Голубые города

У нее припухли губы, висели волосы перед глазами. Василий Алексеевич, потрясенный, сказал тихо:

- Надя, я не понимаю.

Она обернулась и так поглядела покрасневшими глазами, что он сейчас же опустил голову.

- Я заранее знала, что ты так ответишь: "Не понимаю..." А чего ты понимаешь? Ходишь по городу, как лунатик... На базаре уж все знают: "Вон жених пошел..." Со смеху прямо катаются... Жених!

- Надя, мне казалось, что это само собой должно выйти...

- Что?.. Замуж, за тебя?.. В самом деле не мешало бы тебе серьезно полечиться...

Надя оттолкнула тарелку с недоеденным, ушла к себе, легла. У Василия Алексеевича в голове началась такая толкучка, что пришлось посидеть на крыльце. Голову стискивало свинцовым обручем, он прирастал к ступенькам, не решаясь кинуться к Наде, разбудить и сонной сказать: "Надя, люблю, Надя, страдаю, Надя, сжалься, хочу тебя... Гибну..." В темноте подходила собака Шарик, нюхала Василию Алексеевичу коленку и вдруг, царапая по земле лапами, завивалась и щелкала старыми зубами блох в задней ляжке. За низенькими крышами, за скворечнями разливался еще мертвенный оранжевый свет зари. Небо было непроглядное. В холодке за плетнем у соседа шелестели листья. Разумеется, Василий Алексеевич ничего не решил и не понял в эту ночь.

Назавтра он ждал продолжения разговора. Но день прошел обычно жаркий, с мухами. Ветер гнал пыль по переулку. Надя появилась к обеду мимолетом; что-то укусила, в глаза не взглянула ни разу, убежала.

Томиться, ждать ее было невыносимо. И в первый раз Василия Алексеевича укололо сомнение - здорово, как иголкой, запустило под мозговые извилины: а куда, собственно говоря, Надя уходит каждый вечер?

Он выскочил на двор, нагнув лоб, пошел на Матрену она колола лучинки.

- Куда Надя ушла?

- Милый, не знаю. Чай, к Масловым, все к ним.

- Кто такие?

- Масловы-то? Лавошники. Раньше богатеи были и теперь, слава богу, с достатком. Слетай, они недалеко.

Прежние сады Масловых тянулись версты на три вдоль реки. Теперь остался трудовой участок, огороженный новым забором, а где - колючей проволкой, запутанной по зарослям акации. Около этих акаций Василий Алексеевич и остановился. Взялся руками за пояс, глядел в пыль.

...Он очутился здесь, как во сне: после слов Матрены уже стоял около этих акаций. Промежуточного ничего не было. "Войду и, если она там, скажу, что..." В это время за акациями засмеялись. Он нагнулся и между стволами увидел Надю и какую-то полную краснощекую девушку. Они лежали на лужку, на одеяле, на ситцевых подушках. Перед ними стояла пожилая, на низком ходу женщина, на руке держала платье, - видимо, портниха. Большие губы ее вытянулись, улыбались добродушно, глуповато. Краснощекая девушка проговорила, мотаясь по подушке:

- Ох, умереть! Так отчего же вы, Евдокия Ивановна, замуж не вышли?

- Порфирий Семеныч ужасно сколько раз умолял, плакался: "Евдокия Ивановна, измените ваше решение". Но я: "Порфирий Семеныч, как я пойду замуж, когда я щекотки боюсь, не переношу".

- Ох, не могу... Ну, а он что же?

- Да что ж тут поделаешь, я - непреклонно. Ну, он с горя и присватался к Чуркиной, Настасье. Настасья - рада-радешенька, - приданое справила, подвенечное платье сшила. Вот - свадьба, а вечером Порфирий Семеныч является к невесте пьяный, конечно, и все платье ей облювал подвенечное. "Я, говорит, первую любовь не могу забыть..."

Портниха насмешила и ушла. Девушки кисли от смеха и жары на подушках. Порыв предвечернего горячего ветра пронес над садом облако пыли. Краснощекая Зоя Маслова приподнялась и, оправляя голыми до плеч руками рассыпавшиеся волосы, сказала:

- Что же он не идет в самом деле, дурак несчастный. - И опять легла, обняла Надю за талию. - Цыпочка моя, котинька, не обращай внимания, наплюй - пусть языки чешут, кому не лень. Живи, заинька, как тебе подсказывает молодое сердце. Валяй вовсю, покуда валяется. - Она засмеялась и куснула Надю за шею. - Старая будешь - так не заваляется, кукушечка.

Помолчав, повертев травинку, Надя ответила:

- Тебе хорошо, с деньгами. А мне своим горбом старуху корми да этого блаженного. Надеялась, выписала - поможет, облегчит... Ужасное разочарование, Зоечка. И при этом влюбился в меня, можешь себе представить.

Зоя всплеснула руками. Надя продолжала сдержанно:

- Я решила: если отдамся человеку, то по законному браку, пусть обеспечит мне материальное существование. Тогда, может быть, в Москву поеду, в театральную школу.

- Вот и верно говорят, - с горячностью крикнула Зоя, - у тебя в голове зонтиком помешали. Найди сейчас богатого дурака - законным браком... Сто раз тебе повторяла: Санька не может жениться, ему отец не велит, нельзя. Так ты весь век и просидишь вороной в переулке...

Зоя вдруг обернулась и толкнула Надю. К ним подходил Сашок в палевой вышитой рубашке, в полосатых брюках, в желтых полуботинках. Под мышкой он держал гитару. Снял клетчатую кепку - московской моды "комсомолка", опустился перед девушками и поздоровался за руку:

- Томитесь, гражданочки?

- Во всяком случае, по вас меньше всего томимся, - бойко ответила Зоя, смехом прищурила глаза.

Надя оправила юбку на ногах, слегка выпятила нижние зубки. Сашок поглядел на небо, где снова пронеслось пыльное горячее облако.

- Жарковато, гражданочки. И до чего эта температура может довести молодого мальчишку - с ума сойти...

- А до чего довести, примерно? - спросила Зоя.

Сашок кивнул на Надю, мигнул, тронул струны гитары и запел вполголоса, хриповато:

Люблю измятого батиста

С ума сводящий аромат...

Между куплетами на мотив "Алла верды" Сашок острил, говорил приговорочки, остро поглядывал на Надю. Когда музыка прискучила, все трое захватили одеяло и подушки и пошли пить чай.

Василий Алексеевич как присел тогда у акации, так одним глотком и проглотил эти ядовитые разговоры. Внутри у него все дрожало; он побрел к реке и там сел на глинистом обрыве.

Что случилось? Ничего не случилось. Как и в первые дни приезда, с ужасной остротой увидел, услышал мелочи жизни. Сегодня - ничего нового. Хотя нет: эти выпяченные зубки, головка набок, голое плечико, будто нечаянно вылезающее из ситчика... Это - новое... И про "блаженного" новое... Хотяинцев говорил: "Больше мужества баранки продавать, чем с клинком наголо пролететь в атаку..." Мужество нужно, спокойствие, воля. А впечатлительным - смерть. Вздор, две девчонки и балбес с гитарой наплели вздору с три короба, так уж и мрак опустился на душу и свинцовый обруч на голове... Хорош строитель. Вздор, вздор! С завтрашнего дня по двадцати часов работать, через две недели - в Москву...

Все ж, если бы случайный прохожий со стороны посмотрел на Василия Алексеевича, ему бы представился сутулый, в выцветшей рубашке, с нечесаными отросшими волосами несчастный человек... Впавшие щеки, заострившийся длинный нос, лицо такое отчаянное, что вот еще одно какое-то умозаключение сделает этот молодой человек - и, полон противоречий, махнет с обрыва в речку...

Но этого не случилось. Когда за потускневшими лугами погасла заря и зажглись кое-где костры на покосе, Василий Алексеевич пошел домой. В переулке имени Марата со свистом мимо его носа пролетел камень, и опять чьи-то шаги, убегая, воровски затопали по пустырю.

ЖАРКИЕ ДНИ

"Всего хотеть - хотелок не хватит", - говорила Надя. Она была очень благоразумна. Но дни становились все жарче, по ночам жгла даже простыня. И поневоле каждый день Надя попадала в сад к Масловым, на подушки под яблоню. Благоразумие было само по себе, а жаркий вечер, сухие пилочки кузнечиков в скошенной траве, зацветшие липы да пчелы, истома под батистовым капотом (подарок Зои) и нахальный Сашка - все это было само по себе.

Лукаво шептала Зоя про свою "даже неестественно страстную любовь с молодым женатым доктором". Надя крепилась, хотя подумает: "А ведь засасывает меня омут, июньские дни", - и отчего-то - не страшно.

Давно не помнили горожане такого пекла в конце июня. Деревья начали вянуть. На лугах за рекой стояла мгла. Говорят - горел хлеб. От сухости по ночам трещали стены. В учреждениях служащие пили воду, вялые, как вываренное мясо.

Буженинов заканчивал зачетные работы. От зари до сумерек в раскаленной комнате под жужжание мух он мерил, чертил, рисовал, красил. Поддерживало его неимоверное напряжение. Полотно с планом голубого города он приколотил на стену и работал над ним в минуты отдыха. С каждым днем город казался ему совершеннее и прекраснее.

На будущей неделе он решил ехать в Москву. У матери оказались припрятанными три золотых десятирублевика ему на дорогу. ("Возьми, Вася; берегла себе на похороны, да уж люди как-нибудь похоронят... Не говори Надьке-то".) И он действительно уехал бы, исхудавший, восторженный, в лихорадке фантазии и работы, если бы не толчок со стороны. Напряжение его неожиданно вырвалось по другому направлению.

Жизнь, по всей вероятности, не прощает уходящих от нее фантастов, мечтателей, восторженных. И цепляется за них и грубо толкает под бока: "Будя дремать, продери глаза, высоко занесся..."

Назвать это мудростью жизни - страшно. Законом - скорее. Физиологией. Жизнь, как злая, сырая баба, не любит верхоглядства. Мудрость в том, чтобы овладеть ею, посадить бабу в красный угол в порядке, в законе, - так по крайней мере объяснял в сумерки на обрыве товарищ Хотяинцев.

Случилось вот что. Надя, как всегда, в половине девятого, с портфелем, в белом платочке, заглянула перед службой в столовую, где лежал животом на столе Буженинов, равнодушно скользнула глазами по голубому городу, занимавшему половину стены, и молча вышла. Скрипнула калитка, и сейчас же послышался болезненный негромкий крик Нади. Она побежала по сеням, рванула дверь и упала среди книг на диванчик, схватившись за голову.

- Негодяй, негодяй! - закричала она, топая ногами, и заплакала на голос.

На дворе шумела Матрена, ругалась:

- Ах, паршивцы, ах, разбойники!

- Уезжай, слышишь - уезжай сию минуту от нас! - повторяла Надя сквозь брызгающие слезы.

Оказалось, ворота в трех местах были измазаны дегтем, и написано дегтем же, аршинными буквами, матерное слово. Матрена уже отвела во двор обе половинки ворот и смывала деготь щелоком. Надя на службу не пошла, заперлась у себя. У Василия Алексеевича так тряслись руки, что он швырнул карандаш и попытался постучаться к Наде.

- Убирайся, ты один виноват в моем позоре! - еще злее крикнула Надя. - Уезжай в Москву, дармоед блаженный!..

Руки дрожали все сильнее. Дрожало, било тревожным пульсом в середине груди. Василий Алексеевич некоторое время стоял в комнате, мухи ползали по его лицу. Затем - как-то так вышло - он очутился на площади. (Опять из сознания выпал кусок.) Над ним в горячей мгле жгло белое солнце. На площади завился пыльный столб и шел кругом по сухому навозу. Василий Алексеевич глядел на окна "Ренессанса". Кое-какие посетители уже пили пиво. И вот в окне из-за стены выдвинулся длинный волнистый нос. За Бужениновым наблюдали.

Он стиснул зубы и взбежал по лестнице в трактир. Но волнистый нос исчез. Из-за стойки с ужасным любопытством глядела пышная, напудренная Раиса, и ротик ее, как ниточка, усмехался многозначительно. Буженинов схватился за стойку и спросил (на следствии Раиса показывала: "Заревел на меня, вращая глазами"):

- Был здесь Утевкин?

Раиса ответила, что "почем она знает, посетителей много".

- Врете! Это он, я знаю...

- Вы, гражданин, полегче кричите.

Но Буженинов уже опять стоял на площади под мглистым раскаленным солнцем. Оглядывался. По горячей пыли бродили только сонные куры. Раиса видела, как он поднял кулаки к вискам и так, сжимая голову, зашагал к речке.

К вечеру его видели в лугах, сидящим на кургане. Там он и остался на ночь.

ИЗ ОПРОСА НАДЕЖДЫ ИВАНОВНЫ

С л е д о в а т е л ь. Почему Буженинов был убежден, что ворота вымазал Утевкин и что им же брошен камень в переулке Марата?

Н а д я. Не знаю.

С л е д о в а т е л ь. А вы уверены, что это сделал Утевкин?

Н а д я. Кому же еще? Конечно он.

С л е д о в а т е л ь. Какая была цель? Утевкин ревновал вас, что ли?

Н а д я. И это отчасти. Да ревновал.

С л е д о в а т е л ь. Какие же у него были основания ревновать вас именно к Буженинову?

Н а д я. Над ним шутили... Александр Иванович (Жигалев) говорил мне как-то, что встретил Утевкина и смеялся над ним, будто Утевкин остался с носом... Я тогда рассердилась, но Жигалев успокоил, что всё это только шутки...

С л е д о в а т е л ь. Жигалев, говоря Утевкину "с носом", имел в виду Буженинова, не себя, конечно?

Н а д я. Да.

С л е д о в а т е л ь. Стало быть, Утевкин был убежден, что вы живете с Бужениновым?

Н а д я. Я ни с кем не жила.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

С л е д о в а т е л ь. Прошлое ваше показание было несколько иное.

Н а д я. Я ничего не знаю... Не помню... У меня все смешалось...

С л е д о в а т е л ь. Буженинов имел обыкновение носить при себе спички?

Н а д я. Нет, он не курил.

С л е д о в а т е л ь. Вы можете указать, каким образом у Буженинова третьего июля оказались спички?

Н а д я. Когда он побежал - он схватил их с буфета.

С л е д о в а т е л ь. Вы это видели и помните, как он схватил спички? Это очень важный пункт в показаниях.

Н а д я. Да, да вспоминаю... Дело в том, что, когда у нас испачкали ворота, на другой день, - мне было очень тяжело, - я пошла к Масловым. По дороге встречаю его... Глаза белые, ну весь - ужасный. Подошел ко мне: "Ты куда?" - "Тебе какое дело, иду к подруге". Он: "Я им отомщу, я этот городишко сожгу..." И кулаком погрозил. Так что, когда он схватил спички, я вспомнила угрозу...

С л е д о в а т е л ь. Куда он пошел после этого?

Н а д я. Домой, Матрена подала ему щей. Рассказывала: он съел две ложки и не то задумался, не то заснул у стола. Потом пошел ко мне в комнату и рассматривал мою фотографию, лег даже на постель, но сейчас же вскочил и ушел.

С л е д о в а т е л ь. Это было в вечер убийства?

Н а д я. Да.

С л е д о в а т е л ь. Затем вы его видели, когда он вбежал, показывая окровавленные руки, и тогда же Схватил спички?

Н а д я. Нет, не сейчас же... Я забыла...

УБИЙСТВО УТЕВКИНА

Повышенное настроение, напряженная работа, сборы в Москву - оказались чистым обманом.

Все его тощее тело, все помыслы жаждали Надю. Буженинов просыпался на заре с оглушающей затаенной радостью. Весь день за работой радость пенилась в нем и была так велика, так опьяняюща, что даже разговор, подслушанный в саду у Масловых, утонул в ней пылинкой. Какие мелочи! Ну не любит - полюбит... Надя - еще не жившая, не раскрытая, ей еще не время.

По всей этой фантастике мазнули дегтем матерное слово. Он не сразу понял весь чудовищный смысл дегтя на воротах. Ночью в лугах, на скошенном кургане, охватив голову, опущенную в колени, он глядел закрытыми глазами на вереницы дней своей жизни. В нем поднималась обида, злая горечь, мщение.

Утром, возвращаясь из лугов, он увидел Надю у сада Масловых. Она показалась ему маленькой, пронзительно жалкой, - припухшие синие глазки! Он сильно взял ее за руку и зарычал, что отомстит. Она не поняла, испугалась.

Дома, перед тарелкой со щами, он думал о мщении. Мысли обрывались было слишком много передумано за ночь. Он пошел к матери, но она скучно похрапывала в духоте с занавешенным окошком. Тогда, как вор, он прокрался в Надину комнату, схватил ее фотографию с комода, и в нем все сотряслось. Он даже прилег на минуту, но сейчас же вскочил и вышел из дома. Военным движением подтянул пояс. Теперь он был спокоен. Оперативное задание дано, мысли работали по рельсам: точно, ясно.

В переулке Марата он перелез через забор и пошел по пустырю, заросшему между ямами и кучами щебня высокой лебедой. Он пересек едва заметную в бурьяне тропинку, сказал: "Ага", - и свернул по ней к развалинам кирпичного сарая.

Было уже темно. Лунная ночь еще не начиналась. Буженинов обогнул развалины и шагах в пятидесяти увидел два освещенных окошка деревянного домика, выходившего задом на пустырь. Свет падал на кучу щебня, ржавого мусора, битой посуды. Буженинов обогнул ее и в окне увидел Утевкина, набивавшего папиросы, - видимо, он куда-то спешил. Он был в фуражке с чиновничьим околышем, без кокарды и с парусиновым верхом. Губы его, помогавшие набиванию папирос, улыбались под волнистым большим носом, с угла на угол ходила самодовольная усмешка.