольшая чарка. Казалось, Хозяин дремлет, откинувшись на покрытую мохнатой барсовой шкурой спинку скамьи.

"Подойду, спрошу!", - в отчаянии решился вдруг Луня: "Не погонит же он меня!".

Проворно сбежав по ступеням вниз, Луня бочком-бочком, стараясь не привлекать к себе внимания, скользнул вдоль всей горницы к столу, за которым сидел Корч, и замер за спиной Хозяина.

- Садись, гостенек дорогой, не вместно стоять тебе в углу! - негромко проговорил Корч, не поворачивая головы. Луня от неожиданности чуть не подпрыгнул - вот те на! У него что, глаза на затылке?

- Благи дарю тебе, дяденька! Не хотел я, значит, чтобы эта... Ну, глазели чтоб на меня, как днем седня...

Луня присел на краешек скамьи, взглянул в блеснувшие из-под бровей глаза Хозяина, и осекся, заробев. Как сказать-то? Где, мол, внучка, повидаться хочу? А Корч в ответ скажет - у неё суженый есть, чего тебе с ней видаться? И все, ходи назад, Луня-Журавель!

- Когда завтра гости дорогие в путь собираются? - улыбнувшись, спросил Корч, одновременно делая кому-то в глубине горницы знак рукой.

Луня тут же про себя обозвался моховым пнем. Ведь чуть не забыл о поручении Шыка, была бы потом, утром, от волхва выволочка, когда б проспали!

- Э-э, дяденька, я ж за тем и пришел! Затемно мы тронемся, Шык и просил тебя стукнуть нам в дверь, чтобы не проспали, значит. И эта...

Что "эта" - Луня сказать не успел, а просто так и застыл с окрытым ртом - к столу легкой походкой, крутя кожаным подолом сарафана вокруг стройных бедер, подошла стриженная Хозяева внучка, принесла вторую чарку и ендовушку с медом - для него, Луни...

Корч только глянул на парня, усмехнулся в пышные седые усы, и солидно пробасил:

- Гость дорогой, не откажи отведать угощения - меда травяного, не на хмель, на здоровие и крепкий сон?

Луня судорожно сглотнул, а перед глазами стояло точеное лицо, глубокие, чем-то неуловимо напоминающие Гамаюновы, глаза, озорная усмешка, тонкая длиная шея...

- Я... Я с удовольствием... приму... Хозяина... уважаемого предложение... - только и смог вымямлить Луня, коряво и косноязычно, чувствуя при этом, как щеки его заливает макового цвета румянец.

- Ок-коё-я! - смешно сморщившись и улыбнувшись, вдруг сказала стриженая, поставила на стол посуду и так же быстро и стремительно исчезла среди гостей.

Луня повернулся к Корчу:

- А что такое... "окоя"?

Хозяин, лучащийся улыбкой, словно масляный блин, налил Луне в чарку густого, золотистого меду:

- "Ок-коёя", по-гремски, значит дитенок моржа, морженок!

- Как - по-гремски? - опешил Луня.

- Мать её, Свирга - гремка, жена среднего моего, Груя. - спокойно кивнул Корч, поднимая чарку: - Невеста растет! Мастью-то она не в мать, да и не в отца, а в мою жонку, в бабку, стало быть, свою, Мрану. Мрана из далеких мест, что за цоговыми горами, там, в глухих чащобах, живет народ кёльт, пелагами их ещё зовут. Вот Руна...

- Ее Руна зовут? - перебил Корча Луня, не очень-то почтительно. Тот только кивнул, продолжая неспешно разъяснять:

- Руна! Имя-то тоже гремское, мать настояла, хочу, говорит, чтобы дочь в честь бабки моей звали, наш обычай так велит! Так вот, имя-то гремское, а статью она - вылитая кёльт-пелагска! Ты мед-то пей, вой Луня. Знаю я твои мысли, знаю, ты уж не серчай на старика. Руна доброй хозяйкой будет... Только вот ещё какая заковырка... Шык, он просил меня... Ну, чтобы тебе, пока вы гостите у меня, бабы, одним словом, на глаза не попадались... Блюдет он тебя, считает, что Ладин дар навредит, с пути тебя собьет. Ты уж не говори ему ничего, хорошо? А с Руной я поговорю, она по-родски-то через пень в колоду, выспрошу у нее, как ты ей.

- Да ясно, как... - выдавил Луня: - "Окоя". Сосунок, значит...

- Э, не скажи! - Корч посерьезнел: - Морж у гремов в чести, зело могуч он, поболе медведя-Влеса будет, да вдвое, пожалуй! А что до того, что не взрослым зверем она тебя назвала, так ведь и то сказать взаправду, тебе лет сколько?

- Десяток, половина и годок еще... - буркнул Луня.

- Ну вот, она на две зимы тебя старше, а девки в этих годах, знаешь, зело вредные...