' Берег' и море

И, приблизившись к ней, проговорил:

- Напрасно вы, сударыня, приняли так близко к сердцу мои слова.

- Напрасно? - изумленно и строго протянула Артемьева. И тихо, стараясь сдерживать себя, продолжала: - Вы, адмирал, верно, не помните, что говорили? Или вам кажется, что вы еще мало кричали и мало говорили оскорбительных слов, чтобы можно было их принять к сердцу... О, разумеется, сама виновата. Ведь я не рассчитывала на такой прием... Я думала...

- Вы могли бы пожаловать в часы приема! - перебил старик, словно бы оправдываясь.

И голос его стал мягче. И сам он не походил на высокомерного, грубого адмирала.

- Знала. Но мне было необходимо говорить с вами не при публике.

- Я принял бы вас отдельно и в министерстве. Поверьте, Софья Николаевна, что я не принимаю у себя на дому...

- Значит, я была введена в заблуждение... Мне говорили, что вы принимаете. Еще на днях графиня Штейгер...

Адмирал, пойманный во лжи, смутился.

Ведь он не отказывал просительницам поважнее и бывал с ними очень любезен.

И, вместо того, чтобы оборвать обличительницу, он почти виновато произнес:

- В очень редких случаях, Софья Николаевна...

- Так я надеялась на редкий, счастливый случай. Он был важен для меня. Мне с разных сторон говорили, что вы... добрый человек, и я поехала. Конечно, я знала, что вы бываете неразборчивы в выражениях с подчиненными. Вероятно, не сомневаетесь, что ни один из них не примет к сердцу слов человека, от которого зависит судьба... - с нескрываемою злою иронией вставила молодая женщина.

И, отдавшаяся властному чувству поруганного человеческого достоинства, грустная и скромная в смелости, она тихо и значительно, слегка вздрагивающим от сдерживаемого волнения голосом продолжала:

- Но смела ли я думать, что вы, заслуженный адмирал, станете кричать на женщину, как на матроса, и оскорблять ее, как не оскорбляют даже уличных женщин, уверенный, что можно делать все безнаказанно. Ведь я - жена капитана второго ранга Артемьева. А что если я вдруг урожденная княжна или графиня, ваше высокопревосходительство?

Подавленный, растерянный и словно бы забывший, что он всесилен, властен и не знает противоречий, адмирал почувствовал словно удары бича в этих, давно неслыханных им, смелых словах.

Оробевший и бессильный перед беспощадною правдой возмущенной и оскорбленной женщины, он не осмеливался остановить ее.

Что мог он сказать в оправдание своей оскорбительной грубости и бешеного крика?

Новым криком: "Убирайтесь вон!"

Но - странное дело! - теперь просительница, бросающая ему в глаза порицание, не только не возбуждает в адмирале большей злобы или мстительности мелкой душонки, а, напротив, вызывает в нем невольное уважение к смелости правдивой души, стыд перед нею и сознание своего позорного поступка.

Казалось, он был подсудимым перед строгим судьей-просительницей.

А она говорила:

- Извините, ваше высокопревосходительство, что осмелилась отнять у вас время. Я наказана за свое заблуждение... Покойный мой отец Нерешимов много помог ему, - он так хорошо вспоминал о своем прежнем капитане на "Кречете"... И я все-таки уверена, что ваш гнев за мои слова не отразится на муже. Вы этого не сделаете! - почти просила Артемьева.

Адмирал еще ниже опустил свою седую голову, словно не решался поднять своих выцветших смущенных глаз.

И молодая женщина почти мягко прибавила:

- Ведь мои слова были вызваны вами... И, быть может, когда ваше раздражение пройдет, вы убедитесь, что не все просительницы так выносливы, как ваши подчиненные. И... и вам будет стыдно.

С этими словами Артемьева хотела уйти.

Адмиралу уже было стыдно.

И стало еще стыднее оттого, что просительница, да еще дочь славного Нерешимова, его приятеля, который вышел в отставку, защищая свое человеческое достоинство, даже не желает говорить о своем деле.

"А ведь у бедняжки, верно, горе... Такие безнадежные глаза. И как похожа она на отца... Такая же... характерная..." - подумал адмирал.

И, взволнованный, испуганно воскликнул:

- Не уходите, Софья Николаевна!..

В голосе адмирала звучала мольба.

И виновато прибавил:

- Простите, если только можете, виноватого старика!..

Молодая женщина не ожидала такого впечатления ее смелых слов. Она не сомневалась, что после них дело ее потеряно и не стоило обращаться к адмиралу с просьбой.

И вдруг такая перемена!

Софья Николаевна была тронута. Она уж была готова если не оправдать грубого деспота-старика, то значительно уменьшить его вину. Теперь ей казалось, что она уж слишком резко обошлась с ним, словно бы забывая, что только благодаря этому адмирал почувствовал свое бессердечие и стыд.

Сама взволнованная и смущенная, молодая женщина промолвила:

- О, благодарю вас, Василий Васильич!

- Не вам благодарить, а мне... Вы проучили старика... Присядьте, Софья Николаевна... Вот сюда, на диван...

Она опустилась на диван. Адмирал сел напротив.

- Что в вами?.. Чем могу быть вам полезен, Софья Николаевна? - спросил он.

Казалось, спрашивал не сухой формалист-адмирал, а ласковый, учтивый, добрый отец, старавшийся загладить вину перед обиженною дочерью.

III

- У меня к вам большая просьба, Василий Васильевич! - серьезно, значительно и тихо проговорила молодая женщина. И смущенно, краснея, прибавила: - Но только попрошу вас, чтобы она осталась между нами.

- Даю слово, что ни одна душа не узнает, Софья Николаевна.

- Прикажите назначить мужа в дальнее плавание. Я знаю, что освобождается место старшего офицера на "Воине". Муж имеет все права на такое назначение... Я прошу не протекции, а только напоминаю о праве.

Адмирал изумился.

Он припомнил, что муж просительницы, симпатичный, красивый блондин, еще два месяца тому назад отказался от блестящего назначения на Восток.

- Так, значит, ваш муж раздумал...

- Как раздумал?

- Он ссылался на семейные обстоятельства, когда я предлагал ему отвести миноносец в Тихий океан.

Кровь отлила от лица Артемьевой, и она решительно сказала:

- Он не хочет в плавание... Но ему необходимо идти... для его же пользы...

Адмирал пристально посмотрел на красивую женщину. Она перехватила этот взгляд, казалось ей, подозрительный, и, гордо приподнимая голову, строго промолвила:

- Я люблю мужа и семью... Оттого и прошу вас отправить его в плавание...

- Разве он?.. - сорвалось у адмирала.

- Он благородный, честный, деликатный человек! - с горячею страстностью воскликнула Софья Николаевна, словно бы вперед запрещая кому-нибудь сказать о муже что-нибудь дурное.

- Я знаю... Как же... И способный офицер...

- Еще бы!

- С удовольствием исполню вашу просьбу, Софья Николаевна...

- И скоро он уедет?

- А вы как хотите?..

- Как можно скорее.

- Ему будет приказано через три дня уехать к месту назначения.

- Благодарю вас, Василий Васильич!

Лицо Софьи Николаевны немного прояснилось, и она поднялась с дивана.

Адмирал крепко пожал ее руку, проводил молодую женщину до двери и, почтительно кланяясь, сказал:

- Дай вам бог счастья. Не поминайте лихом!

- Добром вспомню, Василий Васильич!

- И если я буду вам нужен... зайдите.

- Непременно. От часу до двух - в министерстве...

- И ко мне прошу.

- Разве в особо важном случае... Иначе не ворвусь...

В прихожей Никита, подавая просительнице накидку, весело промолвил:

- Вот барыня, и слава богу...

- Вам спасибо, большое спасибо! - сердечно ответила молодая женщина.

Она полезла было в карман, но Никита остановил ее словами:

- Я не к тому, барыня... Не надо... А, значит, "лезорюция" от него вышла?

- Вышла...

- Вот то-то и есть... Только надо с ним, как вы...

- А как?

- Не давать спуску... Я слышал, как вы, барыня, отчитывали... Небось, войдет в рассудок! - довольный, сказал Никита и низко поклонился Артемьевой, провожая за дверь.

Она опустила густую вуаль, словно бы не хотела быть узнанною, торопливо спустилась по широкой лестнице и, очутившись на набережной, прошептала:

- Что ж... По крайней мере дети спасены!

Слезы невольно показались на ее глазах.

Софья Николаевна взглянула на часы. Было четверть первого.

И она наняла извозчика и попросила его ехать скорее в десятую линию Васильевского острова.

Софья Николаевна не любила, чтобы дети сидели за столом без нее.

IV

Два мальчика-погодки - шести и пяти лет, и двухлетняя очаровательная девочка с белокурыми волосами, веселые, ласковые и небоязливые, радостно выбежали к матери в прихожую.

Она невольно полюбовалась своими красавцами-детьми и особенно порывисто и крепко поцеловала их.

И бонна, рыжеволосая, добродушная немка из Северной Германии, и пригожая, приветливая горничная Маша не имели недовольного, надутого или испуганного вида прислуги, не ладившей с хозяевами.

Они встретили Софью Николаевну приветливо-спокойно, без фальшивых улыбок подневольных людей, видимо расположенных к Софье Николаевне, уважающих, не боявшихся ее, хотя она и была требовательная хозяйка, особенно к чистоте в квартире.

Но чувствовалось, что она не смотрит на прислугу, как на рабов, и не считает их чужими.

По вешалке Софья Николаевна узнала, что мужа нет дома.

- Я только переоденусь, и подавайте, Маша, завтракать! - проговорила она обычно спокойно и ласково. - И попросите Катю, чтобы оставила для Александра Петровича цветную капусту. Нам не подавайте!

- Барин только что ушли и сказали, что завтракать не будут...

- Так пусть Катя оставит капусту к обеду.