Оборотень в погонах

– Рейдовики монстра завалили!

– Типа свежак?

Убегавший махнул рукой, что, в общем-то, могло означать все, что угодно, и понесся дальше.

– Ну-ну, – задумчиво протянул Анчарский. – А не пойти ли и нам, господа, поглядеть на сие диво?

Поглядеть на нового монстра, конечно, стоит. Заодно и послушать тех, кто сумел его завалить. Конечно, потом будет и вскрытие и тэ дэ и тэ пэ, но пока Москва спустит инструкцию…

Хуже всего, если это подарочек из-за Большого Бугра. Чуть полегче, если выяснится, что сие продукт жизнедеятельности местных шаманов. Ну а лучше всего, если выяснится, что это стихийное порождение, очередная жертва побочных эффектов. Как-никак война идет седьмой год, и местность, даже в пустыне, загажена преизрядно.

Грузовой ковер появляется минут пять спустя. Он идет низко, над самой землей, и приходится щуриться, чтобы разглядеть его на фоне барханов. Приподнимается, чтобы перевалить через ограду базы и шипением приземляется на плацу.

– А ну, разойдись! Разойдись!

Толпа – ну и нехило же у нас бездельников! – неохотно раздвигается, давая проход высокому начальству.

– Ну, чего стоим! На раз-два – взяли! Потащили.

Закутанную в брезент тушу стягивают с ковра и разворачивают.

– Ё-ох! – восхищенно выдыхает кто-то.

Монстр велик. В нем не меньше четырех локтей, если считать от широких, обильно оснащенных длинными когтями лап до кончиков остроконечных ушей. А если с крыльями, то и все шесть.

– Явно не местная птичка.

– Изделие французское либо итальянское. – Анчарский говорит медленно, словно бы растягивая слова. – Скорее французское – любят галлы с каменными горгульями возиться. Взят, судя по ране, «ледяным кулаком».

Ну да, монстры на каменной или, по-ученому, кремневой основе малочувствительны к огню и пулям, а вот с холодом у них отношения неважные – заморозка делает камень хрупким.

Я проталкиваюсь поближе к ковру.

– Потери есть? – осведомляется начштаба.

– Лехе-третьему руку оторвало. – Командир дозора кивает на тушу. – Чисто так – чик, и нету. Хорошо хоть, сожрать не успело. Ну, мы рану сразу геликом зажали… Лекари сказали, что обратно присобачить сумеют.

– Хорошо, коли так.

Глава 3, или О вреде невежества

Всеволод Серов, среда, 16 июня

– Кажется, – Марина неуверенно оглянулась на эстраду. – Скоро начнется выступление.

– Ну и что? – спросил я. – Ты-то ведь сегодня не выступаешь.

– Да, но… – чуть замялась она, – понимаешь, я бы не хотела… ребята будут работать, а я тут, в зале, веселюсь.

– Не вопрос. – Я поднял руку, пытаясь привлечь внимание официанта. – Эй, человек. Счет, пжалста.

– Я надеюсь, – вполголоса сказал Зорин младшей сестре, помогая ей подняться, – вы позволите мне вас проводить. Время, конечно, не столь позднее, но…

Фраза не предназначалась для моих ушей, но я ее услышал. И возмутился.

– То есть как это «проводить»? Не-ет, так дело не пойдет. Я требую продолжения банкета!

– А что, у вас, – Зорин уставился, точнее, попытался холодно уставиться на меня. Получилось у него неважно, я не зря весь вечер бдительно следил за его бокалом, – имеются конкретные предложения?

– Н-ну. – Пробормотал я. В голове вертелось столько сакраментальное «Извозчик, к Яру». «А где-то там к Яру проносятся тройки…»

– Можем поехать кататься. По ночной Москве… реке… на этом… «Майском жуке»… то есть «Майском цветке»!

– Ой, – радостно воскликнула Марина, – я слышала про это. Кораблик, который плавает без помощи магии, да? – Кажется, она хотела захлопать в ладоши, но в последний момент устыдилась столь детского порыва. – Давайте, поедем, ну пожалуйста, – обратилась она к нашим спутникам – когда еще получиться так выбраться, всем вместе, – «ого», подумал я, – раз уж Сева приглашает.

И платит за всех, закончил я, мысленно пытаясь устроить содержимому своего кошелька ревизию. По идее, должно было хватить, впрочем, сейчас принесут счет и я смогу убедиться в этом. В крайнем случае, придется делать крюк ко мне домой, за заначкой.

Валентин Зорин, среда, 16 июня

Ковер в шашечку мчался едва ли не над самой водой, низко-низко, так что отражения городских огней сливались в рябящие полосы, оранжевые и голубые на смоляно-черном, точно ленты в косе хохлушки. Все ароматы перебивал илистый запах реки. Незаметно от спутниц я вцепился в болтающийся ремень безопасности – никто, конечно, не пристегивался, это недостойно гусар, как заявил гордый собой Серов… Вообще-то я заметил, что он ведет себя гораздо более разухабисто, чем можно было объяснить количеством выпитого. Зато я за один вечер ухитрился влить в себя больше алкоголя, чем обычно позволяю себе за месяц – с подачи, сколько мне помнилось, брата аквариумиста, доливавшего мой бокал, стоило уровню жидкости в нем опуститься хоть на палец.

«Мэйфлауэр» появился перед нами неожиданно. Палубная надстройка, конечно, маячила впереди еще пару минут до того, но я, например, попросту решил, что это какой-то павильон на берегу. А потом мы совершили крутой вираж, резко забирая вверх у бывших Свято-Владимирских, а ныне вновь Воробьевых гор, и, уходя чуть ли не в пике, увидали перед собою…

– Матерь божия! – выдохнула какая-то из сестер Валевич – изумленный открывшимся мне зрелищем, я не обернулся посмотреть, которая.

Нет, я знал, конечно, как выглядят пароходы. Был в истории момент, когда они составляли конкуренцию магическим кораблям – баржам на буксире у левиафанов, бурелетам и прочим разновидностям вплоть до джинноходных чароносцев Севморфлота. Но в памяти моей они отпечатались именно как мелкие пестренькие картинки в учебнике истории, паровые корабли давно вышли из употребления даже у гномов, известных нездоровой любовью к механическим игрушкам, и я не ожидал, что открывшееся нам зрелище окажется настолько… внушительным.

Могучая туша «Мэйфлауэра» рассекала речные воды, точно заплывший нечаянно по каналу Пяти морей кит. Злодейски поблескивали лопасти медленно ворочающихся колес, роняя с высоты пенистые струи. От носа до кормы корабль был увешан гирляндами огней – зеленых лесовых, желтоватых болотных, серебристых могильных, радужных фейных, – и такими же огоньками испещрены были зонты, накрывавшие от взглядов пролетных расставленные вдоль поручней столики. Впечатление немного портила только низенькая толстая труба, извергавшая клубы серого дыма; ветер относил их в сторону Греко-славянской академии.

Таксист сделал круг над кораблем, позволяя девушкам вдоволь навизжаться от восторга – видно, почуял поживу, решил, что двое солидного вида мужчин не поскупятся. Откуда ж ему знать, что мои, к счастью, не пощипанные ужином финансы были извлечены не далее, как сегодня утром, из предпоследней заначки, и подкреплены одолженной у Смазлика сотней баксов, которую, между прочим, еще и отдавать придется когда-то?

На очередном кругу мне померещилось, что где-то в отдалении, на юго-западе, мелькают языки пламени, отражаясь в небе, и без того исчерченном городскими огнями. Я попытался присмотреться, но в этот момент ковер, как назло, завалился на бок, и я чуть не слетел с него, постыдно ухватившись за ремень безопасности.

– Держитесь, – посоветовал Серов беззлобно. Я молча кивнул. – А то палуба железная.

Я присмотрелся. Действительно, на бортах виднелись ряды заклепок.

– Как же он плавает? – невольно вырвалось у меня.

– Как любое судно, – пожал плечами аквариумист. – Они потому и протянули так долго, паровики-то – в текучей воде, на холодном железе не всякое заклятье продержится больше пяти минут.

Я поежился. На мой вкус это была слишком сложная техника. А я предпочитаю доброе старое волшебство.

Правда, из всех изобретенных человечеством чар мне сейчас более всего пригодились бы протрезвляющие. За отсутствием таковых я украдкой вытащил из внутреннего кармана на мундире леденец от кашля и сунул в рот, пытаясь перебить исходящие из недр желудка винные пары. Серов покосился на меня и чихнул. Потом чихнул еще раз.

– Брат Зорин! – не выдержал он минуту спустя. – Христом-богом молю, выплюньте эту… эту мерзость!

Его едва не трясло.

– А что случилось? – удивился я.

Аквариумист снова чихнул, пытаясь откусывать чистый воздух из-за края ковра.

– У меня, – объяснил он, ожесточенно потирая переносицу, – аллергия на эвкалиптовое масло. Страшная.

Я поспешно отправил леденец за борт, запоздало ужаснувшись, что попаду по темени кому-нибудь из сидящих на палубе. Но, судя по отсутствию воплей, обошлось. Хорошо, что коровы не летают…

Черно-белый ковер по-лихачески затормозил у самых перил (или поручней? Бог знает, как их называют моряки). Водитель через плечо поклонился дамам и протянул руку. Серов полез в карман, а я, пользуясь случаем, спрыгнул на палубу и подал руки дамам – одной правую, а второй – левую. Не по правилам, зато никому не обидно.

Всеволод Серов, среда, 16 июня

– Предлагаю расположиться на верхней палубе, – сказал я. – Не знаю, как вам, а мне эти клубы, вырывающие из салона, равно как и доносящиеся оттуда звуки… доверия не внушают.

– С-с удовольствием. – Марина шагнула вперед и тут же качнулась куда-то в сторону. Я поймал её почти у самых реек, долженствующих изображать из себя ограждение, схватил за талию, притянул обратно…

– Ох, – она умудрилась извернуться и теперь стояла лицом ко мне. – Кажется… я немножко пьяна. Это ведь, – Её руки скользнули по моей груди и обвились вокруг шеи, – не страшно, правда?

– Конечно нет, – отозвался я, прикидывая, хватит ли моего равновесия на смертельный номер – подъем по трапу с девушкой на руках. – Совсем-совсем не страшно.

– А я, – прошептала девушка, – тебе верю.

– Пойдем, – попросил я. – Нас… уже ждут.

К моему удивлению, под навесом на верхней палубе тоже располагался небольшой оркестрик. Трое молодых парней с гитарами, одетые в костюмы, которые я, после недолгого раздумья классифицировал как псевдо-испанские. Что ж, учитывая разухабистые трели балалайки , доносящиеся снизу, это была весьма приятная нежданность.

– А мы уже сделали заказ, – сообщила Арина, когда мы подошли к столику. – Не возражаете?

– Отнюдь. – Я взялся за спинку стула, осторожно покосился вправо – мне досталось место у самого борта и рядом медленно проплывали лопасти колеса, с гулким плеском ударяясь о расцвеченную тысячами огней воду.

– Интересно? – неожиданно сказала Марина. – Это настоящие испанцы?

– А что?

– Было бы… здорово, – мечтательно сообщила девушка. – Я… люблю танцевать под их музыку.

– Не вопрос, – отозвался я, в очередной раз за вечер нашаривая в кармане изрядно похудевший кошелек. – Желание дамы – для кавалера закон.

Похоже, я тоже недооценил степень собственного опьянения, потому что вопрос: «Ребята, вы русский понимаете?», хоть и был, на мой взгляд, достаточно логичным, но задан был слегка заплетающимся голосом.

– Wir verstehen deutsch nicht, – отозвался один из них, высокий парень с длинными, забранными в «конский хвост» волосами. На правой стороне его костюма поблескивала вышитая серебром надпись «Эль Мариаче». – Et n'est pas compris en franзais aussi. Да и в своем родном испанском не очень. Зато вот с русским – никаких проблем. Чего надо-то, кореш?

– А сыграйте-ка, парни, – Я многозначительно звякнул столбиком талеров, – что-нибудь этакое… ну, как у вас обычно просят? Чтобы душа развернулась и обратно свернулась.

– Угу, в трубочку, – хмыкнул «испанец». – Ты с девушкой танцевать хочешь, так? – Он как-то хитро сжал гриф и одним движением выдал замысловатый аккорд. – Сделаем. Для красивой пары и играть приятно.

Я даже не успел вернуться к столику – за моей спиной, зазвенел, казалось, сам воздух, и гитарные переливы потянулись над черной водой.

– Вы позволите пригласить Вас?

В ее глазах плясали бешеные чертики.

– С удовольствием.

Марина словно преобразилась после этих слов. Вместо вяловатой расхлябанности подпития в ее движениях появилась четкая, хищная резкость и, глядя как она идет на площадку перед эстрадой я вдруг с кристальной четкостью осознал, что она умеет танцевать латиноамериканские танцы, и умеет хорошо. В отличие от меня, грешного.

– Не боишься?

– Я? С чего бы?

– Тогда держись!

Валентин Зорин, четверг, 17 июня

Остаток ночи запомнился мне плохо.

Мы летали над Москвой, и внизу проплывали томящим душу хороводом ночные огни – двойные черты улиц, пестрые пламена зазывной иллюминации, сигнальные фонарики мириад ковров, горящие негасимым светом купола церквей. В небе сияла почти полная луна, но ее серебряные лучи терялись в многокрасочном полыханьи темного города, и только душа моя тянулась к ночному светилу, и выла в тоске; мир расплывался, истаивая чудесной сказкой, и лишь запахи били в нос, точно тролли – коверная пыль, от которой воздух в столице уже давно похож на мутную взвесь, и тысячи колдовских трав. Мимо промчалась стая ведьмаков на метлах с черными лакированными рукоятками; развевались на встречном ветру черно-зеленые шарфы, точно змеи. Один ведьмак, пролетая мимо, дернул за хвост своего знакомца-кота, и тот испустил оглушительный мяв – видно, пытался напугать пролетных, но добился только обратного эффекта. «Не дозволю котика тиранить!», кричал, кажется, Серов, и порывался набить обидчику морду, а сестры Валевич хором принялись его успокаивать, оставив меня за рулем. Потом афганец обмяк и едва не расплакался, бормоча себе под нос: «Понабежали, сволочи… м-мальчики с хогвартскими дипломами… растащили страну…»

Потом в моих воспоминаниях образовался провал, потому что я совершенно не помню, каким образом мне удалось затащить всю компанию на смотровую площадку Останкинской звонницы, а главное – как нас туда вообще пустили в три часа ночи. Судя по всему, моими стараниями, потому что на подъемнике Серов благодарил меня вполголоса, но что я такого мог наговорить крестоносцам-охранникам – ума не дам. С высоты город был виден – избитое выражение, зато правда – как на ладони. Далеко внизу поблескивала обсидианом башня Московского союза черных магов, построенная явно в пику высочайшей во всей Союзной Стройке колокольне, но до ее габаритов явно не дотягивавшая – верхушка ее, с площадкой для шабашей, едва доставала до вершин титанических контрфорсов, поддерживавших белоснежное тулово.

Серов с Валевич-старшей отошли на другую сторону площадки, а мы с Ариной остались наедине.

– Какой огромный город, – прошептала девушка, глядя вниз.

Я глядел больше не вниз – чего я не видел в Москве? – а вверх. Небо было чистое, мерцали звезды, которые трудно бывает разглядеть снизу, когда фонари слепят глаза, и только Луна перекошенным колобком катилась к западу, в сторону Бородинского парка.

– Большой, – согласился я, чтобы поддержать беседу. Мне почему-то страшно неловко было беседовать с этой неразговорчивой красавицей с огромными глазами. – Осемь мильонов душ своих, и полстолько приезжих… ну и плюс те, у кого души нет, но они в статистику не входят.

– Какую статистику? – не поняла Арина.

– Преступности, – вздохнул я. – Нежить и нечисть в нее не попадают.

– Вы всегда думаете о работе? – поинтересовалась девушка.

– Нет, – я покачал головой. – Только когда не сплю. Я ведь и встречу эту с вами затеял, чтобы поговорить… об убийстве Парамонова.

– С Мариной, – педантично поправила меня девица Валевич.

Я открыл было рот, и запнулся.

– Погодите, – пробормотал я, – ничего не понимаю…

– Сегодня утром вы говорили с Мариной, – повторила девушка терпеливо. – Это она назначила вам встречу.

Я непроизвольно обернулся – наши спутники скрылись за решетчатым коробом подъемника. и я подозревал, что отнюдь не случайно.

– Но…

– Она решила, – по Аринушкиному лицу промелькнула улыбка, – что мне нужна компания. За компанию.