Колесники

Система функционировала уже полстолетия, и до сих пор худшим из всех зол было прохождение малой кометы на расстоянии двух миллионов миль от среднего шахтного комплекса. Одним словом, когда Нагарджуна записал информацию, поступившую от главного компьютера, и просмотрел результаты сканирования, ему хватило нескольких секунд, чтобы зарегистрировать новую комету, обнаруженную ЛАОССГК. В этом не было ничего необычного – в год регистрировалось 3 – 4 кометы; правда, данная гостья явно направлялась внутрь Солнечной системы.

Но представляла ли она опасность?

Солнечной системе повезло, у нее был свой собственный вакуумный пылесос – газовый гигант, чье мощнейшее гравитационное поле всасывало все попадающие в сферу его притяжения небесные тела, тем самым, защищая более хрупкие внутренние планеты. Вполне вероятно, что без Юпитера на Земле никогда не зародилась бы жизнь. Конечно, и его прикрытие не давало стопроцентной гарантии. Иногда шальные глыбы пересекали орбиту гиганта не в том месте и не в то время, избегая гравитационной западни, и тогда могла произойти катастрофа, вроде той, шестьдесят пять миллионов лет назад, когда непрошеный каменный гость уничтожил динозавров.

Нагарджуна дал команду компьютеру проверить данные.

Во-первых, существовала вероятность ошибки, ведь комета очень далеко, а с такого расстояния трудно произвести точные расчеты – через десять – пятнадцать лет нежеланный пришелец мог быть выметен Юпитером. Или, возможно, пролетит мимо, после чего совершит одну-две попытки самопожертвования в плотной атмосфере газового гиганта. Эффект от этого будет равен взрыву миллиона водородных бомб. Существовало, в частности, несколько старинных записей о столкновении Юпитера с кометой Шумейкера-Леви в XI столетии и зарисовок того, что могло быть ее остатками, исполненных рукой Кассини в 1690-м году. Поглощение кометы вызвало несколько огромных пульсаций, которые сотрясали экзосферу в течение двух недель. Впрочем, для планеты-голиафа это было не более чем слону дробина.

Скопировав данные в память уникомпа, Нагарджуна вернулся в монастырь, неся в клюве две новости, хорошую и не очень: разведан астероид, богатый редкоземельными элементами, и получен прогноз о прибытии в систему возможного Убийцы Динозавров. За первую новость, скорее всего, похвалят, реакция же на вторую новость будет зависеть от того, священный ли сегодня день.

Бейли перегнулся через перила и обозрел толпящуюся в вестибюле прессу, в то время как Джонас снял несколько панорамных планов.

– Это для менеджера отеля. Вот же повезло счастливцу – впоследствии его заведение упомянут в путеводителях!

Кэшью при виде толпы всегда ощущала смущение.

– Скорее всего, он озабочен шумом и суматохой, которые могут спугнуть постояльцев.

– Шум и суматоха, не говоря уже о потасовках, – вот те краеугольные камни, на которых зиждется журналистика, Кэш. А ведь это наш выход, давайте же насладимся шумихой!

Они спустились к беснующейся толпе.

Пресса снимала экспедицию, Джонас снимал прессу. А еще он успевал демонстрировать избранные кадры на громадных плоских экранах. Каждый уникомп обладал крошечным экранчиком, который, по понятной причине, для публичных демонстраций не годился. Кроме того, там же, на экранчике, периодически возникали голографические портреты присутствующих. Однако мощности лазерного луча не хватало, и эти изображения трудно различались глазом, особенно при ярком освещении, поэтому визуальную информацию из памяти уникомпа приходилось отображать на громадном экране с помощью инфракрасного излучения. Технология производства плоских экранов была недорогой, и публичные экраны можно было увидеть повсюду, буквально на каждом шагу, в виде рулонов гибкой пленки с самоприлипающей изнанкой – разрежь с помощью ножниц и лепи к любой поверхности. Энтузиасты таскали с собой скрученные в рулон экраны как зонтик или трость. Широкая спина, обширное чрево или мощное бедро тоже могли стать импровизированными дисплеями.

Тем временем вопросы сыпались как из рога изобилия. Репорера из журнала «Порочный» интересовала тема отваги двух мужчин и одной женщины, которые собирались заточить себя на маленьком кораблике в течение двух недель. Джонас уточнил, что вместе с ними поплывут шестеро моряков, имеющих навыки в судовождении. Репортер кивнул и что-то быстро спросил через уникомп Кэшью.

– Без проблем, – ответила она, – я уверена, что мальчики будут блюсти себя.

– Джимайма Рейнольде, запрос Экстранет! – представилась высокая блондинка в первом ряду. Рядом с ней менял кассету в широкоугольной камере качок в майке цвета хаки. – Вы и в самом деле не собираетесь пользоваться навигационными подсказчиками?

Бейли держал паузу до тех пор, пока не удостоверился в том, что его лицо попало в кадр.

– Все правильно. Мы не будем слушать подсказок с орбиты – в этом-то и заключена соль нашего предприятия. Мы воспользуемся более древним опытом навигации, потому не берем с собой ни одного современного прибора. Вестибюль охватило волнение.

– Никакого подвоха, господа! Как доказательство верности нашим принципам, мы добровольно лишили себя помощи со стороны сети Экстранет, за исключением разве что компьютерной обработки математических данных. Чтобы предупредить следующие вопросы, отвечу заранее: у нас нет страховки, всю ответственность мы берем на себя!

И все же брифинг не прошел без сучка и задоринки. Тучного репортера из Экс-би-си замучила неистовая жара, и он бросил с нескрываемым раздражением:

– Для чего вам понадобилось стартовать с такого забытого Богом куска суши?

– Чтобы вам, шустрые парни, жизнь медом не казалась! Раздалось несколько сухих смешков – паром из Дакара не справлялся с объемом пассажирских перевозок, и местные рыбаки проявили похвальную инициативу. Проблема же состояла в том, что баркасы заливало водой, а запах рыбы не выветривался несколько суток.

– Да нет, – ухмыльнулся Бейли, – это шутка. На самом деле место старта связано с Варином и де Хайесом, которые отчалили отсюда пять столетий назад. Мы же лишь следуем заразительному примеру.

– Почему они стартовали отсюда? – поинтересовался другой журналист, связанный с «Экстра-миром».

– Узнай из глобальной сети, Владимир. Ведь ее можно забросить в любое время.

– В ее недрах навалом всякой дребедени, Бейли, и до черта навороченных средств для определения нужного материала. А сколько упакованной информации, попробуй-ка вырази все это собственными словами!.. Я же прошу одного: дай мне цитату, которую можно использовать. Ну как, по рукам?

– Идет. Большинство присутствующих здесь тоже хотят приобщиться к информации из первых уст. Вот вам сетебайт: МЫ СОЗДАЕМ ИСТОРИЮ ВНОВЬ. Предварительная информация или то, что считается ею в наши дни: Варин и де Хайес отправились в экспедицию по приказу французского короля Людовика Четырнадцатого. Остров Гори – крайняя западная точка Африки, и французы только что приобщили его к своим колониальным владениям, так что место старта – результат логического выбора.

– Хотите сказать, что их путешествие было как бы научной и увеселительной прогулкой, так, что ли?

– Да. Они взяли множество астрономических приборов, включая два телескопа. У нас на корабле имеются аналоги обоих.

– Вы еще не видели свой корабль. Почему?

– Из-за своего корабля. Он доставлен в Дакар, но экипаж отбуксирует его к острову только завтра. Для предварительных испытаний.

– Какой тип судна вы используете?

– Реконструкцию последнего парусного судна второго тысячелетия, любезно предоставленную САИМ – Сенегальской Ассоциацией истории мореплавания. Корабль со странным названием «Танцроуфт», собственно говоря, построен на два столетия позже, но старая посудина – это все равно старая посудина, верно?

– По закону на корабле должен быть мотор для непредвиденных ситуаций, – пояснил Джонас, – однако мы отказались от него, оставив только паруса. Экипаж – добровольцы из САИМ.

За скобками остался тот факт, что на шесть вакансий претендовало более двухсот человек, и во избежание кривотолков члены команды были избраны жеребьевкой.

– Куда вы намерены приплыть?

– В Гваделупу, – ответил Бейли, рассматривая карту Карибского моря.

Джонас установил уникомп в режим просмотра местных новостей.

– Прямо в то место, куда указывает красная стрелка.

– Вы уверены, что сможете плыть, ориентируясь по спутникам Юпитера?

– Джонас, – сладким голосом произнесла Кэшью, – расскажи всем о нашем пари.

Уши журналистов мгновенно встали торчком, ибо возник не только профессиональный, но и чисто человеческий интерес. Даже самый тупой мог бы сообразить, о чем идет речь. Джонас колебался, однако путей к отступлению у него не осталось.

– Я поставил на кон недельную получку, что в финале путешествия экспедиция отклонится не больше чем на сто ярдов от расчетной точки.

– Все слышали?! Теперь, Джонас, у пари есть независимые свидетели, – победоносно воскликнула Кэшью, после чего обратилась к уникомпу: – Скопируй финиш-координаты, чтобы они послужили доказательством моего выигрыша.

Глава 4

Второй Дом, 1936-я непрерывность

Города питались.

Они парили в глубине, под многокрасочным балдахином Второго Дома, засасывая мириады комочков протоплазмы, составляющих аэропланктон. Не только города, но и другие живые существа паслись на аэропланктонных пастбищах, тем самым привлекая внимание хищников.

В верхних слоях атмосферы, преобразуясь и выпуская драгоценный лифт-газ в воздух, дрейфовала ужасающих размеров личинка дижабля. Хотя она еще не достигла стадии интеллекта, врожденные инстинкты заставляли ее держаться поближе к пелене слоистых облаков и постоянно искать в зазорах между ними города – только они могли спасти личинку от хищных тварей, барражирующих в нижних слоях.

Намного ниже дрейфующей личинки Тихоня-Воспеватель Влажного Блеска, воспринимавший коллективную информацию от Наблюдателей-за-личинками, планировал провести утро в каком-нибудь укромном уголке. Внезапно унылый ритм его настроения кардинально изменился; он схватил свой ранец и пошел вниз.

Праздные горожане качались на волнах всплывающего города, как пробки, и Тихоня с ходу влился в уличную суматоху, бормоча приятным баритоном древнюю и слегка скабрезную Балладу Жизни. Он надеялся, что не опоздал, поскольку подобная возможность выпадала не часто.

По направлению к носу каждого города, смещенная от его центра к причалу или к правому борту, располагалась Арена Рождения – амфитеатр в виде перевернутого усеченного конуса. Теперь там собирались огромные толпы. Плоский центральный двор был окольцован сотнями концентрических кругов из привязных перил; Тихоня-Воспеватель обеспечил безопасное касание с помощью одного из вторичных (не связанных с манипулированием) щупалец.

Для общества, каждый член которого обладал почти нескончаемым долголетием, появление нового потенциального гражданина было сравнительно редким и важным событием. Наблюдатели-за-личинками, которые неусыпно сканировали верхние слои атмосферы, узнавали о каждом таком Прибытии, а транслируемое ими общее предупреждение заставляло бодрствующих граждан столпиться в месте рождения.

Именно такое событие привлекло внимание Тихони-Воспевателя и его товарищей. Вместе с тысячами других граждан Тихоня плавно качался в локальном завихрении, так как город двигался вдоль края облака со скоростью подгоняющего ветра. Подобно остальным, дижабль делал все возможное, чтобы первым откачнуться от вертикали в надежде увидеть приближающуюся личинку.

Намного выше, в разряженном воздухе тропосферы, неповоротливая личинка бесцельно кружилась в межзональном струйном потоке. Она представляла собой губчатую массу, заключенную в воздушный пузырь, который напоминал виноградную гроздь или морскую водоросль в разрезе. Личинка приближалась к концу третьей стадии развития, и в результате наступившего кризиса у нее пробудилось рудиментарное сознание. Как ответ на древние предначертания в виде незначительных изменений погоды, в пузыре спонтанно открылись мириады крошечных пор, выпускавших драгоценный водород. Медленно, но неумолимо, уже не личинка, а эмбрион дижабля спускался в глубины, где когда-то зародилась жизнь…

Жизненный цикл дижаблей был чрезвычайно сложен и, несмотря на миллиардолетние исследования, оставался плохо понятен для них самих. Основная причина невежества заключалась в том, что несколько ранних стадий развития протекали Двумя тысячами миль ниже, в бездне океана Второго Дома, на границе верхней фазы, где под невероятным давлением из газообразной смеси водорода и гелия получался жидкий водород. Об этих периодах собственного жизненного цикла дижаблям было известно немного – преимущественно из генетики и физиологии личинок и взрослых особей.

При размножении они пользовались стратегией трески, которая выметывает в море до полумиллиона икринок зараз, на чем ее заботы о потомстве кончаются. Т-стратегия – это производство огромного количества потенциальных эмбрионов и полное их игнорирование до тех пор, пока они не войдут в юношеский возраст.

Хотя у дижаблей и существовало приблизительное понятие о сексе, они начисто отрицали культурную роль полов, поскольку не существовало четкого разделения на сперму и яйцеклетки. Вместо этого дижаблем, созревшим для воспроизводства потомства – в течение шести суток через каждые восемьсот, за исключением тех моментов, когда происходило совместное возбуждение, – производились триллионы микроскопических половых клеток в крошечной упаковке генетического материала, каждая из которых содержала одну десятую генома полного дижабля. Как ни удивительно, такой фрагмент хранил примерно вдвое больше «информации», чем фенотип взрослого дижабля, но развитие взрослой особи происходило по линиям, весьма отличным от земных родословных. Так что даже в принципе не могло возникнуть нанополовой клетки, которая способна дать начало законченной особи.

Каждый город при движении оставлял за собой целую тучу нанополовых клеток, достаточно мелких, чтобы их могли унести местные ветры, как это происходило на Земле со спорами орхидейного грибка; достаточно плотных, чтобы утонуть, как это было уже однажды проделано при пробуждении города; и сжимающихся при погружении до тех пор – если, конечно, выживут, – пока не обретут нейтральную плавучесть на верхней фазовой границе. Как только нанополо-вые клетки (гаметы) завершали опасное погружение навстречу Слиянию, они начинали смешиваться с невообразимым разнообразием аэропланктона, а также с бесчисленными нано-гаметами других типов. Кое-какие из этих типов являлись порождениями Второго Дома, однако многие были импортированы еще из Первого Дома.

Каждое новое поколение организмов начинало свое существование в качестве пищи для личинок.

Именно на фазовой границе происходит чудо Слияния. Связанные вместе силами Ван дер Ваальса, наногаметы соединяются с помощью молекулярной геометрии в цепочки Фибоначчи[8] – сначала попарно (1 + 1); затем по трое, как отдельные наногаметы, прикрепленные к паре (1+2); затем по пять, как объединение пары и тройки (2+3); потом в цепочки из восьми (3+5), тринадцати (5+8), двадцати одной (8+13), тридцати четырех (13+21) и наконец в священное число Благоговения перед Душой Жизни – пятьдесят пять (21+34). Временные молекулярные маркеры, позднее удаляемые специальными энзимами, отмечают каждую цепочку для поддержки гарантированной последовательности Фибоначчи. Но на фазовой границе в бурлящем океане органики происходит множество ошибок. Некоторые из объединения наногамет не жизнеспособны, зато обеспечивают питание идеальным особям, составленным из 55 звеньев.

Каждая законченная цепочка гамет замыкается в кольцо, происходит оплодотворение и возникает циклозигота, способная расти и развиваться при настройке генома из пятидесяти пяти элементов. Сквозь кольцо наногамет прорастают две тонкие мягкие мембраны, в промежутке между которыми остается место, чтобы через осмотические поры втягивать в себя молекулы как нежизнеспособных, так и жизнеспособных, но не собравших полный набор наногамет. Эти странные молекулярные машины, по размеру немногим больше земных вирусов, заменяют первые стадии метаморфического существования Дижаблей. Каждая циклозигота включает в себя на равных правах части генетических кодов пятидесяти пяти отдельных взрослых особей.

Двойная мембрана циклозиготы – первый шаг на пути к газовому пузырю. В промежуток между жесткими мембранами молекулярная машина набирает из окружающего океана жидкий водород. Экзотермические реакции, протекающие в системе пищеварения циклозиготы, нагревают водород, что приводит к его расширению – циклозигота становится способной к подъему в плотном атмосферном океане Второго Дома. При стравливании избытка водорода, выходящего через клапанообразные питающие поры, циклозигота в состоянии – в случае необходимости – погрузиться.

В основном же ей приходится подниматься, и путь продвижения очень долог.

Вся прелесть этой системы заключалась в том, что она работала в любой среде. Взрослые дижабли могли плавать в верхней атмосфере с помощью газовых пузырей, наполненных водородом, а плотность воздуха на такой высоте была вдвое выше плотности водорода. Циклозиготы, помещенные в жидкий водород, не могли найти проще средства обрести плавучесть, чем заполнить свои внутренности горячим воздухом, чтобы подняться в более холодный и, следовательно, более плотный «воздух». За одним исключением – на фазовой границе «воздух» сменялся водородным океаном. Эволюционная физика проста и элегантна: даже там, где крошечный организм окружали менее плотные слои, принцип плавучести продолжал действовать по-прежнему.

Сколько же таких сложных генетик использовалось в первую очередь? Дижабли-ученые, возвращаясь к забытым преданиям Седой Старины, считали, что процесс соревнования за ресурсы примитивных молекулярных машин, заставляющих использовать все более и более сложные стратегии, сам по себе достаточно сложен. Так как достижение верхних пределов атмосферы планеты требовало значительной приспособляемости молекул, то эволюция кольца из наногамет и сопровождающей их значительно позднее двойной мембраны выдумывала самые разнообразные варианты, то и дело выбрасывая невероятные коленца. Ведь в каждой новой окружающей среде эволюция проходила по-своему. Это была игра по собственным правилам. Игра, каждый последующий уровень которой преобладал над предыдущим…

Развиваясь, дижабль из почти кристаллической циклозиготы переходил во вторую стадию, когда все колонии циклозигот всплывали и превращались в бесчисленное множество причудливых форм аэропланктона. Здесь не существовало никаких правил – существа одних и тех же видов принимали множество отчетливо различимых форм, в то время, как существа различных видов часто сходились на применении одних и тех же стратегий выживания. Терялась изящная математическая симметрия цепочек Фибоначчи, и тогда молекулярная структура дижабля переходила в область растущей сложности, где каждый процесс казался полностью случайным. Правда, только до тех пор, пока его не начинали рассматривать в совокупности.

Гроздья со сложной конфигурацией крошечных пузырьков упорно сражались с давящей темнотой, ощущая присутствие друг друга с помощью химии феромонов и выделений организма. Однако лишь некоторые из этих видов имели наследственность, достаточную, чтобы выстроить тела хищников, которые, естественно, переставали быть пищей. Некоторые становились паразитами-однодневками. И все же «срабатывала» только мизерная часть. Во взаимодействии физических законов и беззакония Ее Величества Случайности таинственно закладывались планы фундаментальных организмов Второго Дома.

Из аэропланктона формировался насыщенный бульон, который поддерживал бесконечно высокие формы жизни Второго Дома. Действительно, самые крупные организмы на планете – города – вибрировали, касаясь аэропланктона. Таким образом, дижабли населяли перевернутые тела бесчисленных триллионов своих мертвых потомков; об этом факте они подозревали, но изменить его не могли. Таков метод Т-стратегов, развивавших теорию незаботы о потомках, потому что тех было слишком много.

Из миллионов наногамет, порожденных взрослой особью, вероятно, лишь десяток достигнет фазовой границы, чтобы стать циклозиготой. Из миллиона циклозигот лишь одна превратится в аэропланктон. В среднем лишь две особи из миллиарда дижаблей в стадии аэропланктона сумеют достичь следующего этапа – превратиться в огромную высокоплавающую личинку, состоящую из колонии полностью развитых газовых пузырей. Из пяти личинок-эмбрионов только одна подойдет к началу преобразования четвертой стадии – обретения взрослости… с которой и начинаются настоящие испытания.

Младшие эмбрионы, находящиеся на третьей стадии метаморфозы, вырабатывали огромное количество лифт-газа и за сорок дней умудрялись поменять жуткое давление бездонного океана на разреженный воздух тропосферы выше верхнего уровня слоя облаков Второго Дома. К тому времени, как они попадали туда, их газовые пузыри превращались в регулярно наполняемые воздушные мешки. Находясь под лучами слабого дневного света, колония эмбрионов получала энергию непосредственно от Солнца, набиралась сил и видоизменялась. Ограниченные изменчивыми струями, которые разделяли атмосферные полосы, они парили в гуще конвекционных потоков и штормовых волн, чреватых бурными вихрями. Оберегающая их тропосфера подходила исключительно для влачения полувегетарианского существования. Там эмбрионы пребывали в относительной безопасности, хотя служили основным источником белка для любого голодного хищника. К примеру, во время длительного отрочества спокойствие эмбрионов нередко нарушали набеги отчаянных стай змеякул, способных дышать разреженным воздухом.

Публика (страстная, внимательная) могла видеть охваченного паникой эмбриона, спускающегося из тропосферы, который отчаянно пытался найти защиту от алчно рыщущих хищников. Рожденный эволюцией инстинкт влек дрожащее существо к городу, сулящему желанную безопасность, а мимолетные феромоны от скопления сексуально озабоченных взрослых настойчиво призывали его к Арене Рождения и упорядоченному пруду. Группа повитух встретила эмбриона на грандиозном помосте массового пилотажа и проводила вниз к ожидающим пластическим хирургам, успокоив своего подопечного хрюканьем и монотонным пением Поэмы Рождения. Они уже оценивали излишнюю массу тканей загадочного газового пузыря в надежде разглядеть Истинного Взрослого, который, согласно мифологии и обычаям, мог таиться в газовом пузыре.

Эмбрион закрепили в определенной позе, привязали толстыми канатами и наполовину погрузили в анестезирующий раствор, которым до краев был заполнен пруд Упорядочения. Пластические хирурги уже навострили подрезательные ножи.

Повитухи побрызгали жидкостью из пруда на дрожащее тело, чтобы операция прошла достаточно безболезненно. Воспевальщик вздрогнул, будто это по его конечностям пробежала симпатическая боль.

Удовлетворенные повитухи отступили в сторону, и пластические хирурги взялись за дело. Ассистенты-симбипьюты взяли образцы генетических кодов самых дальних пузырей, чтобы сравнить их с имеющимися записями и найти профили, которые потребуются городу в ближайшем будущем. Нежелательные пузыри были умело ампутированы хирургами. Процедура вырезания Истинного Взрослого – дело опыта и компромисса; эмбриону надлежало оставить, во-первых, поддерживающий урожай пузырей, во-вторых, оправданную генетическую структуру и, в-третьих, функционирующий мозговой орган. Не один многообещающий горожанин был разрушен из-за того, что пластические хирурги слишком много внимания уделяли генетически желательным комбинациям, удаляя пузыри, у которых недоставало физиологических кондиций. Так что в поисках приемлемых комбинаций большинству эмбрионов отбор было не пройти. Подобная стратегия поддерживала почти бессмертное население в пределах определенных границ.

Когда пруд Упорядочения из-за жидкостей, вытекающих из эмбриона, стал бесцветным, тело Воспевальщика, переполненное эмоциями, затрепетало. Отрезанные газовые пузыри повитухи отбуксировали прочь от пруда, а команда симбипьютов распределила мелкие части последа между собравшимися, которые с жадностью принялись их пожирать.

Когда Тихоне достался мокрый кусок полупереваренной плоти, потаенные инстинкты запульсировали от радости. Из множества ран безжалостно иссеченного эмбриона капало, а из нескольких хлестали фонтаны теперь уже не нужных ему жидкостей, которые в конечном счете стекали по коническим стенам амфитеатра, заполняя до краев Арену Рождения. Это возбуждающее зрелище заставляло присутствующих сотрясаться в оргии сексуального выделения. Пурга из наногамет заполняла амфитеатр настолько плотно, что временно все погрузилось в мутный свет. То была сцена необычайной красоты и апофеоза чувств, поскольку оставляла собравшихся дижаблей пресыщенными и опустошенными одновременно. Теснящаяся толпа дрожала, раскачивая прутья, привязанные к кольцу, и по ее рядам то и дело пробегала волна, вздымающая горожан с мест. Воспевалыцик понимал, что тем, кто уже находился на первом уровне спячки, трудно не впасть в обморок.

Пурга тем временем стала ослабевать. Публика, пребывающая после оргии в полудремотном состоянии, сумела распознать очертания подростка, который с честью вышел из кровавой битвы и омылся анестезирующим раствором и жидкостями собственного тела, содрав с себя толстую корку засохшей желтой крови.

Главный хирург отрезал несколько полос от куска удаленной плоти, сжевал их, походя обсудив со свитой из симбипьютов генетические и психологические показатели, после чего счел необходимым объявить, что упорядоченный только что младенец дижабля является как жизнеспособным, так и социально желаемым. Были получены ответы на два важнейших вопроса: является ли младенец нормальным и не отвергнет ли его общество. Чтобы подтвердить сказанное, повитухи поместили младенца в специально приготовленный садок-пузырь, заполненный «воздухом». Начались заживление ран и Четвертая Перемена… а также Испытания Жизни.

В специально выращенном для младенцев садке-пузыре пробуждалось сознание юных дижаблей. Сначала они не ощущали ничего, кроме преобладающей, всеохватывающей сырости, но шли дни, и юные дижабли обретали новые впечатления. Их сознание быстро развивалось, выбирая из перенасыщенной нервной системы те магистрали, которые придавали разуму младенца структуру, способную к расчету и обработке, а не те, что заведовали эмоциями… Восприимчивость обострилась во много раз, ибо магистрали специализировались по регистрации температуры, шероховатости, жесткости, холода, по определению краев, углов, пиков, структурных границ и градиентов ориентации. Постепенно новый мир ощущений обрел понятный пространственный порядок (слово «форма» явилось бы неправильным термином, ибо подразумевает только внешнюю сторону объектов).

Чувства юных дижаблей относительно распознавания молекул также перекраивались в ключе основных характеристик наиболее важных для жизни компонент – микромолекул и макромолекул, а поскольку учебный процесс был самонастраивающимся, то младенцы могли работать как со сложными структурами, так и с простыми образцами. Наблюдающие Психомеды убедились, что упорядоченный младенец подвергся устойчивому воздействию культурно значимых молекул – от лифт-газа до набора социально значимых феромонов: группового образования наногамет, бормотания Тайного совещания и девяти уровней спячки.

Только после этого Психомеды инициировали расширение диапазона чувств у младенца. Вначале слух, поскольку перегруженные нервной тканью мембраны истончились и стали ощущать внешние колебания, которые передавались от изолирующих стенок садка-пузыря. Потом зрение, ибо фотохимия внутренней части садка-пузыря была изменена Психомедами так, чтобы влажные поверхности сияли всеми цветами радуги – вернее, всеми цветами тумана. Линзы глаз дижабля состоят из редкого вещества: водяного льда, поэтому воспринимают световые волны только такой длины, которые распространяются в прозрачной воде.

В дальнейшем будет инициировано еще одно чувство, однако сперва юный дижабль должен оказаться пригодным для взрослой жизни. Это чувство называлось зрелостью.

Недавно сформировавшееся чувство молекулярного «вкуса» внезапно проинформировало новорожденного, что состав жидкости, просачивающейся в садок-пузырь сквозь стенки-перепонки, изменился и постепенно насыщается солями металлов. Теперь его метаболизм должен был выработать новый механизм, чтобы младенец мог иметь дело с веществами, необходимыми для жизни, но которые, накапливаясь в тканях сверх нормы, становились смертельными ядами.

Выработает ли?..

Ура, этот упорядоченный дижабль явно был функционален! Его ткани создали запечатанную полость возле участка тела с тонкой кожей! Мало того, электролитические реакции заставляли организм малыша кровоточить лифт-газом и одновременно выращивать кристаллическую матрицу, распределяя атомы металлов по атомным номерам. Те химические элементы, которые по каким-либо причинам были нежелательны, выделялись в виде хлопьев. Как правило, бродячие мусорщики на колесах подбирали любые обнаруженные хлопья и сохраняли их, если те были нужны. В противном случае хлопья выбрасывали за пределы города. Они погружались в вечную темноту, и если им повезло быть поглощенными аэропланктоном или циклозиготами, то преобразовывались кислотами и щелочами обратно в соли, а уж если не повезло, то продолжали падать в течение сотен тысяч лет к ядру планеты.

Психомеды были довольны: в полости образовались монокристаллические формы толщиной в волосок, сцепленные в совокупность некоей трехмерной структуры. Как только завершилось образование первого симбипьюта, тонкая кожа полости тела младенца лопнула и вывернулась наизнанку. Мускульный спазм отторг симбипьютный механико-химический плод-конструкцию, и тот выпал на дно садка-пузыря. К сожалению, он был неважно сконструирован, и поначалу даже возникло сомнение, сможет ли плод функционировать, однако в конце концов лежащий в теплой влажной грязи симбипьют принялся поглощать электромагнитную энергию, поступающую от фотоактивных стен.

Накопив достаточно энергии, малыш самоактивировался. А отторгнутый им механизм неуклюже, но с большим усердием направился к светочувствительной области садка-пузыря и принялся пробивать туннель сквозь стенку.

Снаружи уже собралась небольшая толпа дижаблей – будущее сообщество юных (сквод) или объединенная социоэкономическая группа. Они слышали сильное, неконтролируемое излучение скварков юного разума, и их возбуждение нарастало, поскольку новый гражданин удачно преодолел каждый из пятидесяти пяти традиционных уровней сознания и тридцати четырех пиков чувствительности.

В стенке появилось маленькое отверстие, и из него в мутный дневной свет Второго Дома вывалилась недавно отторгнутая конструкция.

Первый симбипьют младенца.

Потом появятся еще много отторгнутых механизмов куда лучше этого; у них будет различный дизайн, определяемый культурно-химической обратной связью, главную роль в которой играют феромоны. Если дижабль не научится отторгать поглощенные металлы, он погибает. Таким образом, способность дижаблей к отторжению развивалась вместе с эволюцией их самих, начиная с самых первых протодижаблей. Со временем процесс отторжения все больше и больше совершенствовался. От простых хлопьев до растущих подобно опухолям рудиментов в виде иголок, лезвий, дробилок… Он становился все сложнее и сложнее и в конце концов привел к появлению широкого ассортимента симбипьютных машин, без которых культура дижаблей уже не могла обойтись.

Да, существовало множество вариантов симбипьютов. Они не считались организмами, поскольку гены, философия и культура дижаблей утверждали, что симбипьюты принадлежат к жизнеспособным механическим «конструкциям». Вот только не существовало того, кто их намеренно конструировал. Являются ли симбипьюты формой жизни? Рассуждать было бессмысленно, и этот вопрос дижабли никогда всерьез не рассматривали. Симбипьютные механизмы есть не более и не менее, чем симбипьютные механизмы: металлические предметы сложной конфигурации, автономные, приспособляемые и, без сомнения, обладающие таким же сознанием, как дижабли.

Те, в свою очередь, сознавали, что разум симбипьютов равен их собственному, так как могли связаться с ними с помощью скварковой телепатии. Однако чувства симбипьютов отличались от чувств дижаблей; они были более острыми и более «цифровыми», дискретными, а не непрерывными, комбинаторными, а не топологически-аналитическими. Философы от обоих макросообществ – органических и симбиометаллических – высказывали предположения, что в результате «перехода» от органического разума к селектронному могли быть утеряны тонкие полутона. Многие дижабли уверены, например, что ни один симбипьют не способен адекватно оценить исключительные страдания Песни Смерти. В свою очередь, симбипьюты полагают, что мозг дижабля не в состоянии отозваться на красоту корректно разработанной алгоритмической топографии.

Проделанный симбипьютом туннель позволил внешнему воздуху проникнуть в садок-пузырь.

Внезапный приток воздуха способствовал возникновению двух эффектов. Садок раскрылся, как цветок из шести сегментов, которые вывернулись наизнанку, образовав сжатое кольцо. Пробудившееся сознание юного дижабля получило представление и о входящих кварковых волновых пакетах, и о полезности их рассеяния. Мало того, в одно мгновение оно навсегда запомнило импульс своего сквода. Структуры мышления взрослых были загружены в готовую для восприятия память. В отличие от симбипьютов, чей сконструированный цифровой мозг способен загружаться только жестко определенными операционными кодами, это была сравнительно мягкая загрузка. Приблизительное описание структур, нюансы поступающей по нервным путям информации, нечетко оформленные шаблоны поведения, которые будут уточнены по мере накопления опыта… Именно так младенец рос. Он переставал быть неразумным существом, становясь юношей и гражданином.

Разум сквода мог объединяться и становиться общим.

Первую четверть миллиона лет групповой разум исследует себя в порядке эксперимента, приспосабливаясь к новым членам. Когда позднее разум разделяется, юноша-гражданин продолжает нести в памяти смутные воспоминания периода перед собственным рождением, мягко загруженные в него другими членами сквода. Самым важным из них является регистрация собственной тождественности, неизгладимая коллективная память Начала – Исход из садка-пузыря истинного гражданина с симбипьютной конструкцией в качестве доказательства. Как изменялось его тело, обретая взрослую форму, так развивался и его разум, питаемый ярчайшими впечатлениями об Исходе.

Сквод исследовал вновь прибывшего и счел, что тот может стать равноценной заменой Пикантному Капризу. Каприз – какая тяжкая потеря! – взорвался от прямого попадания молнии, когда наблюдал во время рискованной кругосветки Запрещенные Штормы в Завихрении. На опасный эксперимент пошли из-за необычного сезона сильнейших Ураганов в южной полосе Экваториального Пояса, но, оглядываясь назад, можно сказать, что городом был сделан не-удачный выбор.