' Отчаянный'

- О том, что объяви нам Англия войну, так с такими матросиками, как наши, да с таким духом, как у нас, - раскатали бы мы англичан... Главное дух... Что-с?

- Наверное, ваше превосходительство! - ответил капитан. И в то же время, сохраняя почтительно официальный вид хорошо вышколенного подчиненного, подумал: "Не то говоришь ты, адмирал! Нам не сунуться в море. Спрячем свой флот в Кронштадт и простоит он там! И теперь больше стоим, чем плаваем".

На это капитан, впрочем, не претендовал.

Как и адмирал, он не любил плаваний, которые так издергивали нервы осторожного до боязливости человека, не уверенного ни в себе, ни в тех судах, которыми командовал, пока благополучно "выплавывал" ценз.

Командовал "Грозящим" он только два месяца и, разумеется, не знавший его качеств (раньше он управлял броненосцами другого типа), был доволен стоянкой в Транзунде и, не без страха ответственности за свой семимиллионный броненосец, думал о переходах по Финскому заливу. Того и гляди... беда!

- Как фамилия этого комендора, Виктор Иваныч? - спросил Адмирал, указывая коротким белым и пухлым пальцем на Отчаянного, распоряжавшегося у орудия.

- Митюшин, ваше превосходительство!

- Бравый комендор... Любуюсь им, Виктор Иваныч!

- Усердный матрос, ваше превосходительство... Не правда ли, Иван Петрович?..

Старший офицер, длинноногий и худой капитан второго ранга, лет за тридцать, в очках, с академическим значком на груди поношенного сюртука, озабоченный, раздражительный и несколько ошалевший, точно человек, что-то позабывший, и своей фигурой, и удлиненной формой лица с длинным носом, и круто срезанным лбом напоминал собою болотную птицу.

Он порывисто подтвердил аттестацию капитана и, обращаясь к адмиралу, прибавил:

- Умный и способный матрос, ваше превосходительство!

- А поведения?

- Благонадежного, ваше превосходительство.

- Значит, не "закатывает"? - добродушно спросил адмирал и рассмеялся тихим мелким смехом.

- Трезвый...

- Так сделали бы его унтер-офицером! - в форме совета промолвил адмирал.

- Он уже на виду к производству... И боцман бы вышел хороший, ваше превосходительство.

- То-то я сразу заметил матроса... И лицо открытое... - промолвил адмирал.

Когда артиллерийское учение было окончено, старший офицер подошел к Митюшину и сказал:

- Молодцом, Митюшин! И адмирал тебя заметил.

- Слушаю, вашескобродие! - вымолвил матрос вместо обычного ответа "рады стараться".

- Старайся, Унтер-офицером будешь!

По-видимому, это обещание не обрадовало Отчаянного. Он промолчал, и когда старший офицер пошел далее, выступая длинными шагами и поворачивая по сторонам голову, Митюшин усмехнулся и мысленно произнес:

"Нашел "цапель" унтерцера! Какова еще будет разделка за боцмана! Верно, вечером, когда боцман пойдет к старшему офицеру за приказаниями, оплетет он матроса и тогда "цапель" потребует", - подумал Митюшин.

Но пришел вечер, матросы отужинали, а Митюшина старший офицер не требовал.

V

Неизвестность тревожила Митюшина. Ему хотелось с кем-нибудь поделиться сомнениями и услышать слово одобрения.

И он в тот же вечер рассказал о своем столкновении с боцманом рулевому Чижову. Он был аккуратный, исправный и обходительный человек. Себя он не "оказывал", как говорил Митюшин, так как Чижов больше отмалчивался при щекотливых словах Отчаянного на баке или уходил. Но, казалось, понимал его и как-то с глазу на глаз одобрил его слова насчет "закона", хотя и умел в то же время ладить с боцманом Ждановым.

Рассказ Митюшина не вызвал сочувствия в Чижове.

Он покачал белобрысой головой, словно бы сокрушенно, и, оглянувшись вокруг лукавыми раскосыми глазами, тихо проговорил:

- Твое дело дрянь, Митюшин... Крышка!

- Будто? - недоверчиво спросил Митюшин.

- Очень даже просто. Напрасно ты оконфузил боцмана. И безо всякого права. Ведь с тобой он обращался по-благородному?

- Положим...

- В физиономию не заезжал? Боцманских слов не загибал?

- Смел бы?

- Он только почтения требовал... Так чего было с им хорохориться?.. И довел до злобы... Зачем ты связался с боцманом и отчекрыжил, какой он такой... По какому твоему форцу? Зачем беду накликал? - сентенциозно, не одобряя поступка Митюшина, прибавил Чижов.

- Зачем? - переспросил Отчаянный.

В его насмешливом голосе звучала грустная нотка разочарования в человеке, на которого надеялся.

- То-то зря... Форц хотел показать боцману.... себя потешить? Ну и потешился, а какой прок? Боцмана не обанкрутил, а себя зря обвиноватил. Небось, боцман с рассудком... Он во всей форме "обуродует" тебя по начальству... Ответь-ка насчет бунта!.. Вроде быдто бунт и окажет...

- И отвечу! - возбужденно промолвил Отчаянный.

- Ответишь? Отдадут тебя под суд и в штрафные - это как бог!

- Пусть! - раздраженно, возмущаясь Чижовым, ответил Митюшин.

- Пусть не пусть, а из-за фанаберии отдуешься... Насчет закона горячиться... Права, мол, имеешь? Тебе покажут права... И тебя же люди дураком назовут... Не суйся, мол, в чужую глотку... Мог бы за башковатость и старание в унтерцеры выйти... Ладил бы с начальством и жил бы по-хорошему, с опаской. А теперь за твое мечтание - крышка... Старший офицер строгий, не простит, - потому неповиновение. За это не прощают, не думай. И как пойдет опрос, дознаются, что ты насчет закона да про всякое начальство баламутил из-за своего языка... Не стеснялся своего звания... Вовсе, как дурак, втемяшился... А жил бы да жил, Митюшин, как прочие люди, если бы боцмана не оконфузил...

Отчаянный молчал, словно бы не находил слов, и, казалось, был подавлен.

И Чижов, подумавший, что Отчаянный струсил, прибавил:

- Одна есть загвоздка. Избавился бы от беды...

- Какая?

- Повинись перед боцманом. Тоже и ему не лестно, как в суде его обскажут... Пожалуй, простит... А тебе что?

Отчаянный серьезно ответил:

- Ай да ловко уважил! Спасибо, приятель!

- За что?.. Куда ты гнешь?

- Вполне открылся, какой ты есть, с потрохами!

- Видно, не нравится, что обо всем полагаю с рассудком?

- Даже с большим рассудком - обессудил меня дураком...

- Не лезь на рожон. Не полагай о себе... Помни, что" матрос.

- А поклонись я боцману и выйди в унтерцеры да беззаконно чисти твою лукавую рожу, так поумнею? Обскажи-ка! - с презрительной насмешкой промолвил маленький матрос.

- Ты все зубы скалишь!

- А как же с тобой?

- В штрафные, что ли, лестно?

- Беспременно желаю. Оттого и зубы скалю!

- Перестанешь! - злобно сказал Чижов.

- И скоро?

- Хоть завтра пройдет твоя отчаянность!

- По какой-такой причине?

- Отшлифуют на первый раз за боцмана. Небось, прошлое лето выпороли одного матроса и перевели в штрафные... Очень просто!

Митюшин ужаснулся при мысли, что его завтра же могут позорно наказать, и возмутился, что свой же брат, матрос, точно злорадствует позору ближнего и беззаконию.

Но в темноте вечера, у борта на баке, где два матроса беседовали, Чижов не видел бледного взволнованного лица и сверкающих черных глаз Отчаянного.

- Пусть шлифуют! А ты смотри! - вызывающе кинул он, скрывая свой ужас.

Чижов удивился:

- И с чего это ты такой отчаянный? Не могу я в толк взять...

- Ветром надуло...

- Где?

- На фабрике.

- Так. А на царской службе тоже, значит, надуло? - иронизировал Чижов, оскорбленный тоном Отчаянного.

- Верно, что так...

- Чудно что-то...

- Видно, не слыхал, что люди тоскуют по правде? - вдруг воскликнул Митюшин.

Чижов недоверчиво усмехнулся.

- То-то не понять! Душа в тебе свиная, а рассудок подлый... Еще рад, что матроса отпорют без всякого закона! Думаешь, только больно, - а не то, что позорно и обидно... И что присоветовал!.. Совесть-то в деревне оставил... А я полагал, что ты хоть и трус, а все-таки с понятием втихомолку! - негодующе прибавил Митюшин, возвышая голос.

- Ты что же ругаешься? Это по каким правам?

- Вали к своему боцману... Виляй свиным своим хвостом и обсказывай. Может, и ты ему про меня кляузничал... Так заодно...

- Усмирят тебя, дьявола отчаянного!

И Чижов, полный ненависти к нему, отошел.

Раздали койки. Митюшин долго не засыпал, думая грустные думы.

С полуночи он вышел на вахту и мерно шагал по палубе, ни с кем не заговаривая; он снова думал, одинокий, тоскующий, как вдруг к нему подошел матросик-первогодок.

Митюшин остановился.

- Что тебе? - спросил он.

Матросик застенчиво и душевно проговорил, понижая голос до шепота:

- А тебя, Митюшин, господь вызволит из беды за твою смелость. Я хоть и прост, а понял, отчего ты тоскуешь. Из-за правды тоскуешь. Из-за нее проучил боцмана! Жалеешь матроса, беспокойная ты душа!

- Спасибо на ласковом слове, Черепков! - горячо и взволнованно проговорил Митюшин.

И смятенная его душа просветлела.

Отчаянный вдруг почувствовал, что он не одинок.

VI

Утром, когда на "Грозящем" шла обычная "убирка", боцман Жданов был еще неприступнее и ходил по кораблю, словно надутый и обозленный индюк.

Сегодня боцман наводил большой страх на матросов. Более, чем обыкновенно, он сквернословил, придираясь из-за всякого пустяка, и несколько матросов прибил с хладнокровной жестокостью, не спеша и молча.

Отчаянный волновался.

Одному матросу, у которого из зубов сочилась кровь, он возбужденно и громко сказал:

- Что ты позволяешь этому зверю боцману тиранствовать над собой? Он не смеет драться!