Без названия

- Это понятно. Но зачем нужно было допрашивать его, предварительно раздев догола? - Серж громко расхохотался.

- Возможно, комиссар придерживался собственных методов сыска.

- Ах, бедный барон! - с наигранным сожалением изрек Серж. - Он и не представлял, какую кашу заварит этими играми! "О спорт! Ты справедливость! Ты указываешь прямые, честные пути, которые ищут люди для достижения целей, поставленных в жизни!" - высокопарно продекламировал он строфы из кубертеновской "Оды спорту". - Святая наивность! Полицейские и допинги: целые армии полицейских и целые полчища ученых поставщиков отравы, сжигающей жизнь! Политические демарши из-за двух-трех сопляков, чьей-то недоброй волей объявленных "суперменами!" Закулисные торги с теми же юнцами за право называться "людьми Адидаса" или "людьми Пумы"! Вот что такое Олимпийские игры.

- Узнаю знакомые нотки...

- Какие еще там нотки? - не понял Серж.

- Тебе осталось лишь выкрикнуть - долой Игры! Как некоторые из ваших собратьев по перу.

- Ты меня знаешь, - пошел на попятную Серж. - Предложение греков проводить Олимпийские игры лишь в Олимпии - заслуживает поддержки. Эти сотни миллионов долларов, марок, иен, песо, выбрасываемые каждое четырехлетие на строительство стадионов и крыш над ними, которые, поблистав две недели, превратятся в египетские пирамиды современности, разве не свидетельствуют они о неуемном махровом национализме?

- Ты путаешь божий дар с яичницей. Представь себе, что раз в четыре года мы встречались бы в Греции, сидели бы в ложе прессы на тех же местах и смотрели на те же беговые дорожки, бассейн, велотрек. И, возможно, никогда не увидели бы Мельбурна и Токио, Рима и Монреаля, не узнали бы, чем живут австралийцы и японцы, мексиканцы и итальянцы...

- Ну, спортсмену-то один черт, ибо ему удается выступить на Играх раз в жизни, так что он так или иначе не видит всего названного!

- У спортсмена навсегда остается в сердце страна, где он выступал. И тут уж неважно - будет это Греция или Канада. Важно другое: хозяева олимпиады как бы приглашают к себе в гости целый мир и стараются блеснуть приязнью, гостеприимством, показать себя с наилучшей стороны...

- Вот-вот, - перебил меня Серж, - мы возвращаемся к тем самым миллионам, что выбрасывают коту под хвост. Пустующие стадионы, приносящие убытки, бассейны, на которых пытаются смастерить хлипкие подмостки для шоу, и раздражение налогоплательщиков, - им-то еще долго приходится оплачивать блистательное безумство, называемое Олимпийскими играми!

- Ты по-своему прав. Но это уже из другой оперы. Ибо если я начну развивать свою мысль дальше, ты обвинишь меня в "красной пропаганде"... Могу пообещать тебе одно: когда, спустя четыре года, мы встретимся в Москве или в Киеве, ты поймешь, что наши стадионы и бассейны никогда не застынут безжизненными пирамидами.

- У меня пересохло в горле, - оборвал тему Серж и крикнул: - Бармен!

- Слушаю, сэр, - сказал бармен, похожий на бывшего боксера.

- Два виски. Двойных!

- Одно двойное виски, - поправил я.

Бармен принес бокал и спросил:

- Я не ослышался: вы произнесли - Киев?

- Какого черта... - начал было Серж, но я жестом остановил его.

- Да, я - киевлянин.

- То я радый вас витаты на канадський земли! - на чистом украинском языке приветствовал меня бармен.

- Щиро дякую! - отвечал я. - Вы давно в Канади?

- Майже усе життя. Сорок рокив, як одын день... Я з Львивщины...

- О чем это вы? - поинтересовался Серж, нетерпеливо поигрывая бокалом с виски.

- Земляка встретил, - ответил я и кивнул бармену: мол, еще будет время потолковать (знал, как они, покинувшие родину, тянутся к нам, их все интересует, любая мелочь доводит до слез, - таким нельзя отказывать в разговоре, как голодному - в куске хлеба...).

- Так тебе эта сплетня про западного немца не нужна? - спросил Серж после приличного глотка "Баллантайна". - Запущу ее на Франс Пресс, может, кто купит...

- Слишком много чести для обыкновенного задиры, - сказал я, а сам подумал, что завтра буду с Крэнстоном, мы вдоволь наговоримся о плавании, у меня соберется великолепный материал, и я выдам его в тот день, когда Джон Крэнстон потрясет мир. Похлопав Казанкини по плечу, многозначительно пообещал: - Придет время, расскажу тебе кое-что поинтересней, чем эта история с незадачливым репортером. Франс Пресс будет в восторге, Серж!

- Я вечно теряюсь: шутишь ты или говоришь всерьез. - Заблестевшими от выпитого глазами он уставился на меня.

- Всерьез. И ты эту новость узнаешь раньше других. Ведь мы же с тобой не конкуренты! - закончил я привычной фразой, которая была у нас с Сержем в ходу.

- С меня виски! - обрадовался Казанкини.

- Все, Серж, финиш.

3

Корпуса Монреальского университета взгромоздились на самый верх Холма. Сейчас они были пусты, лишь в трех разновысоких - от трех до тринадцати этажей - серых бетонных коробках жили гости олимпиады. Из окна, выходившего прямо туда, где останавливался олимпийский транспорт - ярко раскрашенные автобусы, - я увидел парашютиста в черном, лихо сдвинутом набекрень берете, поигрывавшего автоматической винтовкой. Улица словно вымерла - разве что изредка простучат женские каблучки. Бесцветное солнце поднималось где-то за островом Нотр-Дам, прикрывавшим порт. Вопреки обещаниям организаторов олимпиады, погода в Монреале, что ни день, ломала прогнозы: когда должен был хлестать дождь, светило жаркое солнце и мы изнывали от липкой жары; дождь же начинался в самое неподходящее время. Вчера, выйдя из Центра де Жарден, я за те короткие минуты, пока искал такси, успел вымокнуть до нитки...

В студенческой комнатке, заменявшей гостиничный номер, не развернуться: с трудом сделал зарядку, потом побрился и, накинув халат, отправился принимать душ.

Когда вернулся, то услышал нетерпеливые гудки и поспешил к окну, помахал Крзнстону рукой. Быстро оделся, подхватил сложенный еще с вечера "адидас" и, не дожидаясь лифта, сбежал с пятого этажа.

- Хелло, Олег! - Джон был в белых джинсах и белом тонком шерстяном свитере, красиво оттенявшем его смуглое лицо. - Можно в путь?

Я кивнул.

Машина, как застоявшаяся борзая, рванулась вперед, и пружины заскрипели под тяжестью наших тел.

Крэнстон включил приемник, симфоджаз убаюкивал.

Я подумал, что, где бы человек ни был, он всегда вспоминает дом. Мне привиделась Конча-Заспа, где среди вековых сосен есть упругая лужайка и тихая, сонная вода, в которую глядятся старые ветлы...

- Вчера звонила мать, - прервал молчание Джон. - Смешные они, матери, не правда ли? Сыну уже четверть века стукнуло, а она - нет, ты только представь! - беспокоится: не забываю ли я вытирать голову насухо, когда выхожу из бассейна. Я в детстве легко простужался, наверное, сказалось то, что родился на севере, в Дарвине, а в пятьдесят седьмом родители переехали в Мельбурн - на юг. А в Мельбурне, известное депо, погода пять раз на день меняется, особенно когда из Антарктиды подует... Мать что-то беспокоит. Словно предчувствует... - Он резко, на полуслове, умолк.

- Что предчувствует? - не удержался я.

- Нет, нет, это я так, - поспешил Крэнстон.

Наконец машина выкатила из леса к озеру, уходящему вдаль, противоположный берег терялся в дымке.

- Приехали! - сказал Крэнстон.

Легкий деревянный домик с одной стеной сплошь из стекла был приподнят на сваях достаточно высоко, чтобы под ним свободно поместилась белая, с голубой стрелой по борту и смешной мордашкой медвежонка-гризли на носу нестандартная яхта. К даче вела тропинка, посыпанная желтым песком. Озеро поблескивало в ослепительных лучах июльского солнца мириадами крошечных зеркал; лес был негуст, и солнце свободно бродило по опушкам, усеянным мелкими луговыми цветами. Круто срезанная крыша домика опускалась с другой стороны до самой земли, создавая таким образом возможность разместить две крошечные комнатушки на втором этаже.

Ни одна живая душа не приветствовала наше появление.

- Олег, помоги-ка. - Джонни ткнул мне в руки картонный ящик, сверху положил другой - поменьше, а увенчал эту пирамиду моим собственным "адидасом" - сумку пришлось придерживать подбородком, чтобы не свалилась.

- Ты бы еще сам наверх взгромоздился, - ругнулся я. - Куда топать?

- Иди за мной! - Крэнстон, неся по сумке в каждой руке, показывал дорогу. Поднявшись на пять ступенек, он остановился у двери. Щелкнул замок, и мы вошли в залитую солнцем просторную гостиную, занимавшую весь первый этаж.

- Клади на пол, - разрешил Крэнстон.

- Сними хотя бы сумку, иначе я разобью фотоаппарат.

- Сейчас помогу, - пообещал Крэнстон, но почему-то не спешил.

- Джонни, это тебе дорого обойдется! - вскричал я нетерпеливо.

- Сейчас, сейчас, - повторил он. Я повернулся к нему и увидел, что Крэнстон, притихший, какой-то потерянный, замер посреди комнаты с листком бумаги в руках, губы его беззвучно шевелились.

- Ты что, получил "черную метку"? - попробовал я пошутить, но слова повисли в воздухе.

Я опустился на корточки, поставил ящики на пол и с трудом вытащил пальцы из-под груза.

Молчание затягивалось, но я понял, что Крэнстона трогать нельзя: судя по всему, известие поразило его.

- От Джейн, - сказал наконец он. - Ее не будет. Ни сегодня, ни завтра...

- Твоя девушка?

- Невеста. После Игр я собираюсь жениться.

- С ней что-то стряслось?

- Пустяки. - Джон старался улыбнуться, но губы его только жалко искривились. - О'кей, Олег, что ни делается, говорят, - к лучшему. Хвала Джейн и за то, что она предоставила папашину дачу в наше распоряжение. Чтоб не возвращаться к этой теме, скажу: мы любим друг друга, это серьезно, но отец Джейн против. Решительно против нашего брака.

- Плевать! Не хочет и не надо, жить-то вам, - легкомысленно попробовал я успокоить Джона Крэнстона.

- У нас все много сложнее, Олег. Джейн - единственная дочь мистера Префонтейна. Он полагает, что я не гожусь на роль распорядителя его долларами, а они - рано ли, поздно ли, но по наследству перейдут к Джейн... - Говоря это, Крэнстон быстро и ловко сновал по комнате, расставлял и рассовывал привезенное; туго набил холодильник банками с пивом, кока-колой, пакетами с провизией. Несомненно, Джону здесь был знаком каждый закоулок до мелочей.

- Конец, - сказал Джон, захлопывая холодильник. Он собрал картонные ящики и сунул их в черную пасть камина. - Сейчас одиннадцать с небольшим. До двух можем выкупаться и приготовить яхту. В два - обедаем, еще два часа - на сон, а после походим под парусами. Тебя устраивает такой распорядок?

- Я - твой гость.

- Ты не просто гость, Олег. Я бесконечно рад, что ты приехал. Мне просто необходимо выговориться. Поэтому, если у тебя есть другие предложения, я готов сделать так, как ты захочешь.

- Я в твоем распоряжении.

- Спасибо, дружище. Большего я не мог и желать. Тогда за дело. Комнаты наверху, занимай любую. Переодевайся и - на воздух.

Лето и тишина царили вокруг. Здешняя природа напоминала мне нашу, киевскую. Сосны, желтые брызги лютиков в изумрудной густой траве и жизнерадостные кулички на песчаной отмели, глубоко вдавшейся в озеро.

- Сначала выкатим яхту, о'кей? - нетерпеливо предложил Крэнстон.

Это была пятиметровая килевая яхта типа "М", давно уже лишенная спортивного "гражданства". Она покоилась на тележке с автомобильными шинами. Мы впряглись с Крэнстоном, тележка неожиданно легко подалась и покатилась с едва заметного откоса. Мы зашли в озеро почти по пояс, прохладная вода бросила в дрожь, и мы в один голос воскликнули:

- Холодище!

Оттого, что вырвалось это у нас одновременно, и что холод не сковал, а только родил желание двигаться, работать, что жарко светило солнце над головой, и тишина вливала в сердца умиротворяющий покой, и еще от тысячи причин, до которых вовек не доискаться, нам стало до невозможности хорошо, и, поняв это, мы дружно улыбнулись.

- А хороша жизнь, Олег! - воскликнул Джон.

- Прекрасна! - подтвердил я.

Яхта закачалась на волнах, мы откатили на берег тележку, Джон сходил за мачтой. Пока я устанавливал легкое золотистое тиковое дерево в паз и натягивал растяжки, Джон принес белое парусиновое полотнище. Яхта была в приличном состоянии. Она выглядела живым существом, и я словно уловил биение ее нетерпеливого сердца (впрочем, это, по-видимому, тихо стучала волна о борт).

- Эх, сейчас бы ветерок! - размечтался я.

- Не дрейфь! - обнадежил Крэнстон. - На Лунном озере ветер начинается ровно в шесть, едва солнце опустится за гору.

- Рыба здесь водится?

- Сколько душе угодно! Кстати, спиннинги - в широком выборе у тебя в комнате, - предупреждая мой вопрос, сказал Джон. - Я не любитель этого дела, признаю лишь подводную охоту. У себя дома, в Австралии, это для меня - первое развлечение.

- И на акул охотился?

- На акул - нет. Акул у нас расстреливают из автоматов сверху, с лодок и катеров. На барракуд - да. Это - достойный соперник.

- Ладно, так уж и быть, поспиннингую один. Теперь можно позагорать...

Мы блаженствовали на раскаленном песке. Приятная истома овладела нами, лень было даже разговаривать. Я вспомнил, как мы познакомились.

Это произошло в Мехико-сити, в шестьдесят восьмом, на последней моей олимпиаде.

Да, это была моя третья олимпиада - после Рима и Токио, - и я подумывал о золотой медали. Тренировался без отпуска и выходных. Ольга Федоровна, тренер, как-то сказала, не то осуждая, не то жалея: "Ты сам себе хозяин, Олег. Знаю, что ты сделаешь по-своему, даже если я откажусь в знак протеста тренировать тебя. Но попомни мое слово: ты делаешь непоправимую ошибку - такой нагрузки не выдержал бы даже Геракл".

Что мне до Геракла, если я весь, как бутылка шампанского газами, был полон честолюбивым желанием добиться успеха, чего бы это мне ни стоило. Пусть тогда мало кто верил в меня - достаточно того, что я верил в собственные силы.

Меня попросили из сборной еще в январе, после того, как я не поехал в Цахкадзор на лыжный сбор. Хотя, честно говоря, никаких претензий у меня не было: если человек не понимает, что его век в спорте кончился, кто-то должен открыть ему на это глаза. Другой вопрос, что можно это было сделать мягче. Со мной же поступили круто, уповая, видать, на мой спортивный характер и волю. В один прекрасный день я получил письмо из федерации: "Уважаемый Олег Иванович! Плавательная общественность ценит Ваш вклад в дело развития отечественного плавания... Ваши заслуги... рекорды и победы... Вашу эстафету подхватила талантливая молодежь... мы всегда рады будем Вас видеть почетным гостем...".

"Почетный гость"... Эти слова разозлили меня, и уже в апреле в соревнованиях на приз "Комсомольской правды" я выиграл весь вольный стиль да еще с двумя рекордами Европы. Не стоило тогда давать волю чувствам, это я уяснил позже, в Мехико, когда меня, как ни просился, как ни отговаривался, что не потяну эстафету, что должен плыть только двести метров, - старший уговорил-таки. Эстафета меня доконала, и в финале я был последним...

Впрочем, тогда утром, разминаясь в тренировочном, тесном и маленьком, бассейне в олимпийской деревне, я еще не знал, что ждет меня вечером. Я просто озверел, когда кто-то торпедой врезался в меня, и едва не бросился в драку.

- Вы мне мешаете, - спокойно отозвался на мою тираду незнакомый спортсмен с щегольскими черными усиками. - У меня вечером - финал.

- Смею вас заверить, сэр, - едва переводя дух от негодования, процедил я, - у меня тоже - финал.

- О, рад с вами познакомиться! Джонни Крэнстон. Австралия. - Губы парня расползлись в приветливой улыбке.

- Романько Олег, СССР, - сказал я, чувствуя, как укладывается спать моя злость.

- Желаю вам успеха, Олег!

- Ни пуха ни пера, Джон!

Он с недоумением посмотрел на меня, видно, мой перевод русской пословицы на английский показался ему какой-то абракадаброй, но переспрашивать не стал.

Крэнстон первым (и, кажется, последним, кто сделал это в тот вечер) подошел ко мне, когда, раздавленный неудачей, я сидел на полу в душевой, вода хлестала по голове, потоки ее смывали мои слезы.