Черная Книга Арды

…Почва под ногами была мягкой и еще теплой; ее покрывал толстый слой пепла. Как будто кто-то нарочно приготовил эту землю, чтобы ей, ученице Йаванны, выпала высокая честь опробовать здесь, в страшном, пустом, еще не устроенном мире, свое искусство. Наверное, нужно было вернуться, поведать о том, как пуста и безвидна ныне Арда — но ей хотелось попытаться творить самой здесь, где некому запретить ей… И она подумала — не будет большой беды, если я задержусь. Она не думала, что сейчас идет путем Отступника — пытается создать свое. Она не осознала, что видит - видит там, где видеть не должна, потому что в Средиземье — Тьма, и она знала, помнила это, — а во тьме видеть невозможно. Она просто не думала об этом. Она слушала землю. А земля ждала семян. Сотворенная Йаванны прислушалась, и услышала голоса нерожденных растений, и радостно подумала — значит, не все погибло, когда Светильники рухнули… То, что могло жить в новом мире, — выжило. Она взяла горсть теплой, мягкой, рассыпчатой земли: земля была черной, как Тьма, и, как Тьма, таила в себе жизнь. И Сотворенная пошла по земле, пробуждая семена. Она видела Солнце, и Луну, и Звезды — но не удивлялась. Почему-то не удивлялась. Некогда было. А юные ростки тянулись к небу, и вместе с деревьями и травами поднимался к небу ее взгляд. И она забыла о Валиноре, захваченная красотой живого мира.

Но в мире тяжело быть одному — и потому появились на земле поющие деревья и говорящие цветы, и цветы, что поворачивали свои головки к Солнцу всегда, даже в пасмурный день. И были цветы, что раскрывались только ночью, не вынося Солнца, но приветствуя Луну. Были цветы, что зацветали только в избранный день, и не каждый год случалось такое. Ночью Колдовства Сотворенная шла среди светящихся зловеще-алых цветков папоротника, которые она наделила спящей душой, способной исполнять желания; со дна прудов всплывали серебряные кувшинки и мерно покачивались на черной воде и Сотворенная шла в венке из мерцающих водяных цветов… Она давала души растениям, и они говорили с нею. И пробужденные духи живого обретали образ и летали в небе, качались на ветвях и смеялись в озерах и реках.

Здесь, среди живых ростков юного мира. Сотворенная обрела, отыскала свое имя: Весенний Лист.

Она вырастила растения, в которых хотела выразить двойственность мира: в их корнях, листьях и цветах жили одновременно смерть и жизнь, яд и исцеление. Но более всего ей удавались растения, что были совсем бесполезны, те, смысл которых был лишь в их красоте. Запах, цвет, форма — ей так нравилось колдовать над ними! Она была счастлива. Она не торопилась, да и не хотела возвращаться. Ей почему-то казалось — все, что она создала, будет отнято у нее, перестанет быть… Но она гнала эти мысли.

В тот день она разговаривала с полевыми цветами:

Что за польза от вас? Что мы скажем госпоже Йаванне в вашу защиту? Никакой пользы. Только глазки у вас такие красивые… Ч/по же мы будем делать? Как нам оправдать наше существование, чтоб не прогнали нас?

Мы скажем, что мы красивы, что пчелы будут пить наш нектар, что те, кто еще не родился, будут нами говорить… Каждый цветок станет словом. Разве не так ?

Весенний Лист обернулась. Стоявший у нее за спиной был высоким, зеленоглазым, с волосами цвета спелого ореха. Одежда его была цвета древесной коры, а на поясе висел охотничий рог. Сильные руки были обнажены до плеч, волосы перехвачены тонким ремешком. Весенний Лист удивленно посмотрела на пришельца.

Кто ты? - спросила она. — Зачем ты здесь?

Я из Сотворенных Ороме, Ищущий-следы. А зачем… Здесь сотворенное мной не назовут лишним. Здесь никто не запретит им быть. Здесь их не настигнет Стая. Я дал своим творениям клыки и когти — но от Стаи это не защищает… а потом приходит Ороме и говорит тому, что создано мной, — не будь. Он не карает меня. Меня для него нет — хотя я его Сотворенный. Он — орудие Замысла.

Весенний Лист коротко вздохнула: значит, она была права, медля с возвращением. Значит, не зря укрыла свои творения здесь, в землях, забытых Изначальными. Если Охотник скажет — не будь, думала она, если скажет это хотя бы одному моему творению — не станет части меня…

Мера для всех творений — Замысел, Польза и лишь потом — Красота, говорил Ищущий-следы. Наверное, Охотник прав: созданного мной нет в Замысле — а может, дело в том, что я не предназначен творить… Не предназначен — Им. Но они красивы — посмотри!..

…Весенний Лист больше не была одна: вместе шли по земле Сотворенные Ороме и Йаванны, и не хотелось им расставаться — они создавали Красоту. Ищущий-следы сотворил птиц для ее лесов и разноцветных насекомых — для трав и цветов; зверей полевых и лесных и гадов ползучих; и рыб для озер, прудов и рек. Все имело свое место, все зависели друг от друга, и все прочнее живая Красота связывала Ищущего-следы и Весенний Лист.

Но то здесь, то там встречались Сотворенным существа, неведомо кем приведенные в мир: птицы-бабочки, похожие на россыпь драгоценных камней, кружили над причудливыми цветами, которые Весенний Лист создала в теплых землях; или крылатая рыба вдруг вспарывала гладь моря; или похожий на лисицу большеухий зверек с темными миндалевидными глазами настороженно выглядывал из-за песчаного холма… А однажды, забравшись высоко в горы. Сотворенные нашли там среди холодного камня цветок, похожий на серебристую теплую звездочку. Словно кто-то был рядом, и этому «кому-то» нравилось удивлять их неожиданными дарами — а иногда он по-доброму подсмеивался над ними. Так было, когда они сидели возле теплой ленивой речушки, а на корень дерева вдруг выбралась пучеглазая рыбешка и уставилась на них в недоумении. Весенний Лист даже вскрикнула от неожиданности, а потом рассмеялась — уж очень чудная была тварь; и в налетевшем внезапно порыве ветра им послышался еще чей-то смех, но чей — они не знали…

ТВОРЕНИЕ: Предание о драконах

Век Тьмы

"…Из огня и льда силой Музыки Творения, силой Слов Тьмы и Света были созданы те, кого люди именовали Драконами, Старшие же — ангуи и урулоки. Арта дала силу и мощь телам их, Ночь наделила их разумом и речью Велика была мудрость их, и с той поры говорили люди, что тот, кто убьет дракона и отведает от сердца его, станет мудрейшим из мудрых, и древние знания будут открыты ему, и будет он понимать речь всех живых существ, будь то даже зверь или птица, и речи богов будут внятны ему.

И Луна своими чарами наделила создания Властелина Тьмы, поэтому завораживал взгляд их.

Первыми явились в мир Драконы Земли. Тяжелой была поступь их, огненным было дыхание их, и глаза их горели яростным золотом, и гнев Мастера, создавшего их, пылал в их сердцах. Красной медью одело их восходящее Солнце, так что, когда шли они, казалось — пламя вырывается из-под пластин чешуи. Из рода Драконов Земли был Глаурунг, которого называют еще Отцом Драконов.

И был полдень, и создал Мастер Драконов Огня. Золотой броней гибкой чешуи одело их тела Солнце, и золотыми были огромные крылья их, и глаза их были цвета бледного сапфира, цвета неба пустыни. Веянье крыльев их — раскаленный ветер, и даже металл расплавится от жара дыхания их. Гибкие, изящные, стремительные, как крылатые стрелы, они прекрасны — и красота их смертоносна. Из рода Драконов Огня известно лишь имя одного из последних — Смауг, Золотой Дракон.

Вечером последней луны осени, когда льдистый шорох звезд только начинает вплетаться в медленную мелодию тумана, когда непрочное стекло первого льда сковывает воду и искристый иней покрывает тонкие ветви, явились в мир Драконы Воздуха. Таинственное мерцание болотных огней жило в их глазах; они были закованы в сталь и черненое серебро, аспидными были крылья их, и когти их — тверже адаманта. Бесшумен и стремителен, быстрее ветра был полет их; и дана была им холодная, беспощадная мудрость воинов. Немногим дано было видеть медленный завораживающий танец Драконов Воздуха в ночном небе, когда их омывал лунный свет и звезды отражались в темных бесчисленных зеркалах чешуи. Так говорят люди: видевший этот танец становится слугой Ночи, и свет дня более не приносит ему радости. Говорят еще, что в час небесного танца Драконов Воздуха странные травы и цветы прорастают из зерен, что десятилетия спали в земле, и тянутся к бледной Луне. Кто соберет их в Ночь Драконьего Танца, познает великую мудрость и обретет неодолимую силу; он станет большим, чем человек, но никогда более не вернется к людям. Но если злоба и жажда власти будут в сердце его, он погибнет, и дух его станет болотным огнем; и лишь в Драконью Ночь будет обретать он призрачный облик, сходный с человеческим. Таковы были Драконы Воздуха; из их рода происходил Анкалагон Черный, величайший из драконов.

Порождением Ночи были Драконы Вод. Медленная красота была в движениях их, и черной бронзой были одеты они, и свет бледно-золотой Луны жил в их глазах. Древняя мудрость Тьмы влекла их больше, чем битвы; темной и прекрасной была музыка, творившая их. Тишину — спутницу раздумий — ценили они превыше всего; и постижение сокрытых тайн мира было высшим наслаждением для них. Потому избрали они жилища для себя в глубинах темных озер, отражающих звезды, и в бездонных впадинах восточных морей, неведомых и недоступных Ульмо. Мало кто видел их, потому в преданиях Старших не говорится о них ничего; но легенды людей Востока часто рассказывают о мудрых Драконах, Повелителях Вод…"

Они станут мечтой. Но никогда — людьми.

СОТВОРЕННЫЕ: Ученик

Век Тьмы

…Прикосновение. Другой. Кто? Сила. Пробужденный открыл глаза. Склонившийся над ним -

Кто?..

Глаза — темное золото и медь, даже зрачки отливают золотом.

Создавший тебя, тот, кто властвует над всем, что есть плоть Арды. Ваятель. Ауле.

Но где…

…тьма, и из тьмы — узкое лицо, глаза — сияние, свет, ласково и тепло мерцающий, сила…

Глаза Ауле потемнели, чуть расширились зрачки — он отвел взгляд.

Видение. Наваждение. Этого не было. Нет. Забудь.

Мысли — ударами молота, отдаются в мозгу надтреснутым глухим звоном.

…прикосновение — рука ложится на лоб, на грудь, сила — Сила, поднимающееся из глубин существа искрящееся тепло — отблеск света, скользнувший по лицу…

Забудь. Забудь. Нет. Забудь. Ты — создан — мыслью моей. Ты — орудие в руке моей. Майя. Аулендил.

Я…

Сквозь тяжелый звон, сковывающий все существо Пробужденного, он потянулся мыслью к тому, что в мыслях Ваятеля было наваждением.

…сплетение хрустальных нитей и лепестков пламени в бархатной черноте, сгусток души в руках сильных и осторожных, имя — искра, мерцающая во тьме, искра, разгорающаяся в ладонях ясным огнем, все ярче — он назвал — имя…

Аулендил. Майя. Аулендил.

Серебряная нить оборвалась с мучительным звоном. Стало почему-то холодно. Нареченный приподнялся, сел, упираясь ладонями в холодное и влажное — не зная, что это называется «земля». Вокруг было пусто. Сумрачные очертания непонятных сущностей, иных, чем он. Тепло и ощущение ласковой силы ушло. Совсем.

Мое орудие. Майя Аулендил.

Майя.

…Он и сам не знал, зачем перенес этих двоих для пробуждения в Земли-без-Света. Наверное, просто потому, что знал: здесь они были созданы, здесь должны впервые осознать себя. Так будет лучше. Так надо.

Братья — но так не похожи друг на друга и душой, и обликом… Лучший — Артано, искуснейший — Курумо. Один — насмешлив и дерзок, другой молчалив, спокоен, усерден. У старшего — глаза Мелькора, душа Мелькора; младший — словно орудие, пытающееся приспособиться к руке мастера.

Артано был нетерпелив и порывист, его мысли часто обращались в вопросы, отточенной сталью скрещивавшиеся с мыслями Ваятеля. В мысли Курумо все образы знания, откованные Кузнецом, погружались, как в расплавленный воск; вбирая в себя и цепко запоминая все, он смотрел пристально темными, как Извечная Ночь, глазами — не понять, что думает. Никогда не возражал. Странен был. Часто Кузнец ловил себя на том, что рядом с ним чувствует себя не менее неуютно, чем под пронизывающим взглядом Артано.

С Артано Ваятель был зачастую суров и неприветлив: страшился странных, почти кощунственных вопросов майя, на которые не смел искать ответа, его сомнений, стремительности мыслей и решений. Рожденный Пламенем, и сам — пламя, ярое и непокорное: Артано Аулендил, Артано Айканаро… Страшно предчувствовать, что когда-нибудь проснется память, дремлющая в глубине холодно-ярких глаз. И тогда он уйдет — и кара Единого настигнет его, как и его создателя…

Однажды Артано принес ему странное орудие — первое, что сделал сам; и снова страх проснулся в душе Ваятеля. Острый клинок из голубоватой стали; и гибкие огнеглазые существа, сплетавшиеся в рукояти, мучительно напомнили Ваятелю — то, крылатое, танцующее-в-пламени. И хлестнул — холод отчужденности, как горсть сухого песка в лицо; Артано отступил на шаг, и на лице его появилась растерянность, какое-то горестное непонимание. С тем и ушел. Больше этого его творения Ваятель не видел.

Сам Ауле давно смирился со своим предначертанием; от прежнего бытия осталась только глухая тоска. Он старался не вспоминать — и, наверно, это даже удалось бы ему, если бы не Артано…

А майя все не мог забыть того, кого первым увидел при пробуждении. Тщетно искал черты Крылатого в лицах Валар; и тогда странная мысль родилась в его душе — мысль, показавшаяся ему безумной. Гнал ее — но мысль не уходила; и однажды он решился.

Мастер. Ступающий-во-тьме — кто он ?Почему он — иной ?

В глазах Ауле метнулось — непонятное, и снова звучание его мысли напомнило майя о треснувшем колоколе. Из клубящегося мрака соткалась чудовищная в своей неопределенности черно-огненная фигура, излучавшая недобрую силу — огонь, поглощающий деревья и травы, вздымающий жгучий пепел, чудовищный жар, иссушающий моря и заставляющий рассыпаться в прах горы, опаляющий живых сотворенных, до мучительной неузнаваемости искажающий их облик…

Образ стерся — Ауле уловил сомнение в мыслях Артано. Видение, сотканное майя, было похоже на Великую Музыку не больше, чем тень ветви — на живую цветущую ветвь, но и в этом отзвуке не было, не могло быть того, что нарисовал Ауле. И снова проступило полустертым воспоминанием: лицо — взгляд — отголосок Силы — образ ладони и мерцающей на ней живой искры…

И со всей мощью всколыхнувшегося в душе ужаса и предчувствия потери Ваятель обрушил мысль-молот на паутинно-тонкое стекло запретного воспоминания, разбивая его в пыль.

Нет. Не смей. Ты. Майя. Орудие. Аулендил.

Треснувший колокол.

Сухой стук камня о камень, не рождающий эха.

Мыслью. Моей. Создан. Больше. Ничего. Нет.

Тишина.

Он больше не слышал мыслей майя: всколыхнулись тяжелые волны — исчезли, оставив незамутненной гладь темного бездонного озера.

Забыто. Нет. Не было. Есть — Ауле. Господин. Сотворил орудие. Артано. Аулендил.

Глаза Артано были похожи на полированную сталь, в которой не увидишь ничего, кроме своего отражения. Холодные. Лишенные прежней родниковой прозрачности. Больше не будет вопросов, не будет иных мыслей. Не будет — для Ауле. Не создателя. Не мастера. Господина.

Так говорят: в древние времена во мраке Средиземья Ауле создал гномов; ибо столь сильно жаждал он прихода Детей, дабы были у него ученики, коим мог бы он передать знания и искусство свое, что не пожелал ожидать исполнения предначертанного Илуватаром. И создал Ауле гномов такими, каковы они и по сей день; но облик Детей, что должны были прийти, помнил он смутно, а власть Мелькора в те дни простиралась надо всей Землей, потому пожелал Ауле, дабы были они сильны и телом, и духом. Но страшился он того, что прочим Валар труды его будут не по нраву, и потому творил втайне; и первыми сотворил он Семь Отцов Гномов в подгорном чертоге Средиземья…

…Он знал, что это запретно, он ничего не забыл — но все более неодолимым становилось жгучее желание создать живых: не майяр, не орудие свое, не свое продолжение — иных, чем он, тех, чьи замыслы будут новыми, не имеющими своего истока в нем, Ауле. Детей. И не об Отступнике были его мысли, когда начал он творение: творил новых по образу и подобию своему. Обликом новые существа были похожи на его майяр — широкоплечие, сильные, приземистые, словно бы созданные для жаркой работы у горна…

Аулехини. Да, так они будут зваться: Дети Ауле. Кузнец произнес это вслух, словно пробуя слово на вкус — Аулехини… - и замолк, улыбаясь в странном смущении. Это было открытием, новым, незнакомым чувством: он гордился ими, как ни одним своим творением, он восхищался ими, и это не было смиренным восхищением пред величием замыслов Творца — он любил их, и это была иная любовь — потому что ребенка любят иначе, чем вещь, вышедшую из-под рук Мастера.

Один за другим они открывали глаза — темные, как глаза их создателя, поднимались, изумленно оглядывая сверкающий драгоценными кристаллами высокий свод пещеры, подобный звездному небу. И тот, что пробудился первым, остановив наконец взгляд на Кузнеце, медленно, неумело улыбнулся, словно хотел что-то спросить.

— Я… — выговорил Ауле на том языке, который сам сотворил для них, на языке камня и гор, пещер и подземных рек, — я Махал. Я создал вас.

Его лицо пылало, он даже не заметил того, что сказанное им — святотатство, потому что символ и образ этот — Создатель, Образователь - прежде означал только Всеотца.

— Махал, — повторил Новый и опять улыбнулся. Ткнул себя пальцем в широкую — только мехи раздувать! — грудь, потом обвел жестом других пробудившихся: во взгляде читался вопрос.

— Кхазад, - кивнул Ауле; глаза Кузнеца сияли теплым золотым светом, неожиданно он рассмеялся, не в силах больше держать в себе это огромное невыразимое счастье. — Вы — Подгорный народ, властители камня и металла, Кхазад. Ты… понимаешь меня?

— Кхазад, — повторил Новый и тоже кивнул — запоминая.

Создатель раскинул руки, запрокинув лицо к сияющим сводам — счастье переполняло его, все — золотое сияние и звонкая медь, хотелось смеяться, хотелось взлететь, распахнув крылья, хотелось…

…Но ведомо было Илуватару о том, что делалось, и в тот час, когда завершена была работа Ауле и, довольный, начал он обучать гномов тому языку, который создал для них, заговорил с ним Илуватар; и, услышав голос его, умолк Ауле. И рек ему Илуватар: "Почему сотворил ты это? Почему пытаешься сделать то, что, как ведомо тебе, превыше разумения твоего и власти твоей ?Ибо лишь свое бытие, не более, как дар получил ты от Меня; и потому жизнь тварей, созданных рукой твоей и разумом твоим, лишь в нем имеет начало; и движутся они лишь тогда, когда ты помыслишь об этом, когда же мысли твои далеки от них, то замирают в бездействии. Этого ли желаешь ты ?"

И так ответил Ауле: «Я не желал такой власти. Мыслил я создать существ иных, чем я сам, дабы любить их и наставлять их, дабы и они постигли красоту Эа, Мира Сущего, которому Ты повелел быть. Ибо казалось мне, что довольно в Арде места для многих творений, что увеличат красоту ее, но большею частью пуста она и безрадостна; и нетерпением наполнила меня пустота, и в нетерпении своем впал я в неразумие. Но Ты, сотворивший меня, и в мою душу вложил жажду творить; неразумный ребенок, обращающий в игру деяния отца своего, не в насмешку делает это, но лишь потому, что он — дитя своего отца. Но что же делать мне ныне, дабы не навлек я на себя вечный гнев Твой? Как дитя в руки отца своего, так в руки Твои предаю я ныне мои творения; и да будет воля Твоя. Но не лучше ли будет мне уничтожить то, что по неразумию создано?»

И поднял тогда Ауле великий молот, дабы сокрушить гномов; и он плакал.

…Ничего этого майя не слышал — видел только, как внезапно замер Кузнец, как страх удушливо-темной волной затопил его глаза, как с побелевшим лицом, искаженным болью и тоской, он, словно повинуясь чужой воле, поднимает молот…

Майя вцепился в руку Кузнеца, повис на ней — молча, стиснув зубы.

Ваятель… ведь ты выковал живое… зачем ты…

Не выдержав пронзительно-светлого вопрошающего взгляда, Ауле отвернулся.

Таково веление Единого. Это твари без жизни, без души…

Майя выпустил Ваятеля; дернул плечом, щуря дерзкие глаза.

В треснувшей форме отлито! Эру сплел узор песни для того, чего нет. Ты покорился этой песне, как воск — молоту. Почему?

Ауле все ниже клонил голову.

Он — Творец Мира.

Но и ты — творец! Ты — Мастер!

Он создал нас. Нет своей воли у молота, не измыслит нового наковальня: мы — лишь орудия Замысла Единого.

А ты создал меня — значит…

Майя остановился: мысли Кузнеца склубились в туман, на миг в них проступил и исчез образ — больше ничего понять было невозможно, и Артано спросил снова, уже угадывая ответ:

Ты создал меня — или ?..

…Из глубин непроглядного темного озера рванулся столб ослепительного пламени: Ваятель поднял голову в изумлении, и Сотворенный впился в его зрачки взглядом и больше не отпускал — его мысль хлестала огненным бичом, словно пытаясь из треснувшей бронзы извлечь хотя бы один чистый звук, и в какой-то миг из клубка вопящего тумана явилось вспышкой пламени тонкое яростное лицо, мучительно искаженное — лицо - незнакомое и виденное когда-то, то же — иное - обожгло воспоминанием -

Он ?

Дымной чернотой заволокло видение, и что-то болезненно дергалось в этом дыму, дрожало, стремилось забиться в глубь золото-медных глаз, сжавшихся в точку зрачков, но Сотворенный в яростном нетерпении не отпускал взгляда Ваятеля.

Кто он ?