' Четверть' лошади

Успенский Глеб

'Четверть' лошади

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

"ЧЕТВЕРТЬ" ЛОШАДИ

I

...Кажется, во всей "нашей округе" нет среди местной обывательской интеллигенции (даже самого высокого сорта) такого страстного любителя местных статистических "данных", каким совершенно неожиданно оказался я, деревенский обыватель, пишущий эти строки. Огромные кипы и связки изданий статистического комитета, обязательно получаемые деревенской, обывательской интеллигенцией, постоянно и повсюду производили и производят на нее какое-то удручающее впечатление. Получишь, бывало, такую толстую книгу, подержишь в руке, почему-то непременно вздохнешь и положишь на полку; так эти книги и покоятся недвижимо там, где их положат.

А между тем только ведь в этих-то толстых скучных книгах и сказана цифрами та "сущая" правда нашей жизни, о которой мы совершенно отвыкли говорить человеческим языком, и нужно только раз получить интерес к этим дробям, нулям, нуликам, к этой вообще цифровой крупе, которою усеяны статистические книги и таблицы, как все они, вся эта крупа цифр начнет принимать человеческие образы и облекаться в картины ежедневной жизни, то есть начнет получать значение не мертвых и скучных знаков, а, напротив, значение самого разностороннейшего изображения жизни.

И все-таки, не случись со мной одного самого (как увидит читатель ниже) ничтожного обстоятельства, я бы никогда не вошел во вкус этих, покрытых какою-то черною мушкарой, страниц и никогда бы не понял многозначительности выводов из этой цифровой мушкары, всегда казавшихся мне, как коренному "обывателю", совершенно нестоящим делом и пустопорожним словоизвержением. Никогда не думая серьезно вникать в это дело, мы, однако ж, не прочь иной раз вложить в цифры и собственный свой смысл, сделать собственные свои выводы, и всякий раз делаем это, конечно, только "для смеху".

Бывают в нашей пустопорожней обывательской жизни такие минуты, когда мы умеем облаять все в настоящем порядке вещей. Вот только в такие-то минуты универсального облаивания текущей действительности, в числе прочих подлежащих облаянию сюжетов, не минует нашего издевательства и статистика, не минует только потому, что настроение минуты требует всестороннейшего облаивания жизни.

- В деревне Присухине, - издевается в такие минуты какой-нибудь обыватель, - школа имеет тридцать учеников, в деревне Засухине двадцать, а в деревне Оплеухине всего два ученика... Из этого, изволите видеть, следует такой средний вывод, что средним числом на школу - по семнадцати человек и еще какой-то нуль, да еще и около нуля какая-то козявка...

Это все равно, ежели бы я взял миллионщика Колотушкина, у которого в кармане миллион, присоединил к нему просвирню Кукушкину, у которой грош, так тогда в среднем выводе на каждого и вышло бы по полумиллиону. Просто нужно за чтонибудь деньги брать! Очень просто!

- Да! из-за чего это Болванкин на собрании с своим кирпичом совался? спрашивает кто-нибудь во время этого обличительного монолога. "Кто-нибудь" спрашивает просто зря, от нечего делать. Но так как "облаивание" коснулось статистики, то не мудрено услыхать и ответ на этот случайный вопрос, подходящий к подлежащей облаиванию теме.

- А как же! - ответствует другой из занимающихся облаиванием собеседников. - По статистическим данным на каждую печную трубу приходится шесть рождаемостей, а на каждую курную избу две рождаемости и четыре смертности. Следовательно, ежели земство купит по дешевой цене кирпич у Болванкина и станет раздавать его бабам для устройства печейголландок в курных избах, то сейчас же бабы будут производить шесть процентов рождаемости - и, следовательно, купец Болванкин отличнейшим образом продаст свой кирпич, который у него уж и так развалился и который со всем, с заводом и с Болванкиным, стоит грош. Как же ты этого не понимаешь?

Нет, брат!.. Тут в среднем выводе можно запустить лапу очень хорошо!..

Известный обывателю склад и строй окружающей его жизни, в котором слово "хапнуть" играет не последнюю роль, невольно заставляет его прилагать этот господствующий принцип и к такого рода явлениям жизни, которых он даже и не понимает совершенно, в которых ровно ничего не смыслит. Не удивительно, что в те редкие минуты праздного лаянья на всех и вся, когда, за истощением облаиваемого материала, на зубок обывателя попадается и такой неприкосновенный материал для разговора, как статистика, основной принцип "хапнуть" не покидает соображений обывателя, и он прикладывает его там, где принцип этот не имеет никакого значения. И, говоря откровенно, я не знаю ни одного статистического "столбца", который не был бы истолкован нашими коренными деревенскими обывателями именно в этом последнем смысле. И я помню положительно только один случай, когда облаиванье, начавшееся "от нечего делать" и добравшееся за истощением материала до статистики, вдруг должно было замолкнуть за полнейшею невозможностью приткнуть к облаиваемой цифре хоть каплю принципиального во всех облаиваниях обвинения, то есть слово "хапнуть", казалось, готовое сорваться с языка, вдруг не сорвалось, и облаиватель только стал в тупик.

- Неведомо чего уж и писать стали! - говорил мне однажды один из таких облаивателей, зайдя попить чайку и от нечего делать перелистывая "обзор" нашего уезда, только что полученный с почты... - Уж даже и неведомо до чего доболтались!

- Что такое?

- Одна, вишь, четверть лошади приходится, изволите видеть, на каждую какую-то там квадратную, что ли, душу. Ну что ж это означает, позвольте вас спросить?

- Как квадратную душу? Что вы, Иван Иваныч!

Иван Иваныч посмотрел в книгу и сказал:

- Ну, пес с ней! ну, ревизскую, что ли! Но что ж означает четверть лошади? Какая такая лошадиная четвертая часть?

Которая же первая-то часть у ей? Это даже, прямо сказать - насмешка одна!

- Ну как же так!

- И очень просто!.. Положительно одно издевательство!..

С кирпича, с беременной бабы, с трубы все можно что-нибудь взять и даже в карман положить... А это уж - черт знает что!

Четверть лошади!..

Лично я хотя и мог бы совершенно иначе понимать эти "цифры", подлежащие облаиванию на разные лады, но, говоря по совести, обжившись с деревенскими обывателями, также, подобно им, привык очень мало интересоваться этим множеством крупных и мелких нулей, которые мы только и видим в таблицах многотомных трудов. Быть может, подумавши, я бы и мог что-нибудь возразить Ивану Ивановичу, но простое нежелание думать серьезно и привычка ограничиваться облаиванием не вызвали меня на разговор о непостижимой цифре.

"Четверть лошади!" - подумал я и присоединился к издевательству Ивана Ивановича. Толстые томы "трудов", как и

прежде, так и после облаивания, сделанного Иваном Ивановичем, продолжали спокойно лежать на тех самых местах, где были положены, и всякий раз возбуждали во мне только глубокий вздох, когда, перечитав все, что можно было перечитать, приходилось с прискорбием увидеть, что кроме "трудов" решительно ничего для чтения нет!

Но вот совершенно неожиданно со мною происходит переворот: я собственными глазами увидел четверть лошади! и с тех пор усеянные крупными и мелкими нулями "труды" приняли в моих глазах чрезвычайное значение.

II

Да, я теперь знаю, что такое четверть лошади; знаю, что эта четверть не пустяки, что эта дробь имеет весьма серьезное значение.

Дело было так.

Я только что окончил чтение нового переводного романа, напечатанного в одном из толстых журналов, и находился в весьма тяжелом душевном настроении. Не думайте, что на нервы деревенских обывателей действуют только такие явления жизни, которые таят в себе обычную для нас сущность "хапнуть в карман", и что только такие явления волнуют и тревожат нас. Вовсе нет. Посмотрите-ко, какого переполоха наделал в нашем уездном обществе хотя бы "роман графини Лиды".

Все, что не знало иного исхода и течения жизни, кроме службы, семейной ссоры и буфета в клубе, - все вдруг заохало, застонало, заметалось, закричало и заговорило из всех сил и во весь голос. Как теперь помню, еле живой уездный аптекарь, выходя из клуба во втором часу ночи и будучи уже в таком состоянии, которое заставило его тотчас же обнять фонарный столб, все-таки нашел в себе силы закричать: "Приас-схо-нна!"

И орал то же самое, раскачиваясь на извозчике, на которого усадил его городовой. Да, и мы не прочь иногда порадоваться и потосковать хорошо. Так было и со мной в этот раз. Роман был обыкновенный: муж - старик, она (маркиза, само собой) молодая и, само собой, Анатоль - молодой. Обман друг друга с первой страницы до последней. Обман письмами, глазами, рукопожатиями. Словом, какое-то беспрестанное воровство самых элементарных человеческих радостей, воровство, в котором не нуждалась ни во веки веков ни одна горничная, получающая восемь рублей в месяц. А тут маркиза, и не может жить на белом свете иначе, как "украдучи" да "уворуючи"! Впрочем не в подробностях романа дело, а только в том, что мне было скучно от него и я ушел гулять.

Шел я, скучал, ни о чем не думал и вдруг случайно услыхал:

- То-то - кабы лошадь была!

Слова эти жалобно проговорил женский голос, и я, положительно не знаю почему, при слове "лошадь" вспомнил фразу Ивана Ивановича:

- Четверть лошади! Ну скажите, пожалуйста, не насмешка ли?

"А может быть, - мелькнуло мне, - именно на эту-то бабу и приходится в среднем выводе только четверть? Как же она живет с одной четвертью?.."

- Как же без лошади? - сказал мужской голос. - Без лошади пропадешь!

"Как же, в самом деле, без лошади? - подумалось мне. - Как же с одной четвертью-то?"

Что-то сказало мне, что передо мной - не что иное, как живая статистическая дробь, а чрез мгновение я уже с полною ясностью знал, что я вижу именно дробь в живом человеческом образе, вижу, что такое эти нулики с запятыми, с большими и маленькими. И мне ужасно захотелось подойти к этой живой дроби.

Дробь была баба лет тридцати, и рядом с ней стояла на земле маленькая, полуторагодовалая девочка. Обе они вышли из лачужки, у которой не было даже сеней. Против бабы и девочки стоял мужик, тоже, должно быть, какая-нибудь единица, деленная по крайней мере на десяток местных бюджетиков, потому что у него в спине на каждый квадратный фут было по четыре двухдюймовых дыры, и который, по-видимому, также знал, что "четверть" лошади не представляет ничего хорошего.

- Кабы у меня лошадь была, так уж отвез бы! - сказал он тоскливо.

- То-то без лошади-то неспособно! - сказала дробь-баба.

- Далеко ль до покосу-то?

- Да версты две будет.

- Так ты вот как! - задумчиво сказал мужик, деленный на десять. - Ты обед держи в одной руке и косу в тое ж руку приуладь, а подстилку и полушубок для девчонки на шею намотай... Вот и будет великолепно! Чуешь?

- А девчонка-то как?

- Пойдет!

- Да как же она босая-то пойдет? И две версты ей не убечь, я пойду скоро.

- Это верно! - сказал мужик и стал опять думать.

Стала думать и дробь-баба.

И скоро мысли этих дробей стали складываться в следующую формулу:

- Вот как ты, Авдотья, уделай! Ты девчонку сажай на шею, верхом...

- Да чем же я ее держать-то буду? В одной руке полушубок, подстилка, в другой коса и обед? Не за волосы же ей меня тянуть?

- И то правда! - сказал мужик задумчиво и опять стал думать так же крепко, как думала дробь-баба.

Первый, по-видимому, додумался мужик; в его лице чтото оживилось, и он с большим оживлением проговорил:

- Тогда окончательно я тебе скажу - вот мой совет:

сымай платок с плеч!

- Что ж будет?

- Сымай! Увидишь!

Баба опустила на землю горшок, завязанный в тряпке, положила туда же косу, полушубок, половик, развязала большой платок, обхватывавший грудь и завязанный узлом на спине, и сказала мужику:

- Ну?

- Ну, теперь гляди! - сказал мужик, оживляясь сразу по малой мере на тысячу процентов. - Гляди теперь, какой мы произведем оборот. Стой прямо!

Он подошел к девочке и, взяв ее под мышки, поднял.

- Ну, любезная барышня, пожалуйте в вагон садиться!

к маменьке на шею!.. Раз!

Девочка обхватила шею матери и ногами и руками.

- Ох, ты меня удушишь, Пашутка! - тихо прошептала мать. - Что ж будет?

- Погоди, не торопись! - суетился мужик. - Барин! - крикнул он мне. Поди-ко, сделайте милость, потрудитесь!

подними платок, мне девчонки нельзя пустить.

Я поднял платок и подал мужику.

- Благодарим покорно! Теперь мы уладим Пашутку никак не меньше, как в первом классе!

Он развернул платок, сложил его с угла на угол вдвое и, наложив средину на голову Пашутки, обвязал концами ее мать таким образом, что платок прямо проходил у ней под шеей и под мышками и завязывался узлом на самой шее так удачно, что Пашутка сидела на этом узле, как на подушке.

- Прямо в некурящий вагон обладили! Поезд стоит пятнадцать минут, буфет! - в восторге воскликнул мужик. - Не держись, Пашутка, пусти руки! Сиди слободно!..

Пашутка выпустила руки, заболтала ногами, захлопала руками и что-то залепетала.

- Ну, ты не дергай меня! Мне под шеей тянет, - сказала мать, - сиди смирно!

- Бери обед! Бери косу! - оживленно говорил мужик, подавая бабе в руки все, что она была должна нести, - и все баба взяла, и в руки и в подмышки. Все уместилось, но баба не шла. Лицо ее было невесело. Хотя и смешно и искусно выдумал этот вагон добрый сосед, деленный на десять бюджетов, но все-таки ей нужно было изловчиться и приладиться, и она некоторое время неподвижно стояла на одном месте, прилаживая половчее то косу, то полушубок, то половик.

- Аи не ладно? - все так же весело и не веря в неудобства собственной выдумки, спрашивал мужик.

- Не... - прошептала баба, выматывая голову из туго стянутого платка, не... ничего! ладно! теперь дойдем.

- Теперь дойдешь! Ничего! Не спеши. Ладно дойдешь!

Вали, брат! Третий звонок! Трогай!

- Ну спасибо! - сказала баба с большим чувством и медленно, не шевелясь ни вправо, ни влево, тронулась с места.

- Кабы лошадь-то была!.. - перестав радоваться, со вздохом проговорил мужик-благодетель и стал отирать полой рваного армяка свой мокрый лоб.

Но я уже не слушал его слов.

Баба пошла, и я уже не мог не идти за ней: я уже был захвачен интересом видеть в живом человеческом образе очертания по-видимому ровно ничего не значащей статистической дроби. И хотя дробь эта была оживлена человеком пока только чуть-чуть, но я уже чуял, что виденное мною далеко не исчерпывает всего содержания, таящегося в якобы пустопорожней цифре, и что в этой цифровой загадке есть еще много чего-то, что надобно непременно разузнать и расследовать.

И я пошел поэтому вслед за бабой.

III

Баба шла с такою осторожностью, вытяжкой и с такой тщтельностью балансировала среди обременявших ее тяжестей, что мне невольно вспомнилась акробатка, которую я видел когда-то, где-то в загородном саду. Она, так же как и баба, балансировала с величайшею осторожностью на тонкой проволоке, вися над землей и толпой зрителей. Да, ведь и на ней лежит бремени не меньше, чем на бабе, и у нее по статистическим данным оказывается 00 отцовской заботы, 00 материнской любви, и затем уже в целых числах идет алчность антрепренеров и хозяев, а в десятках чисел ежеминутно чувствуются ею плотоядные глаза плотоядных людей, готовых каждую минут расхитить для собственного удовольствия ее плоть и кровь. Да, ей надо также очень, очень осторожно ходить по канату!

Нецелое число, именуемое бабой, шло все дальше и дальше, иногда весьма нетерпеливо вскрикивая на девчонку:

- Перестань за волосья хватать! ведь крепко сидишь?

чего баловаться-то?

- Тяжело тебе? - сказал я наконец, побуждаемый желанием выяснить подробности существования этой дроби.

- Знамо, не легко! - сказала дробь, но без всякого негодования. - Кабы лошадь бы была... А то вот теперь убирать сено надо, без лошади-то и трудно!

- А далеко еще до покосу?

- Порядочно еще... Мы и покос-то взяли дальний без жеребья, по этому по самому, чтобы лошадь... Не цапай, дура! Сказано тебе?..

Девчонка заплакала, но матери уж нельзя было тратить время на ее успокоение. Она шла и по слову, по два (говорить ей было неловко) изображала мне положение своих дел.

- Жеребьевые-то участки ближние и хорошие, да нам малы... Мы без жеребьев взяли дальник, с зарослью... Они будут вдвое против жеребьевых-то на душу... Жеребьевый на душу...