Из любви к искусству

Он указал на надпись.

– А то кому же! – откликнулся Перельман. – И нечего извиняться, майор. Национальность, знаете ли, не выбирают. По слухам, мои соотечественники две тысячи лет назад продали Христа, зато ваши – вот, – он обвел широким жестом разгромленный музей. – Право, не знаю, что лучше.

– Да уж, – со вздохом сказал Круглов. – Что есть, того не отнимешь. А пентаграмма эта, – он указал на дверь, – это что же, сатанисты?

– А вот это вам виднее, – ответил Перельман. – Я школьный учитель истории, а не специалист по запрещенным сектам. Хотя, на мой взгляд, это обыкновенные хулиганы, не знающие, на что выплеснуть свою энергию. Ну какой, к чертям собачьим, у нас на Москве-реке может быть сатанизм? Впрочем, повторяю, я не специалист. Одно вам скажу: устал я от всего этого как собака. Детишек понять можно, они развлекаются в меру своей убогой фантазии.., тем более что и некоторые взрослые от них недалеко ушли. Ну а мне надоело. Записочки эти, угрозы, звонки телефонные… Дня здесь больше не проработаю, пропади оно все пропадом. И вообще, похоже на то, что пора мне собираться на историческую родину.

Мать звонит через день, рыдает в трубку: приезжай, сынок, убьют они тебя там… А я все характер доказывал. Вот и доказал, человека из-за меня убили, мерзавцы…

– Вам угрожали? – насторожился Круглов.

– А вы встречали еврея, которому ни разу в жизни не угрожали? – с горечью спросил Перельман. – Лично мне не приходилось.

– Может быть, у вас сохранились записки с угрозами?

– Я что, похож на мазохиста? – язвительно осведомился Перельман. – Разумеется, всю эту мерзость я без промедления отправлял в мусоропровод. Я ведь не собирался обращаться по поводу этих угроз в милицию. Я сам могу за себя постоять, знаете ли… И потом, несерьезно это все: записочки, пентаграммочки, свастики разные… То есть это я думал, что несерьезно, – поспешно поправился он. – А оно вон как обернулось…

– Да, – согласился майор, – хуже некуда. А что писали-то?

– А что в таких случаях пишут? Оскорбления, брань, угрозы… Повторяю, я был уверен, что это просто чьи-то идиотские развлечения. Да я, если хотите знать, и сейчас в этом уверен… Знаете, иногда они свои, с позволения сказать, послания подписывали. Причем всякий раз по-разному: то российскими патриотами назовутся, то детьми Сатаны.., причем Сатана у них, заметьте, пишется через "о" – «СатОна»… А как-то раз, вообразите себе, подписались «воинами ислама»… А почерк при этом один и тот же, и даже орфографические ошибки одинаковые. Ну что я должен был подумать? Резвятся подростки, некоторых политиков наслушавшись, газет начитавшись да насмотревшись нашего родного телевидения. Вот и дорезвились.

– Да уж, – сказал Круглов и попробовал выдернуть штык, которым была пришпилена сова. Штык оказался вбитым в фанерный планшет прочно, на совесть, и сидел мертво, как на резьбе. От совы исходил сухой пыльный запах.

К обратной стороне перевернутой деревянной подставки, на которой сидела несчастная птица, была приклеена потемневшая медная пластинка с гравировкой. «Мастер Гуляев, – с трудом разобрал мелкий шрифт майор, – Москва, 1937 г.» – Вы говорили, вам угрожали по телефону, – продолжал он, отводя взгляд от злосчастной совы, которую сегодня ночью убили во второй раз. – Расскажите об этом.

– Да нечего особенно рассказывать, – развел руками учитель. – Ну, звонили пару раз ко мне домой… Раз пять, если быть точным. Ну, повесить обещали, яйца оторвать.., извините за подробности.., даже, простите, изнасиловать. Голоса разные, но все принадлежат соплякам не старше семнадцати лет, в этом я уверен. Пробормочут какую-нибудь пакость замогильным голосом, фыркнут и повесят трубку… Неприятно, конечно, но кто воспринимает такие вещи всерьез?

– А по голосу вы никого из своих учеников не узнали? – спросил майор.

– Вас интересует, подозреваю ли я кого-нибудь конкретно? – уточнил Перельман. – Увы! Если бы я кого-то опознал по голосу или каким-либо иным способом, я давным-давно оборвал бы сопляку уши и сделал бы это так основательно, что у него разом вылетела бы из головы вся эта сатанинско-исламская дурь.

Уверяю вас, для меня это не составило бы труда.

Круглов оценивающе посмотрел на Перельмана и понял, что это правда. Очки с сильными линзами создавали иллюзию беззащитности, но плечи у историка были прямыми и широкими, шея напоминала ошкуренное бревно, на груди можно было при желании ровнять гвозди, а рукава серого поношенного пиджака туго облегали довольно внушительные бицепсы. Кроме того, учитель явно был неглуп и, что называется, не робкого десятка – по крайней мере, держался он вполне достойно, хотя неожиданный переход хулиганствующих малолеток от телефонных угроз и дурацких записочек к погромам и убийствам наверняка должен был произвести на него самое угнетающее впечатление.

– Знаете, – снова заговорил Перельман, – мне не хотелось бы.., э-э-э.., возводить напраслину на кого бы то ни было.., тем более на своих учеников, но дело обернулось неожиданной стороной… Все это слишком серьезно – убийство и вообще… У нас в школе есть определенный контингент.., буквально несколько человек… Вам ведь знакома эта молодежная мода – бриться наголо?

Майор кивнул.

– Ну вот… То есть я не думаю, конечно, что это настоящие скинхеды, но чем черт не шутит?

– Кто? – переспросил майор. Слово было какое-то знакомое, но он никак не мог припомнить, где слышал его раньше.

– Скинхеды, – повторил Перельман. – Бритоголовые. В буквальном переводе с английского – «кожаные головы». Я где-то читал, что наци и сатанисты бреют себе черепа, и вот теперь подумал, что…

– М-да, – недовольно проворчал майор. – Уф-ф-ф… Чертовски неприятная история. Терпеть не могу работать с подростками.

– Очень хорошо вас понимаю, – подхватил Перельман. – Они как инопланетяне: своя система ценностей, свой кодекс чести, круговая порука и полная уверенность в том, что все взрослые – просто банда самодовольных идиотов. А каждый из них, само собой, непризнанный гений…

– А вы не очень-то их любите, – заметил майор.

– Поработайте в школе, – предложил Перельман. – Я уж не говорю :

– годик, но хотя бы месячишко. Уверяю вас, майор, таких испытаний не выдержит никакая любовь. Разве что родительская, да и то… Я вот что подумал, майор: если это бритье голов – не просто дань моде, то за этими мальчишками наверняка стоит кто-нибудь постарше. Этакий гуру – идеолог, преследующий какие-то свои цели.

– Несомненно, – сказал майор. – Если это так, то мы его найдем и непременно возьмем. А знаете, что я думаю? Я думаю вот что: ну почему все время получается, что обыкновенные уголовники работают с подростками гораздо успешнее, чем наши дипломированные педагоги? И общий язык они находят, и общие интересы…

– Бросьте, майор, – скривившись, как от кислого, ответил Перельман. – Не надо заводить эту песню, она устарела. По идее, в ответ на ваш вопрос я должен покраснеть, потупиться и начать оправдываться и разводить руками: упустили, проморгали, виноваты и обещаем исправиться… Черта с два! Вот я им говорю: ученье – свет, а неученье, соответственно, тьма. А они видят, что учитель Перельман живет в двухкомнатной «хрущобе» и ездит на двадцатилетнем ушастом «запорожце», от которого ржавчина отваливается уже не чешуйками, а целыми пластами. Я в дождь за руль не сажусь, потому что днище дырявое и ноги сразу же по колено промокают… А спекулянт с рынка катается на новенькой «БМВ», курит «Парламент» и спит с манекенщицами, имея незаконченное среднее образование. Потом приходите вы и говорите им: не укради и, самое главное, не убий. А они вам в ответ: а посмотрите вокруг! Кому на Руси жить хорошо? Учителю? Майору милиции? Нет, конечно, если учитель и майор берут взятки, то живется им хорошо, хотя и недолго… А, да что там! Извините, майор. Просто накипело.

Он махнул рукой и принялся бесцельно бродить по разгромленному музею, поднимая и тут же роняя обратно на пол искалеченные экспонаты.

– Да, – вздохнул Круглов, – вы правы… Красиво жить не запретишь, а честно – не заставишь. Скажите, а фамилии этих ваших бритоголовых вы можете перечислить?

– Не уверен, что упомню всех, – ответил Перельман, рассеянно вертя в руках заметно побитую молью серую буденовку с нашитой на лоб голубой кавалерийской звездой. – Впрочем, записывайте. Если я кого-то забуду, вам наверняка помогут мои коллеги…

Он продиктовал с полдюжины фамилий, которые майор тщательно записал в свой блокнот. Это было уже что-то. Круглов не сомневался, что, если здешние скинхеды причастны к нападению на школу, их не составит особого труда расколоть. Сторож был убит явно впопыхах, с перепугу: его просто колотили фомкой по голове, пока он не перестал шевелиться. На хладнокровное умышленное убийство это похоже не было, а значит, убийцы в данный момент сидели по домам, трясясь от ужаса и в сотый раз проверяя свою одежду на наличие кровавых пятен. «Черт с ними, с пятнами, – подумал майор. – Обойдемся без пятен. Это все-таки не рецидивисты, у них все на мордах будет написано. Пара допросов – и признаются во всем как миленькие, начнут валить вину друг на друга и каяться со слезами… Главное – не терять времени, быстренько разузнать их адреса.., в учительской они должны быть, в классных журналах.., разузнать адреса и обойти всех до единого. И непременно с вооруженным сержантом, чтобы сопляки с первого взгляда поняли, что дело плохо, и навалили полные штаны… Я вам покажу сатанизм, воины ислама!»

– Спасибо за помощь, – сказал он Перельману. – На данный момент колодец моей любознательности вычерпан до дна. Когда у меня накопится очередная порция вопросов, я непременно обращусь к вам.

– Милости просим, – сказал Перельман. – С вами удивительно приятно иметь дело. Как-то забывается, что вы милиционер.

– Это потому, что вы не подозреваемый, а свидетель, – успокоил его Круглов. – Ведите себя прилично, чтобы ваше мнение обо мне не изменилось на противоположное.

Они рассмеялись и пожали друг другу руки. Ладонь у Перельмана была сухая и крепкая. Майор Круглов всегда придавал рукопожатию большое значение, и ему нравились люди с такими ладонями.

– Ну, до скорого свидания, – сказал он, доброжелательно глядя на Перельмана, и вдруг осекся.

Перельман не смотрел на него. Сильно нахмурившись, он шарил глазами по стенам и полу кабинета, словно пытаясь что-то найти.

– Что случилось? – спросил Круглов.

– Вы знаете, майор, – ответил учитель, – это хорошо, что вы не успели уйти. Кое-что они таки унесли.

– Так, – сказал майор. – Это уже интересно. И что же они унесли?

– Видите ли, в этом хаосе я как-то даже не сразу заметил.., не сразу вспомнил… В общем, унесли сервиз.

– Сервиз?

Майор невольно оглянулся на витрину, в которой грустно белели осколки кузнецовского фарфорового сервиза, неприятно напоминавшие раздробленные черепа.

– Да нет, – перехватив его взгляд, с досадой сказал Перельман. – Это не тот. Если бы унесли фарфор, я бы сразу заметил. Это, пожалуй, была единственная ценность в нашем музее. А тот сервиз был медный. Ума не приложу, зачем он им понадобился. Разве что в качестве цветного лома… Кстати, мне говорили, что его добыли именно в куче металлолома. Пионеры натаскали, знаете ли, а один из моих предшественников – тот, что основал музей, – заметил в груде хлама что-то интересное и выкопал на свой страх и риск.

– Какой же в этом риск? – удивился майор.

– Теперь никакого, – согласился Перельман. – А тогда был сорок девятый год, страна, сами понимаете, нуждалась в металле, так что определенный риск был. Пионеры-ленинцы собрали металлолом, а беспартийный учитель часть этого драгоценного металлолома, можно сказать, украл. Тем более что сервизик был идейно чуждый и даже вредный – с царскими орлами. За такие фокусы очень даже просто можно было схлопотать двадцать лет лагерей. А он не побоялся. Большой, по слухам, был энтузиаст. Я-то его уже не застал, умер он, говорят, году в семидесятом, я тогда еще в детский сад ходил…

– С орлами, говорите? – переспросил майор. – Так, может, он действительно представляет какую-то ценность? Историческую или, к примеру, антикварную?

– Да бросьте, – махнул рукой Перельман. – Такие вещи по школьным музеям не пылятся. Тем более что наш музей существует аж с сорок седьмого года. За это время у нас столько музейных работников перебывало, столько специалистов… Аляповатая медяшка, вот и все. Какой-то ремесленник склепал на скорую руку, а чтобы было побогаче, начеканил повсюду этих орлов. Когда сервиз был новый, не спорю, это могло выглядеть весьма впечатляюще. Знаете, отполированная медь сверкает, ручечки, завитушечки, орлы двуглавые… На купчиков московских должно было действовать безотказно. А теперь… Теперь на нем такой слой окисла, что я как-то, помнится, взялся чистить, но отчаялся и бросил. Это выше человеческих сил, можете мне поверить. Тут никакого терпения не хватит. А в таком виде, в каком сервиз сейчас, его ни один антиквар не примет. Так что грабители наши скорее всего действительно намереваются сдать его в утиль. А может быть, просто решили мне насолить. Кто их разберет?

– Действительно, – сказал майор. – А фотография сервиза у вас не сохранилась?

– Откуда? Никто ведь не думал, что этот хлам кому-то понадобится. Полвека простоял и еще столько же стоял бы, если бы не эта история.., точнее, если бы не моя национальность. Вот ведь жизнь проклятая! Вы поймите: не за себя обидно и уж тем более не за сервиз этот дурацкий. Даже за сторожа, которого убили, не так обидно, как за этих малолетних дураков. Ведь ничего же хорошего они в жизни не видели и не увидят. Для них хорошее – это деньги, и ничего, кроме денег. Так их воспитали, и удивляться тут нечему. Озлобленные, оболваненные, запутанные… Поломали собственные судьбы, человека убили ни за что ни про что…

– Да, – выдержав деликатную паузу, сказал майор. – Значит, фотографий нет… Ну а описать сервиз вы можете?

– Более или менее, – ответил Перельман. – Значит, так, записывайте… Самовар медный, литра на три, на четыре, чашки – двенадцать штук, блюдца…

Они вышли из музея вместе, рука об руку, испытывая взаимное расположение.

– Я думаю, мы найдем их довольно легко, – говорил майор Круглов. – С этим сервизом у них вышел форменный прокол. Допросим ваших бритоголовых, и, если у кого-то из них вдруг обнаружится припрятанный самовар с царскими орлами, дело можно будет с чистой совестью передавать в суд. Не думаю, что у них хватит времени и ума припрятать улики подальше. Пока сообразят, пока отважатся… Они сейчас по своим норам дрожат, а сервиз этот ваш – штука громоздкая, днем они его перетаскивать не рискнут… В общем, есть надежда разобраться с этим делом еще сегодня.

– Да бог с ним, с сервизом, – рассеянно ответил Перельман, безуспешно пытаясь закрыть изуродованную дверь музея. – Что мне сервиз? Человека-то все равно не вернешь. Уеду я отсюда…

– Ну, до конца расследования вам так или иначе придется подождать, – напомнил майор.

– Разумеется, – сказал историк. – Само собой… Всегда к вашим услугам, майор. В любое время дня и ночи. Предпочтительнее, конечно, было бы рабочее время. С вами общаться приятнее, чем с этими юными вандалами…

– Если узнаете или вспомните что-нибудь новое, – сказал майор, – сразу же звоните мне. Вот мой телефон.

Он протянул Перельману карточку с номером и замер, прислушиваясь. Со стороны лестницы доносились шаги и приглушенные голоса. Потом шаги гулко затопали по дощатому полу коридора, и вскоре из-за поворота появилась небольшая группа людей: двое мужчин и женщина. Женщина была высокая, статная – настоящая русская красавица, одетая по последней моде и очень на кого-то похожая. Майор все еще пытался сообразить, кого напоминает эта пышногрудая красотка, но тут в глаза ему бросился висевший на плече у одного из мужчин потертый объемистый кофр, и, прежде чем он понял, что происходит, по глазам ударила голубоватая молния фотовспышки.

Вспышка сверкнула четыре раза подряд, совершенно ослепив Круглова.

– О, дьявол! – прорычал рассвирепевший майор, пытаясь рассмотреть уверенно приближавшихся к взломанным дверям музея людей сквозь плавающие перед глазами черно-зеленые пятна. – Как они пронюхали? Кто их, черт подери, сюда пустил?

– Кого? – спросил растерявшийся Перельман.

– Журналистов, вот кого! – с досадой ответил Круг-лов. – Свободную прессу, чтоб ей ни дна ни покрышки… Сейчас растреплют на весь город, сделают из мухи слона, да не просто слона, а с ярко выраженными политическими взглядами… Ей-богу, иногда я жалею, что мы живем не в полицейском государстве.

– Ну, вам жалеть об этом сам бог велел, – пошутил Перельман, но тут журналисты приблизились на расстояние удачного плевка, снова засверкала вспышка, и грудастая красавица, – не теряя времени, взяла в оборот Круглова, вычислив его так же уверенно и безошибочно, как если бы тот был в милицейской форме.

* * *

Старший оперуполномоченный уголовного розыска майор Круглов отделался от журналистов с огромным трудом. Для этого ему пришлось призвать на помощь все свое терпение, обаяние и умение работать с людьми, но этого оказалось мало, и тогда он бросил на растерзание гиенам пера несчастного Перельмана, испытывая при этом сильнейшие угрызения совести: учитель был ему симпатичен, а о методах, которыми пользовались охочие до сенсаций столичные щелкоперы, потроша угодивших к ним в лапы свидетелей, майор знал не понаслышке.

Собственно, как показалось майору, щелкопер здесь был только один, но зато экстра-класса. Невысокий чернявый тип в обтерханной матерчатой курточке, потертых джинсах, с кофром и с громоздким профессиональным фотоаппаратом был, конечно же, обычным фоторепортером. Второй мужчина, повыше ростом, пошире в плечах и одетый не в пример лучше, хотя и без особых претензий, все время молчал и смотрел по сторонам без видимого интереса, так что майор про себя решил считать его редакционным водителем. А щелкопером оказалась женщина, и теперь Круглов вспомнил, почему она показалась ему знакомой. Он действительно знал ее, это была Варвара Белкина, знаменитая своей феноменальной способностью вынюхивать скандалы и мастерским умением писать разгромные статьи, о которых потом неделями шумела вся Москва. Меньше всего на свете майор хотел бы стать героем одной из этих ее статей, и потому колебания его были совсем недолгими. Подставив вместо себя Перельмана, майор незаметно ускользнул и отправился по своим делам.

Для начала он разыскал завуча Валдаеву и попросил ее помочь разобраться в классных журналах. Валдаева к этому времени уже окончательно пришла в себя и, хотя все еще казалась неестественно бледной, перестала поминутно срываться то на крик, то в слезы. Похоже, это была настоящая профессионалка, закаленная многими годами работы с подростками и способная быстро примениться к любым, даже самым неблагоприятным, обстоятельствам. Кроме того, она была сногсшибательно красива даже в свои сорок пять лет, и, разговаривая с ней, майор нарочно старался смотреть мимо, чтобы не отвлекаться.

Работа с классными журналами была для нее привычным делом, и постепенно она совсем успокоилась, так что Круглову удалось получить ответы на интересующие его вопросы. Впрочем, все эти ответы были отрицательными. Ни о каких сатанистах в своей школе завуч Валдаева до сегодняшнего дня слыхом не слышала, учитель Перельман ни на какие угрозы со стороны учеников ей не жаловался («Он, оказывается, молодчина, – сказала по этому поводу Ольга Дмитриевна. – Признаться, я считала его такой же тряпкой, как и все остальные наши мужчины.., если их можно так назвать»), никакая антисемитская пропаганда и агитация у них в школе не ведется и никогда не велась – ни в каких формах и ни под каким соусом, уж она-то, Ольга Дмитриевна Валдаева, наверняка об этом знала бы, а если бы знала, то, можете не сомневаться, пресекла бы эту мерзость в самом зародыше… Так что причины сегодняшнего дикого происшествия были Ольге Дмитриевне абсолютно неизвестны, не говоря уже об участниках. Бритоголовые? Ну да, есть у нас и такие, но это же просто дань моде. В конце концов, это все-таки лучше, чем грязные патлы до плеч. По крайней мере, гигиеничнее… Нет, конечно, если милиция считает необходимым переговорить с этими учениками, завуч Валдаева ни в коем случае не станет чинить какие бы то ни было препятствия и даже готова оказать в этом деле посильную помощь, все-таки речь идет об убийстве… Но именно потому, что речь идет об убийстве, более того, о зверском убийстве, она, Ольга Дмитриевна Валдаева, не может не высказать по этому поводу своего личного мнения. Она уверена, что никто из учащихся школы не имеет к этому ни малейшего отношения. У нас, знаете ли, совсем не такой контингент… Покойный, между прочим, был не дурак выпить и вполне мог пригласить кого-нибудь из своих приятелей, а то и вовсе случайного знакомого, чтобы было с кем скоротать вечерок. А по пьяной лавочке, сами понимаете, может случиться все что угодно.

Голос Ольги Дмитриевны во время этой небольшой речи постепенно креп и наконец приобрел непререкаемый металлический тон, свойственный некоторым высшим чинам армии и министерства внутренних дел, а еще кадровым педагогам с большим стажем работы. Слушая этот голос, майор Круглов все время боролся с инстинктивным желанием отложить ручку, встать и вытянуться по стойке смирно. Даже бьющая в глаза красота Ольги Дмитриевны как-то неуловимо изменилась. Завуч буквально на глазах теряла индивидуальность и женскую привлекательность, превращаясь в гранитный монумент педагогической добродетели, и майор между делом понял, почему на правой руке Ольги Дмитриевны до сих пор нет обручального кольца. Впрочем, подумал он, вполне может оказаться, что кольца нет не до сих пор, а уже – было и сплыло, и удивляться тут нечему, потому что не родился еще мужик, способный выдержать такое. А если родился, то на бой не сгодился, – прямо по тексту известной сказки…

Выбравшись наконец из учительской, майор встряхнулся всем телом, как это делают собаки, вылезая из воды. Болтавшийся в коридоре сержант посмотрел на него и сочувственно ухмыльнулся. Круглов поспешно сделал сердитое лицо, озабоченно нахмурился и, засовывая во внутренний карман добытый ценой получасовой лекции список с адресами бритоголовых питомцев Ольги Дмитриевны, повелительно махнул сержанту рукой.

– Пошли, – сказал он. – Нечего тебе здесь болтаться. Надо подъехать в пару мест.

– Всегда пожалуйста, – с готовностью откликнулся сержант. – А то я здесь уже затосковал. Так и кажется, что вот-вот к директору вызовут.

– А, – сказал майор, – так ты у нас, выходит, бывший хулиган?

– Почему это я хулиган? – обиделся сержант, торопливо шагая вслед за майором в сторону лестницы.

– Ты бы лучше спросил, почему бывший, – ответил майор. – Давай, давай, шевели фигурой, пока эти дети Вельзевула совсем не разбежались.

– Будем брать? – деловито спросил сержант.

– Посмотрим, – ответил Круглов. – Твое дело маленькое: стоять в дверях и изображать гестаповца. Понял задачу?

– Так точно. Будем колоть на месте, – блеснул дедуктивными способностями сержант.

– Вот именно.

В вестибюле майор собрал своих людей и в двух словах объяснил им задачу. Затем он разделил список по количеству присутствующих. Каждому из оперативников досталось по два адреса «скинхедов». Себе майор оставил троих. Затем на правах старшего он присвоил «уазик» вместе с водителем и отправился объезжать подозреваемых.

По первому адресу, где проживал некий Виталий Скороходов, майору никто не открыл. Престарелая соседка вполне толково объяснила ему, что Скороходовых дома нет: мать с отцом на работе, а сын Виталька, как положено, с утра пораньше отправился в школу.

– А вы не знаете, – спросил майор, – он сегодня дома ночевал?

– Виталька-то? – без тени удивления переспросила старуха. – Да кто его, черта бритого, знает. Вообще-то, он частенько у приятелей ночует. А насчет сегодняшнего врать не буду, ничего не знаю. Хотя с утра-то он дома был, видела я, как он в школу уходил. В черном весь, как смерть, прямо глянуть страшно…

– В черном? – насторожился майор.

– Весь как есть, – подтвердила старуха. – Он другой одежи не признает, даже летом в черном с головы до ног ходит.

– Ясно, – сказал майор. – Это интересно… Скажите, а друзей его вы не знаете?

– Одного знаю, – сказала старуха. – Юрка Суслов из соседнего дома. Они его Сусликом кличут, я слыхала. Тоже черепушку бреет и в черное одевается.

– Ага, – сказал майор.

По лицу старухи было видно, что о бритом черепе Юрия Суслова по прозвищу Суслик, а также о манере друзей одеваться во все черное она упомянула неспроста. Интересные времена наступают, подумал майор. Ведь старуха наверняка отлично понимает, о чем идет речь, и слово «сатанизм» ее ничуть не шокирует. Сейчас мы с сержантом уйдем, а она бросится звонить по всему району, что в соседней квартире накрыли шайку сатанистов прямо во время кровавого жертвоприношения.

Адрес Юрия Суслова стоял в списке вторым. В этом не было ничего удивительного: Суслов и Скороходов жили в соседних домах, учились в одном классе, и даже в классном журнале их фамилии стояли рядышком. Номер двадцатый – Скороходов, номер двадцать первый – Суслов…

За дверью квартиры Сусловых вовсю грохотала музыка. Доносившиеся оттуда грохот, лязг и сиплый рев солиста не имели ничего общего с попсой. Плохо разбиравшийся в музыкальных стилях майор решил до полного выяснения считать эту какофонию тяжелым металлом и решительно нажал на кнопку звонка.

Звонить пришлось долго. Музыка за дверью ревела и завывала, сержант тяжело топтался и сопел позади, и майор уже начал понемногу терять терпение, когда потусторонние звуки внутри квартиры наконец прервались. Видимо, наступила пауза между композициями, хотя Круглое не расслышал в хриплых переборах бас-гитары и лязге ударных ничего, что напоминало бы финал музыкального произведения. В наступившей тишине стала отчетливо слышна жиденькая трель дверного звонка, на который майор непрерывно давил уже вторую минуту. Потом внутри послышались неторопливые шаги, замок щелкнул, и дверь приоткрылась.

В образовавшуюся щель выдвинулось лицо. Лицо это было, несомненно, молодым, но поражало какой-то нездоровой бледностью, неприятным застывшим выражением и нехорошей худобой. Выбритый наголо череп матово поблескивал, оттопыренные уши торчали, как тарелки локаторов, и над левым ухом темнела большая родинка. Глаза у молодого человека были глубокопосаженные, серо-зеленые и смотрели на майора со скукой и пренебрежением, как на случайно приблудившегося облезлого дворового пса.

– Что надо, мужчина? – лениво поинтересовался обладатель этой любопытной физиономии.

Майор открыл было рот, чтобы представиться, но тут в квартире с новой силой грянул тяжелый металл. Теперь, когда между источником этого рева и лестничной площадкой больше не было запертой двери, акустический удар едва не опрокинул Круглова. В ту же секунду бритый мальчишка увидел сержанта, который с угрюмым видом топтался позади Круглова. Он стремительно отпрянул назад и попытался захлопнуть дверь, но оглушенный майор успел просунуть в щель ногу, ухватился за ребро дверного полотна и сильно рванул его на себя.

Мальчишка отскочил в глубь прихожей. Он был тощий, костлявый и угловатый, одетый, как и говорила соседка Скороходова, во все черное. На цыплячьей шее поверх черной футболки болтался на металлической цепочке никелированный кулон размером с екатерининский пятак – пятиконечная звезда, вписанная в окружность.