Хроника времён ' царя Бориса'

Глава IV

РАЗЫСКИВАЕТСЯ БУДУЩЕЕ

ДО СМЕНЫ КАРАУЛА И ПОСЛЕ

В этой книге трудно поставить точку. Жизнь продолжается. Мучительное движение России в сторону реформ продолжается тоже. За время работы над рукописью, а назвать его долгим нельзя - чуть больше двух лет, я вынужден был следовать событиям не столько раздумывая над ними, сколько свидетельствуя о них.

Политическое окружение Президента претерпело определенные изменения. Геннадий Бурбулис оставил ключевые позиции и, достаточно тонко маневрируя, отошел в тень, сохранил свой аппарат, а вместе с ним старался сохранить свою значимость в политической жизни республики, согласившись с трудно прогнозируемой ролью: представлять сторону Президента в Конституционном суде.

Они: и Бурбулис, и Шахрай, и Макаров, и даже Федотов - рассчитывали на громкость процесса, на его скоротечность, на очевидность вины оппонентов. Анализ, предвосхищающий сами события, давал на выходе немалый политический эффект. Однако события расположились в пространстве иначе. Процесс перерос в длительное и вязкое действо. И, как мне кажется, команда Президента к бегу на длинную дистанцию не готовилась. Скамейка запасных у противоположной стороны, отстаивающей позиции КПСС, оказалась намного длиннее. Мы говорим о качестве свидетелей, экспертов. Чисто численно высокоорганизованная структура, какой долгие годы была КПСС, имеет мощную разветвленную сеть во всех сферах, в том числе и в юриспруденции. И даже остаточный потенциал у этой сети неизмеримо больше, чем нарождающийся потенциал демократических структур.

Второй немаловажный вывод. Предполагалось, что процессу будет сопутствовать хотя бы частичное улучшение экономической ситуации, появление первых признаков стабилизации. Увы, этого не случилось. Народ, привыкший жить в страхе, не то чтобы сменил свои симпатии, он просто разуверился в положительности новой власти. При этом неумышленно подменил понятия. Ориентируясь на Президента, как представителя демократических сил, вице-премьера и нескольких министров из числа сторонников Президента, народ всей власти дал толкование как власти демократической, что на самом деле есть глубочайшее заблуждение. Если в 1990 году, когда избирался парламент России, количественное соотношение демократических сил не превышало 1/3 депутатских мандатов, то на сегодня эта пропорция ещё менее утешительна. Отсутствие результатов не прибавляет сторонников. Практически мы имеем повторение ситуации периода начала реформ. Меньшинство власти, включая Президента, борется с подавляющим консервативным большинством. Только теперь не за право говорить о реформах, а за право их последовательно проводить в жизнь. Желание выступать на стороне Президента убывает как на улицах, так и в Конституционном суде.

Третье. Ни один юрист о другом положительных слов, как правило, не говорит. Шахрай, в силу своей молодости и отсутствия богатой адвокатской практики, в юридическом мире иметь большого авторитета не мог. Шахрай, скорее, одаренный политик, имеющий хорошее юридическое образование, а не высококлассный юрист, занимающийся политикой.

Макаров, фигура в адвокатуре нашумевшая и, при иных поворотах, хитросплетениях суда, даже блестящая, хотя и несколько утратившая свой полемический порыв времен чурбановского дела, где Макаров как адвокат буквально разгромил сторону обвинения. А то, что машина суда послушно выполнила не волю закона, а волю партии, тем самым прикрывая грехи следствия, а они были немалые, Макаров не виноват.

И тем не менее нынешний Макаров не столь вдохновенен, как Макаров прошлый. Да и ореол защитника Чурбанова, зятя Брежнева, человека, олицетворяющего протекционизм, коррупцию высших эшелонов власти, не прибавлял обывателю чувства неизбывной любви к адвокату Макарову. Тут уж ничего не поделаешь. В глазах профессионального мира он вознесся, в глазах обывателя - упал.

Еще одно действующее лицо - Михаил Федотов - бесспорно юрист не из пятого десятка (все-таки доктор!). Однако в юридическом окружении ценится "школа". В бывшем Союзе таких школ две: московская, а значит МГУ, и ленинградская, а значит ЛГУ. Федотов получил юридическое образование, кажется, в Ростове. А это, как говорят в Одессе, "две большие разницы". Если же касаться самого процесса, то Федотов на нем свою роль сыграл достойно. Цепкий, ядовитый, немногословный, что, казалось бы, для юриста качество не лучшей аттестации, тем более что Федотов в обыденной жизни скупостью на слова не страдает. Просто правильно понятая роль на процессе требовала своего ключа, своего воплощения.

И, наконец, Бурбулис. Не возвращаясь к сказанному о государственном секретаре, замечу лишь, что суд, случившийся в тот самый момент, был для Бурбулиса спасением. Он тяжело переживал свой вынужденный уход из правительства, хотя и до того понимал, что вице-премьерство не его дело. В ещё большей степени он переживал должностную инфляцию рангового понятия государственный секретарь. От государственного секретаря, при котором и под руководством которого действовало правительство, до человека при Президенте, каким может быть доктор, помощник, начальник охраны. Участие в работе Конституционного суда не возвращало Бурбулису государственной значимости, однако мгновенно лишало его тени, в которую он мог угодить.

Обстоятельства вытолкнули Геннадия Бурбулиса на политическую арену под свет прожекторов. За спиной обстоятельств стоял Борис Ельцин. Не станем лукавить, Геннадий Бурбулис - человек с отрицательным магнитным полем. И здесь дело не во внешности, напряженном, неподвижном взгляде совершенно круглых глаз, смуглом, непроницаемом лице аскета. Это даже удивительно, как порой внешность может скрыть и доброту, и чувственность, умение сострадать - все то, что в объемной полноте присуще этому человеку. Власть для всякого - великое испытание. Для Бурбулиса это ещё и сведение счетов за длительное забвение своего "я". Шарль де Голль, будучи четырнадцатилетним подростком, признавался сверстникам, что он станет президентом Франции. Среди демократов второй волны (имеется в виду сугубо российский вариант) подавляющая масса пришла к власти, что называется, стихийно. Отсюда эта скоротечность самовыражения в коридорах власти. Неуемная энергия амбиций, напыженная значимость, якобы соответствующая должностному рангу, жадная, до смехотворности, эксплуатация атрибутов таковой: машины, охрана, магазины, дачи - сохранение внешнего рисунка значимости. Так положено, так заведено. Бросается в глаза, что, исключая Президента, никто даже не попробовал изменить рисунок власти. Сделать её хотя бы внешне отличимой от власти прошлой. Сохранив практически весь антураж правления, демократы не поняли особенности момента, а именно что они приняли власть в час полной утраты предшественниками контроля над протекающими процессами. А если учесть, что опыта управления у этих людей никакого не было, что они скопировали частично предшественников, частично образ демократии западного образца, но опять же чисто внешне, без понимания нестандартности происходящих в обществе событий, то станет ясным, что рисунок этой власти оказался и шокирующим, и узнаваемым одновременно. И вся изобретательность шла на разрушение старых принципов и устоев. К этому прибавлялась своя неумелость: вновь создаваемые структуры вписывались с трудом, они придумывались наспех, скоротечно. Метод внедрения принципов управления сверху, при демонтированной за ненужностью партийной вертикали власти, а этому нас не обучали, оказался практически бездействующим. Все это напоминало пальбу в воздух холостыми патронами.

Власть делает устрашающие телодвижения, но никого это не впечатляет, потому как ничего не изменяется.

Мы успокаиваем себя, дескать, это удел переходного периода. Какая-то доля правды в этом утверждении, конечно же, есть, но вот какая?

Я думаю, что одним из очевидных просчетов модели переходного периода к рыночным отношениям оказались устойчивые иллюзии о всесилии экономических рычагов, которые исключают принципы вертикального управления, делают их ненужными. Это глубокое заблуждение. И дело даже не в том, что рынок не созрел и процесс его формирования идет мучительно. Центр отказывается от своего всевластия, решение большинства проблем передается на региональный уровень. Увы, но прямо пропорционально делегированию этих властных полномочий на нижестоящие этажи будет расти чванливость местной власти. Опять уроки истории. Имперское сознание никак не образ столичного мышления, будь то Москва, Киев, Минск. Имперское сознание имеет свой рисунок, чем меньше власть, тем больше желание её употребить. Разделение власти - вещь необходимая. Швейцар, из шести входных дверей закрывающий пять, думает не о согражданах и их удобстве, а о примате своей власти. Водрузившись у единственного входа, он властвует на этом пространстве. И ваше желание посетить ресторан подотчетно этому человеку - пустить или не пустить. Не действуют законы, не действуют решения правительства, не действуют указы Президента. Все ищут того, кто может приказать. И это не тоска по кнуту обычное, приземленное желание порядка, правил поведения. Рынок не исключает главу предприятия, владельца завода, рынок не исключает контроля и наказания. Спад производства страшит материальными потерями для общества, но немыслим в этом случае нравственный убыток. Люди, отвыкшие от повседневной работы, труда, с одной стороны, погружаются в мир оплачиваемого бездействия, с другой - утрачивают навыки, профессионализм. Нас захлестывает благополучие, рожденное посредничеством. Воруем, продаем, перекупаем, делаем вид, что не знаем - перекупаем ворованное. Настанет момент, когда вернуть рабочего в литейный цех, шахтера в шахту станет сложнейшей проблемой для общества. Неисполнение стало средой существования целой страны - вот суть проблемы. Власть президентская - это возвращение утраченной вертикали не монархического характера или пролетарско-диктатурного, а нечто иное, но не перечеркивающее привычного "Вот приедет барин, барин нас рассудит". Поэтому насущны два точных ответа на два точных вопроса: "Куда переходим?" и "От чего отталкиваемся?". Ответа на первый вопрос у нас нет, ибо ответ: "К лучшей жизни", - не есть определенность, ориентир, по которому может двигаться государство.

Мы знаем точно, от чего хотим уйти. Но мы не должны забывать другое: Россия - страна традиционного мышления, консервативная в своем подавляющем большинстве. Не учесть этой данности значит совершить непоправимую ошибку, выстраивая будущую модель государства. И монархия, и диктатура пролетариата, и диктатура партии (опять же суть монархия!) - всегда предполагали личностное начало власти как олицетворение могущества, справедливости, власти значимой, способной принять на себя ответственность. Чисто парламентская абстракция, в своем многоголосье, - скорее, слепок толпы, а не собранная целеустремленная власть. Ненавистничество непримиримых не списывается простым отрицанием - они не правы, потому что они ненавидят демократов. Они ищут изъян, способный объединить недовольство, и они легко находят его. Александр Проханов (апологет самой крутой реакции) утверждает - неважно, социализм, коммунизм (фашизм добавим от себя), капитализм... Проханов любит благоустроенную жизнь. "Не это важно, - говорит он, - важен порядок".

Как ни странно, слова Президента, сказанные на одном из съездов, а затем повторенные не единожды: "Надоели "измы": коммунизм, социализм... (и снова от себя - капитализм.) Построить достойную этого народа жизнь, достаток и мир - вот что важно", - по существу, созвучны требованию оппозиции.

Ельцин тоже желает порядка, но он настроен обнажить иную энергию порядка, ранее в обществе не обозначенную - энергию собственности.

Еще одно недавнее откровение, сделанное руководителем главной инспекционной службы Ю. Болдыревым. Бывший народный депутат Союза, представлявший леворадикальное крыло и без того левой Межрегиональной группы, отработав неполный год в качестве главного инспектирующего лица, в пространном интервью Би-би-си устало заявляет: "Я преисполнен был демократических надежд, плюрализма, поиска причин тоталитаризма. Сегодня я говорю: демократические страсти, консервативные страсти - все потом. Главное - стабилизация ситуации, её минимальное равновесие". От себя как бы раскроем скобки - порядок, ибо стабилизация и порядок отчасти синонимы.

Хозяйство, имевшее высочайший коэффициент кооперации: один завод делает карбюраторы и обеспечивает ими весь Союз, ещё один кондиционеры, и на который работает 40 заводов-поставщиков, а дальше СЭВ, практически повторяющий второй круг внутрисоюзной кооперации. И вдруг все эти немыслимые потоки грузов, сырья, комплектующих перерезаются границами, таможнями, и все разом стопорится, останавливается - вот основа хаоса. Цель, укладывающаяся в стреляющее слово "порядок", близка самым различным политическим силам. И не разное понимание методов достижения этой цели расталкивает их на противоположные стороны баррикад, а ревнивое желание их собственного полновластия над этим порядком. А это значит, никакой долговечной коалиции быть не может. Почему именно полновластие? Страна не имела образа разделенной власти либо между фракциями, либо между партиями, как и внутри самой власти, именуемой ветвями - законодательной и исполнительной. Была одна партия, монополизировавшая власть. Была одна диктатура - диктатура пролетариата. Был один генеральный секретарь. Пришла власть, желающая стать другой, но не знающая, какой именно. Владельцем опыта предшествующей власти был аппарат. Демократы после августовских событий 1991 года воспользовались аппаратом, им не принадлежавшим. Свой же за столь скоротечный срок создать немыслимо. И тут встал вопрос, кто кого переварит: демократия аппарат или аппарат демократию. Увы, профессионализм, какой угодно: чиновничий, должностной, ранговый, отраслевой, министерский, партийный - оказался устойчивей. Партия не потеряла власть, она ненадолго одолжила её демократам, зная наверное, что отдает власть на сохранение аппарату, который растерявшиеся демократы призовут под свои знамена. Тот единственный партийно-хозяйственный и бесконечно советский, другого нет. А вообще демократам положено знать: аппарат создавался десятилетиями, он, и только он - носитель традиций власти. И все наши всхлипы и выкрики накануне летних событий в "Останкино", первый штурм телевидения и то, что правоохранительные органы республики испытывают нерешительность не по причине несовершенства законов и разлада между властью исполнительной и законодательной, а в силу осмысленного ожидания смены власти, потому как та, грядущая, национально-державная власть ближе им по духу и по сути. Держава без устрашения - не держава. Право уступать или не уступать, по сути, право властвовать. Сил, претендующих на это право, оказалось больше, чем само пространство власти. А это всегда опасность. Недостающую власть придумывают. В этом смысле демократическое правление отличалось, в государственном исчислении, одной особенностью. Ушел в прошлое Союз, перестали существовать союзные министерства, комитеты, но Москва осталась средоточием чисто российских забот. Подвластное пространство резко сократилось, а аппаратный муравейник разросся не только до союзных размеров, но и превзошел их.

В этом ещё один урок маловозрастной демократии. Вынужденно приняв под свои знамена практически весь старый управленческий аппарат, власть лишила себя возможности дарить места и назначения своим активистам. В этом нет ничего предосудительного, вне такой практики не существует ни одна власть. Но места ключевые, перспективные, "лакомые" уже были заняты не своими, и тогда для своих начали придумывать не менее значимые места, либо в противовес тем существующим, либо параллельно им. Так, вне осмысленной задачи, аппарат обрел импульс приумножения своего числа.

Демократы не оправдали надежд. В том прямолинейном понимании они не могли их оправдать. Не станем повторять причин, об этом сказано достаточно. Здесь роковую роль сыграла и сама атмосфера противоборства двух ветвей власти: исполнительной и законодательной. Конфликт, по многим позициям, был заложен ранее, ещё в союзные времена. В тех условиях становление идеи политического и экономического суверенитета России могло состояться только на базе съезда и парламента. Именно съезд российских депутатов противостоял союзным структурам, он имел иное демократическое наполнение. В отличие от союзного съезда он впервые был избран напрямую народом, без промежуточных коллизий: общественные организации, партийная квота и т. д.

Это сразу дало и съезду России, и парламенту более высокие гражданские дивиденды. Когда же парламент возглавил Ельцин, средоточием защиты свобод стало поведение парламента. Отсюда и Центральный банк России был подчинен парламенту. Опираясь на неустойчивость парламента в отношении Центра, можно было положить начало экономическому суверенитету. Тогда же практически была исключена конфронтация между парламентом и правительством. Силаев был как бы выдвиженцем консерваторов, но последовательно тем не менее проводил политику Ельцина. Конечно же, столкновения были, но они не были столкновениями между законодательной, в совокупности, и исполнительной властью. Просто группы депутатов атаковали Силаева, однако он всегда мог рассчитывать на полную поддержку Председателя Верховного Совета, а именно Ельцина. В основном это были правые. Кстати, в тот момент и расстановка сил в парламенте была почти равной, ну а значимым считалось болото, серединная часть парламента.

Парламент образца 1992 года - это другой парламент. Став Президентом, Ельцин оставил в зоне парламентского контроля часть крайне важных экономических и силовых рычагов. И прежде всего Центральный банк, который по-прежнему подотчетен парламенту, только в те времена на его подчинении парламенту настаивали ещё и потому, что парламент возглавлял Ельцин. Теперь же, водрузив на голову президентскую корону и встав у руля исполнительной власти, Ельцин угодил в ловушку. Отсутствие контроля со стороны правительства над банком, конечно же, сужает пространство его экономического маневра. А обострившаяся в последнее время конфронтация между законодателями и правительством делает ситуацию тупиковой. И если раньше Председатель парламента был союзником премьера, то теперь они непреклонные оппоненты.

Экономическое образование Хасбулатова давало ему немалые дивиденды в давлении на правительственную гвардию под командованием Силаева. Появление же во главе правительства доктора экономических наук Гайдара мгновенно урезало профессорские претензии Хасбулатова. Как ученый, как популяризатор и, к тому следует добавить, незаурядный публицист, Гайдар оказался фигурой неудобной. Слишком непомерен разрыв в сфере экономических знаний между главой правительства и толпой парламентариев. Гайдар в точности повторял отчаянно сопротивляющегося на трибуне Явлинского. Ну а парламент подтверждает точность грибоедовского провидения: самым большим горем в России является горе от ума. Гайдар и его команда боролись как бы на два фронта: и со спикером, и с парламентом.

Еще один парадокс демократического марафона, в котором участвует Россия. Стремительное поправение парламента внутри себя, минуя процедуру очередных выборов: люди те же самые, а взгляды прямо противоположные. Сегодня на дворе ноябрь 1992 года. Практически контрольный пакет в парламенте перешел в руки консерваторов. Демократические силы, с переменным успехом флиртующие с центристами, создавая каждый день новые фракции в поддержку реформ, зримого перелома добиться не могут. Сил не хватает даже на блокирование реакционных и несуразных законов. Поправение парламента имеет свои видимые и скрытые причины. Ослабил демократическое крыло в парламенте сам процесс формирования президентской власти, её структур. Президенту нужна была команда, и он её заимствовал из числа депутатов. Туда ушли не худшие. Часть депутатов устремилась в лоно более реальной и меркантильной власти, а таковой всегда была власть исполнительная: дающая, отпускающая, выделяющая, снабжающая и т. д. Второй и третий ряд либерально настроенных членов парламента мог быть удачным фоном, ратью ярких парламентских лидеров (на первые роли они не годились - отсутствие опыта, знаний). Однако факта порядочности и честолюбия для изнурительной парламентской борьбы явно недостаточно. Осталось несколько не лишенных политической обаятельности фигур: Сергей Ковалев, Сергей Юшенков, Петр Филиппов, Дмитрий Волкогонов, Золотухин, Вячеслав Брагин, Сергей Носовец, Подопригора. Каждый из них в отдельности в чем-то значим, но бесспорного лидера в демократической фракции нет. Практически им остается Президент. Конечно, это греет демократов, но в практике повседневного парламентаризма отсутствие лидера в стенах парламента - изъян очевидный. Попытки использовать в этой роли первого заместителя спикера Сергея Филатова, человека, бесспорно, глубоких демократических убеждений, интеллигента, лишь обостряет ситуацию. Это вынудило Филатова раскрыться, и тотчас он лишился ореола мастера компромисса, на который он мог рассчитывать как фигура, организующая работу парламента. Этот непродуманный шаг демократов ещё в большей степени урезал их парламентские претензии. Однако это только часть беды. Опережающими шагами парламент двинулся вправо ещё и по причине страха. Отсутствие значимых результатов реформ, которые так или иначе связывались с демократическими настроениями в обществе, не просто убивало репутации демократам, а образовало некую гремучую смесь отчаяния и людской злобы. Обыватель не делит власть на законодательную и исполнительную. В его глазах власть и есть власть - она одна. И перед очередью, стоящей у булочной за буханкой тридцатирублевого хлеба, не оправдаешься. Никого никогда не убедишь, что это все гайдаровские происки, а ты здесь на правах любвеобильной к народу власти, чистой и непорочной.

Власть сама по себе - занятие комфортабельное. И депутат, не лишенный обывательских претензий, терять её не хочет и переходить обратно, в толпу в рядовом исчислении, не желает. И в парламенте он сторонится непонятных, горьких, но необходимых раздумий - он кричит. И кричит так, чтобы его крик был похож и узнаваем, как крик толпы в Тамбове, Курске, Санкт-Петербурге или Москве. Такой же, с надрывом, со слюной: "Дети падают в обморок от голода. Пенсионеры замерзают на улицах!.." "Наш, - отвечает толпа, переизберем ещё на один срок". Это не страх за себя вообще, а страх за себя перед властью. Он будет требовать смены правительства, отмены налогов, повышения зарплаты, бесплатной раздачи жилья по цене один рубль за доллар. Он ничего не может изменить. Пусть они (правительство, президент) думают, как это сделать, его задача - предупредить. И оправданием его верности, его преданности является крик, на который он может сослаться. Поэтому он требует, чтобы заседания показывали до ночи, чтобы съезд транслировался полностью. Чтобы засвидетельствовать - никого не боится, в сторону самого Президента плюнул. Вот он какой! Для моих избирателей ничего не жалко, даже собственной слюны. И если раньше любой съезд левел к своему завершению, ибо ещё четыре месяца назад демократические преобразования котировались выше. И мы могли сказать - надо "дожать" съезд, все принципиальные проблемы отнести на конец съезда. Депутат затылком почувствует приближающееся дыхание избирателей и проголосует за прогрессивный закон.

Иное теперь. Уже VI съезд показал, что страх перед избирателями сменил свои одежды. Как и сам избиратель сменил настроение. Не исключено, что после VII съезда отчитываться перед уставшими, измученными, недоумевающими избирателями депутаты будут не ответом на вопрос: почему не отстояли правительство, а совсем иными словами: почему они не послали его в отставку. Следует лишь добавить, это первый бой, который придется выигрывать, не столько на самом съезде, сколько за его пределами. Эта эволюция настроений не есть результат успешного действия оппозиции. Для реформ злейшим врагом и прогрессирующей оппозицией является факт отсутствия реальных результатов самих реформ. Все остальное вторично. Однако всякое противоборство ветвей власти, особенно в обществе, где все её атрибуты: президент, постоянно действующий парламент, прямые выборы главы государства, да и сами демократы, есть явление впервые случившееся, - это противостояние приобретает формы нелепые и даже уродливые. Итак, ещё одна болезнь на диагностической карте России.

На властном Олимпе парламенту и правительству при партийной диктатуре делать особенно было нечего. Власть принадлежала ЦК КПСС - она была всеохватной и единственной, парламент, правительство - подобие актерских составов, которым положено изобразить законодательный театр и театр правительственный. Их так же, как и журналистов можно было назвать высокопоставленные подручные партии.

Другое дело день сегодняшний. Президентская власть как бы спустилась из ниоткуда. Не из партийных структур, не из истории, а как бы взамен совсем иного свойства власти - власти партийной, пронизывающей все тело нации. И если там была суммарность людей, именуемых КПСС, то здесь один человек, который в лучшем случае мог обрасти ограниченным аппаратом и своими представителями на местах. Место президента не могло в данных обстоятельствах всеобщей первичности (самого президентства, парламента, кабинета министров), оказаться "над". Это создало бы образ повисшей в воздухе власти в марионеточном варианте. Надо было заменить структуру, выполняющую роль силы побуждающей, заставляющей, приказывающей, расправляющейся. Это возможно было сделать только погрузившись в плоть власти, причем точно нащупав себе место не над ветвями власти, а между ними, слегка потеснив исполнительную и слегка отодвинув законодательную, одновременно поставив себя чуть выше и той, и другой.

Ельцин так и поступил. Получив, с одной стороны, право издавать указы, близкие по значимости к законам, и возглавив правительство, а значит, исполнительную ветвь власти, то есть санкционировать любое решение исполнительной ветви. Однако, возглавив правительство, а этот шаг был не только мужественным, но и необходимым, он дал взаймы молодому, лишенному политического ангажемента правительству свой, ельцинский авторитет. Но не только собственный авторитет явился платой, Ельцин лишил себя права нейтральности. Ельцин априори и надолго, в любом споре и конфликте, принимал сторону правительства. По этому поводу в окружении Ельцина возник горячий спор: надо ли было так поступать? Но Президент решения принимает сам. А после случившегося спорить на эту тему было уже бессмысленно. Хотя сомнения в правильности президентского решения были, но, скорее, как желание порассуждать, абстрагировавшись от окружающей среды, как некое упражнение в политических монологах. Возможно, этого не желалось, такая вероятность в полной мере просчитана не была, решение Президента лично возглавить правительство объединило разные силы парламента на платформе неминуемого противостояния исполнительной власти. Чисто обывательски шаг Ельцина парламентариями был понят достаточно прямолинейно - во всех последующих спорах, возникающих между парламентом и правительством, Президент и в настоящем и в будущем намерен принимать сторону исполнительной власти.

На VI съезде это плюсование противоборствующих сил Президент ощутил достаточно остро. Там же, на съезде, а если говорить точнее, сразу после него правительство пополнилось тремя новыми фигурами, иного экономического вероисповедания, бесспорными практиками (это хотя и убавляло теоретическую оснащенность правительства, но приближало его к реалиям жизни): Г. Хижа, В. Шумейко и В. Черномырдин. Последовал мгновенный протест демократической прессы. Реформы сворачиваются! Команда реформ Гайдара прекращает свое существование! И много иных, взволнованных подозрений. Был ли этот президентский шаг оправдан? Мне представляется, он был необходим. В октябре 1991 года Президент передоверился Бурбулису, и костяк нынешнего кабинета собрал Бурбулис. Ничего другого он предложить не мог... Его конфликтные отношения с союзным правительством, окружением этого правительства и август 1991 года лишали его какой-либо возможности использовать этот профессиональный потенциал (вспомним, что на закрытом заседании правительство Павлова практически единогласно поддержало ГКЧП). Единственный выход - найти людей на стороне, не задействованных, не повязанных, способных начать с чистого листа. Будучи сам представителем средних слоев интеллигенции, кандидат философских наук, преподаватель высшей школы Бурбулис искал сподвижников именно в этой сфере, где чувствовал себя увереннее. Оказавшийся под рукой уже состоявшийся Явлинский был сразу отвергнут как сторонник идеи единого экономического пространства, а значит, сторонник Союза, а значит, сторонник, либо полусторонник, либо сочувствующий Горбачеву. Директорского корпуса Бурбулис никогда не знал. И в этом смысле поиск был ограничен крошечным пятачком производственников, не чуждых демократических воззрений, бывших на виду среди депутатов либо рядом с ними. Надо учитывать, что к октябрю 1992 года муки, связанные с формированием правительства, ещё усугублялись вызревшим конфликтом между Геннадием Бурбулисом и Русланом Хасбулатовым. Уже было ясно: что бы ни сделал Бурбулис, он навсегда лишается поддержки со стороны Хасбулатова. В этом смысле, поручив формирование правительства Бурбулису, Ельцин совершил тактический и психологический просчет. Он, как бы ещё до существования правительства, если употребить шахматную терминологию, дал фору противнику, согласившись играть либо без ладьи, либо без ферзя. Бурбулис пригласил Гайдара, а Гайдар собрал команду сверстников, докторов наук и завлабов; кого не знали, угадывали на ощупь. При этом ухитрились сохранить бунтующий костяк прежнего правительства: Полторанина, Козырева, Днепрова, Федорова добившихся отставки прежнего премьера.

Именно в эти дни, во время одной из встреч с Горбачевым, Силаев, характеризуя Полторанина, произнесет отчаянные слова: "страшный человек". Горбачев не примет разговора и никак не отреагирует на слова Силаева, во-первых, потому, что недолюбливал Силаева за его проельцинскую позицию, но, уступая нажиму Ельцина, вынужден был принять (а время было послеавгустовское) предложение Ельцина о выдвижении Силаева как главы межгосударственного экономического совета. А во-вторых, оценивая качества Полторанина как политической фигуры, не оставлял надежды перетащить его на свою сторону. Впоследствии, уже после своей отставки, и Полторанина, и Бурбулиса, и Шахрая Горбачев назовет как своих главных политических противников, перекрывших ему, Горбачеву, контакты с демократическими слоями общества.

На VI съезде Ельцин сделал шаг в сторону, а чуть позже, назначив Егора Гайдара исполняющим обязанности премьера, - второй. В этом смысле интересно уточнение Ельцина в одном из разговоров, когда его собеседник задавал ему вопрос, определяя место Ельцина как человека, возглавляющего исполнительную власть в республике. Ельцин мгновенно отреагировал и поправил собеседника. "Я не глава исполнительной власти, - уточнил Президент, - а глава государства". Все более отрывочное появление Президента на заседаниях правительства, хотя оно настойчиво продолжало заседать в Кремле, а не в своей привычной резиденции на Старой площади, лишь подтверждает правильность нашего предположения: Президент намерен освободить себе пространство для маневра. Будучи прикрытым им лично, правительство начало реформы. Возглавив правительство, Ельцин обеспечивал ему сравнительно лояльное отношение демократической прессы, которая поддерживала Президента. Кстати, своим присутствием во главе правительства Ельцин в немалой степени затруднил оппозиционный маневр демократов, что в конце концов привело к расколу демократического движения. Внутри демократического движения есть и было достаточно течений, лояльных к Президенту и занимающих критическую позицию по отношению к правительству. Только историческая отдаленность от настоящих событий позволит сделать более убедительный и непредвзятый анализ. Чего же больше было в этом решении: "за" или "против"? Уточним ещё раз одно обстоятельство. Ельцин возглавил правительство, которое в значительной мере подобрал, сколотил, как команду, другой человек, который, как известно, после VI съезда оставил свой пост в правительстве.

Объединение, пусть даже вынужденное, Президента с исполнительной властью (а без этого, возможно, и спорного шага рассчитывать на начало реформ не приходилось) в своих последствиях более значительно, чем кажется. Во все времена материализует реформы, придает им движущий импульс, "впрягает" чиновничий аппарат, подвигает страждущих сограждан, передавая в их руки собственнический пай, - власть исполнительная, градоначальственная и губернаторская. Только после начала реформ Президент имел право вернуться на свое президентское возвышение, вживаясь, как бы заново, в образ нейтрального и родного для всех в своей справедливости Президента. Но остаточная энергия сопротивления этому союзу Президента с исполнительной властью ещё по инерции продолжается. И все параллельные структуры, растущие как грибы вокруг Верховного Совета, есть попытки восстановить это влиятельное равновесие.

Стоило Президенту начать действовать в среде директорского корпуса, как неминуемо возникает Совет директоров при Верховном Совете, или Экономический совет, претендующий на экспертное право по отношению к экономической программе правительства. Президент, в дополнение своего Указа "По борьбе с коррупцией и организованной преступностью", создает некую группу контроля во главе с вице-президентом (в составе: Руцкой, Бурбулис, Скоков, Филатов); парламент, а точнее, его председатель, выражает свое недовольство по поводу создания такой группы, и тотчас появляется при парламенте ещё один совет, должный инспектировать и побуждать исполнительную власть действовать в этом направлении. Существует Министерство социального обеспечения и существует пенсионный фонд при парламенте. Практически создаются параллельные структуры, претендующие на исполнительные функции, ибо исполнение без создания соответствующей вертикали подчинения снизу доверху невозможно, а это значит гигантское разрастание аппарата. А он и без этих ложных образований, а впрочем, и при их помощи, разросся до размеров невероятных. Ныне государственный чиновный люд более многотысячен, в единственно российском лице. Таким образом, создается даже не параллельная якобы исполнительная структура, а некая параллельная сеть, мешающая исполнению. В этом главная опасность противостояния, печальный итог плохо сбалансированной власти.

НА БЕРЕГУ РУБИКОНА

Ноябрь 1992 года Скандал в парламенте и практически волевой захват издательства "Известий". Скандал в парламенте по поводу заявления перед иностранными корреспондентами четырех министров: Козырева, Чубайса, Полторанина и Бурбулиса. Скандал в парламенте по поводу внезапно полуобморочного состояния спикера (предполагаемая причина - наркотическое опьянение). Скандал вокруг парламентских сил безопасности. Полускандальное обсуждение в парламенте закона о правительстве. И наконец, вызов, брошенный парламентом Президенту своим созывом вновь внеочередного съезда, с единственной целью расправы с правительством, лишением Президента его прав (1 декабря истекает срок дополнительных полномочий Президента), и, наконец, нежелание принимать новую Конституцию, предполагающую укрепление законодательных основ президентской власти. Такова ноябрьская атмосфера накануне следующего съезда.

Октябрь, ноябрь проявили более зримо краски единоборства.

24 ноября - создается Фронт национального спасения, объединяющий крайне правую и крайне левую оппозиции: от монархистов до коммунистов. В тот же день - всереспубликанская акция протеста независимых профсоюзов.

7 ноября - 75-летие Октябрьской революции. Попытки правых подвести Россию ко второму социальному взрыву.

Видимо, где-то в конце ноября Конституционный суд вынесет свое окончательное решение о правомерности или неправомерности указов Президента относительно судьбы и имущества КПСС.

Ответно демократы собирают подписи для принятия решения о проведении референдума по частной собственности на землю.

Россию сотрясают слухи о введении прямого президентского правления, роспуске парламента и съезда. Два решительных шага Президента: о запрещении деятельности оргкомитета Фронта национального спасения и упразднении пятитысячной охранной команды, находящейся в подчинении Верховного Совета, исключают легкое перемирие. Президент принимает вызов и выстраивает свой тактический рисунок подготовки к съезду. Характерно, что в створ поношений и критики правых попадает фигура министра обороны Павла Грачева, предупредившего оппозицию о своей верности Президенту. Традиционно консервативный армейский генералитет поднимает голову, начинает впадать в состояние политической истерии. Вопрос - армия с демократией или против неё - в этот момент становится определяющим. По мере приближения к съезду заявления Президента становятся бескомпромисснее. Встреча Президента с "Гражданским союзом" принимается всеми, наоборот, как поиск компромисса. Однако, на следующий день, категорическое "нет" Президента по поводу выторговывания уступок: с их стороны - поддержка его линии на съезде, с его - министерские посты. Атака правых и парламента на одну из прогрессивных фигур в правительстве, министра просвещения Днепрова. Очередная парламентская комиссия, очередной акт смещения заместителей министра.

Яркий, с непростым характером, настроенный на реформу просвещения, министр покидает свой пост, переводится в ранг советника Президента по вопросам просвещения и образования. Повторю удачную фразу, сказанную кинорежиссером Говорухиным: "Уже не в первый раз серые начинают и выигрывают". Итак, лично Днепров спасен, выведен из-под удара, а что будет с просвещением? Президент понимает, что с уходом Днепрова ослабевает президентская ось в правительстве. Возвращение Шахрая симптоматично, восстанавливается внутриправительственный блок: Полторанин, Козырев, Шахрай, возможно, Федоров (теперь они не сталкиваются с Шахраем на юридической ниве, Шахрай занимается национальными проблемами) и, конечно, Бурбулис.

Отставка Старовойтовой не столь загадочна, как представляется журналистам. Вообще самокритичность демократов скорее похожа на проснувшееся чувство, нежели чувство бодрствующее. Галина Старовойтова фигура заметная и яркая в политическом окружении Президента. Сложность, непростота отношений Старовойтовой как с окружением Президента, так и с правительством была очевидной. Старовойтова - человек из непохожего смешанного мира, учено-элитного, учено-политизированного, учено-меркантильного. Блестящий полемист, в то же время страдает очевидным комплексом самоуверенности, что при внешней интеллигентности и надменной ироничности в словесном диалоге или споре (а Галина Васильевна умеет преобладать в разговоре на любую тему) выглядит и бестактным, и обижающим, о чем участники полемики признаются не в самом разговоре, а после него. У нее, конечно же, мужской ум. Она чувствует свое превосходство, и это неумение или нежелание обуздать себя, сдержать выдает неукротимое желание заявить свою значительность, свое устойчивое влияние на Президента. При этом она настроена оставаться абсолютно свободной и безапелляционной в суждениях, оценках, поучениях. Это по-своему захватывающее зрелище, когда ты с этим сталкиваешься впервые, зрелище настораживающее при встрече повторной, раздражающее и оставляющее чувство досады при частом общении. Политика дело капризное. Нельзя быть в команде и разрешать себе высказываться по поводу её членов когда угодно, где угодно и сколько угодно. Здесь должно быть что-то одно: либо ты в команде, и тут уж ничего не поделаешь: подави неприязнь к кому-либо, - или уходи. А быть и как бы не быть, выговаривая за ошибки, словно бы со стороны совершенные, словно бы без твоего участия, хотя твои собственные шаги были небезупречными, и всюду следы от твоих ног, наверное, трудно или невозможно. Здесь, скорее всего, причина отставки Галины Старовойтовой. Ей казалось, что она предназначена для сотворения философии, а нужда была в другом - "помыть стекла в доме", чтобы увидеть, что творится на улице. Может, не захотелось, может, не получилось, может, не поняли. Рискнет ли Старовойтова перейти в оппозицию? Это сейчас интересует всех. Ответ не очень прост. В оппозицию к кому, в союзе с кем? Я думаю, эти два вопроса для Галины Старовойтовой окажутся самыми трудными. Ибо, чтобы сохранить значительность своего "я", а Галина Старовойтова не может этим пренебречь, оппозиционная среда должна быть крайне значительной.

Обмен штыковыми ударами между вице-премьером Полтораниным и спикером парламента - это тоже свидетельство политической нервозности. Хасбулатов, избегая открытых столкновений с Президентом и понимая, что его собственный разлад с демократами зашел слишком далеко, уповает лишь на одно естественное убывание демократического поля, а если быть точнее, ослабление социальной опоры Президента. Пока его рейтинг несопоставим с президентским. Он это понимает, поэтому свои личные противоречия с Президентом он старается скрыть, подчеркнуто отделяя Президента от действий правительства. Однако суть маневра заключается в другом - спрятать свою неприязнь, свое желание взять верх над Президентом, опираясь на загипнотизированный парламент, инициируя его политическую наглость и неуважительность к Ельцину. Хасбулатов не может не понимать, что его союз с правыми вынужденный, и как человека неглупого консервативная, праворадикальная часть парламента его раздражает. Он им нужен на время - пробить брешь в президентском окружении, ибо только спикер способен управлять парламентом и съездом, а значит, от его способностей и усилий зависит, в какую сторону направить сгусток этой взвинченной энергии. Как только расправа с правительством состоится, съезд тотчас ограничит права Президента, и тогда власть правых станет реальностью. Государственники-патриоты постараются избавиться от упрямого и коварного чеченца. Хитрый Хасбулатов и понимает, и чувствует, что по большому счету у него нет перспектив. Блок, на который он сегодня опирается, неминуемо расколется, как только власть и её коридоры станут достижимыми.

Еще ничего не произошло, а Общероссийский собор уже отказался войти в состав Фронта национального спасения, где ключевые посты занимают представители РКП. Партия, впитавшая с молоком матери принципы диктатуры, никогда не разделит власть, и здесь Михаилу Астафьеву, Николаю Павлову, Александру Константинову предстоит пережить достаточное разочарование. Правда, у них есть шанс ещё раз составить уникальный блок коммунистов и беспартийных, но вряд ли их это устроит.

Проблема Хасбулатова прежде всего в отсутствии своей собственной фракции в парламенте, выдвиженцем которой он мог бы быть в любой ситуации. Недолговечно такие фракции существуют, их положение неустойчиво, это состояние некой диффузии. И национальные республики, и коммунисты, и фракция "Смена", и прочие правоцентристские течения просчитывают Хасбулатова не как свою кандидатуру, своего лидера, а как некую необходимость, временную гарантию при временных обстоятельствах. При этом все они отчетливо представляют неудобность и непредсказуемость натуры спикера. Его победа на VI съезде, конечно же, прежде всего его собственная заслуга, когда между съездами (а он остался в старом качестве первого заместителя) Хасбулатов сумел избежать острых конфликтов с набирающим силу правоконсервативным большинством в парламенте. Невероятен был его отрыв в умении руководить парламентским залом. Коммунисты и остальные правоконсервативные силы на съезде, да и демократы, у них не было внешне нейтральной фигуры, которая могла бы не растеряться, не упустить нить управления парламентом, окажись она на месте спикера, короче, и те, и другие сошлись на мысли - пусть будет Хасбулатов. Государственники и часть коммунистов вяло проголосовали за Бабурина, исполнив долг чести, но уже без ожесточения принимая иную позицию сотоварищей по фракциям, поставивших на более надежную и обстрелянную лошадь, каковым им показался Хасбулатов. Появление в качестве заместителей председателя парламента Юрия Воронина, как и консервативного центриста Ярова, их успокоило окончательно. Даже демократ Филатов в качестве первого зама не нарушил уверенности правых в том, что сделка, при которой за первого заместителя можно получить двух просто заместителей, выгодна и перспективна. Это был тот случай, когда консерваторы оказались намного дальновиднее, чем демократы. Избрание Филатова успокоило непросвещенных в политике "демороссов". Они по-прежнему продолжали инсценировать заглохшую было неприязнь к спикеру, который, возглавив парламент, стал и увереннее (окружение Хасбулатова внушило ему мысль, что Президент был противником его избрания), и, в силу этого, наглее. И Бурбулис, и демократы, а связь Бурбулиса с парламентом уподобилась узкой тропинке через фракцию "Дем. Россия", лидеры которой Пономарев и Якунин полностью растеряли как свой парламентский авторитет, так и авторитет движения, способного оказать существенное влияние на внутрипарламентские процессы. Кстати, по поручению Президента именно Бурбулис был обязан осуществлять повседневные контакты с депутатским корпусом, выстраивать политику Президента в парламенте. Сегодня следует признать, что с этой задачей Бурбулис не справился. Слишком много сил, много внимания было сосредоточено на противоборстве с персоной Хасбулатова. И как результат - решительной победы не одержано, но зато парламент проигран.

Еще на последнем союзном съезде, а Геннадия Эдуардовича можно назвать отцом идеи роспуска союзного съезда... Впрочем, эта ситуация оказалась шире полотна чьей-то индивидуальной инициативы. Союз перестал существовать, и роспуск съезда был неминуем, но ещё до того Бурбулис предрекал аналогичную судьбу российскому съезду. Полагаю, что именно эта заданность, сосредоточенность на своем личном противнике сделали работу Бурбулиса с парламентом малоэффективной. Бурбулис попал в зону дезинформации, которую, даже не отдавая себе отчета, распространяли демократы, продолжая внушать ему, а через него и Президенту, мысль о якобы неубывающем своем влиянии в депутатской среде. Отсюда идеи создания всевозможных блоков в поддержку реформ типа "Демократического выбора". Наиболее здравая часть "Дем. России" видела в этом расширение социального плацдарма реформ, но была и другая, которая использовала блок как прикрытие своего убывающего влияния, как политической индивидуальности, обеспечившей победу Президента на выборах. Итак, стратегический просчет демократов в парламенте - это борьба не за Хасбулатова с задачей усиления своего влияния на него - не крикливого, не истеричного, ультимативного, а располагающего пониманием, что аналогичную работу с ним проводят правые. В натуре все было наоборот - вместо борьбы "за" была изнуряющая борьба "против". В конечном итоге был потерян и внешний нейтралитет Филатова. И теперь мы имеем счет 3:1 в пользу консерваторов. И с таким капиталом идем на съезд. Деятельность первого зама блокирована, и сколь-нибудь значимого влияния на парламент он оказать не может. Бурбулис, опираясь на Филатова, подчеркнуто вовлекая его в президентское окружение, практически метил его в среде конфронтационного к Президенту парламента, не оставляя Филатову никаких надежд на сохранение своих позиций на предстоящем съезде. Очень скоро в магнитное поле интриг оказались втянутыми и Полторанин, и Андрей Козырев.

Извечное желание Президента удержать правительство в стороне от политической борьбы не дает своих плодов. Лучше других держится Егор Гайдар, который хорошо понимает, что парламент, по сути не отвечающий за продуктивность реформ (цены повышает правительство), заинтересован в навязывании правительству политического дискомфорта. Эта борьба требует постоянных сил, а значит, этих сил будет употреблено меньше в непосредственной хозяйственной практике. Борьба с правительством становится главным занятием парламента, сутью его отчетности перед политическими силами. Отсюда задача - надо принять не закон о правительстве, а закон, позволяющий свалить правительство. Надо принять не закон о земле, а закон, мешающий правительству использовать землю как частнособственнический ресурс. Конечно, определенное противостояние парламента и правительства заложено изначально. Законодательная власть назначает исполнительную, ну если не назначает, то дает свое согласие на её существование. Это право щекочет нервы парламентариев.

И необходимая квота несогласия обязана быть. На Западе проще, правительство формируют правящие партии или коалиция партий, как большинство, и они обеспечивают правительству заслон в парламенте. Наше правительство ни к каким партиям, как таковым, отношения не имеет, и никакая из них никаких обязательств по отношению к этому правительству не несет.

Президент, ориентируясь на мнение большинства, одержавшего победу на выборах, поручает лидеру большинства сформировать правительство. А дальше уже дело большинства защитить или не защитить правительство. В России все наоборот. Во-первых, нет большинства, одержавшего победу на выборах. Большинство в парламенте никаких связующих нитей с расстановкой политических сил в обществе не имеет. Оно самопроизвольное большинство, внутрисистемное и крайне временное, никак не соотносящееся со сроком выборов. Значит, ориентироваться на это большинство Президент не имеет права. У большинства в парламенте и политической жизни России нет лидера. Отсюда президентские полномочия. Президент формирует правительство, он его гарант, а не фиктивное парламентское большинство. Это точное соответствие общественной реальности.

Конечно, Президент не слеп и отчасти подстраивает правительство под политическую ситуацию в стране и соотносит его состав со своим курсом. В наших условиях Президент подстраивает состав правительства не под партии, политические движения, а под реформы. Идея коалиционного правительства по принципу партий, появившихся не до выборов, а после них, - идея мертвая. Она погубит реформы. Не национального, не коалиционного, не демократического единства надо ждать от правительства, а только единства профессионального.

Встреча Президента с "Гражданским союзом", движением, претендующим на социально-общественную весомость, показала отчетливо: непонимание главного - что такое правительство, что это за субстанция. Можно и нужно высказывать Президенту свою неудовлетворенность уровнем профессионализма ряда правительственных персоналий, но нельзя предлагать свои кандидатуры, рассматривая их не как часть уже существующего правительства, объединенного идеей реформ, а как возможность держать в своих руках рычаг, способный затормозить и, ещё лучше, при необходимости перевернуть правительственную ладью. Плохо, что этого не видят ни вице-президент, ни мудрый Вольский, ни неуемный Травкин. Правительство, не нравящееся многим, но объединенное замыслом, лучше, чем лишенное такового, но любимое всеми.

Кто первым перейдет Рубикон? Парламент и взбудораженный правым экстремизмом съезд либо Президент? Или и та, и другая сила останутся на разных берегах и предпочтут употребить свои возможности на строительство моста. Две исключающие здравость политики: лишить Президента необходимых полномочий в момент наивысшего социального напряжения в обществе, когда часть пути, мощенная страданиями, позади; и упразднить парламент, как препятствие, как оппозиционное начало, но и как энергию сомнения, энергию неудовлетворенности, - в чем всякое движение вперед обретает разум и навык. Парламент, в своем слепом упорстве, не оставляет Президенту лояльного выбора.

С другой стороны, политическая судьба Хасбулатова полностью зависит от Ельцина. Падение Президента или его ослабление делает ненужным Хасбулатова, потому как любую фигуру, способную составить ему конкуренцию, он будет принимать "в штыки". Победившей оппозиции не понадобится упрямый и коварный спикер. Маловероятно в стране, пережившей Сталина, появление чеченца в качестве первого лица государства. Хасбулатов готов быть вторым после Ельцина, ревниво охраняя это свое второе место в государстве, имитируя своей несговорчивостью постоянную претензию на первую роль Вот именно состояние претензии или, говоря жестче, полуугрозы больше всего устраивает Хасбулатова. Он так и пройдет этот путь в ранге человека, способного усмирить парламент, что сегодня не может сделать даже Президент. Он как бы напоминает и Президенту, и правительству, и средствам массовой информации - до выборов я царствую! А значит - двоевластие, и ключ от оков на ногах Президента в моих руках.

Ельцин не упразднит съезд и не распустит парламент. Демократическая одиссея Ельцина не оставляет ему выбора.

Искушение совершить это возьмет верх в одном случае - если парламент, окуриваемый спикером, попытается поднять бунт в армии и силовых структурах.

Иногда мне кажется, что эта книга, как летопись, нескончаема. Как дорога через горы. Одолев очередной перевал, вы, к ужасу своему, видите впереди цепь новых вершин, и кажется вам, что вы, уже в какой раз, в самом начале пути.

Глава V

БОЖЕ, КАКИМИ МЫ БЫЛИ НАИВНЫМИ

ЖРЕБИЙ

Позже будут возникать самые разные обстоятельства, перестанет существовать Государственный совет, а за ним, возможно, и Совет безопасности. Исполнительные функции в полном объеме вернутся правительству. С ним уже не надо бороться окружению Президента. То, прежнее, в полном составе подало в отставку. Избран Президент. Структура исполнительной власти должна меняться. На V съезд республика приходит без правительства. Былого уже нет, нового ещё нет. Главный вопрос даже не избрание Председателя Верховного Совета, а кому будет поручено формирование правительства. Молва бродит по коридорам власти, выплескивается на телетайпы, газетные полосы, в эфир.

- А вы кого видите во главе правительства?

На заседании Консультативного совета, накануне съезда, Президент ещё раз вопрошает - кого?! И хотя присутствующие не очень склонны были верить, что у Президента нет собственных вариантов, они оживились.

Назначение премьера достаточно затянулось. Идеи кружились вокруг уже известных лиц. Называли Емельянова, Скокова, сам Ельцин подбросил кандидатуру Святослава Федорова. Так и разошлись в настроении глубокой озабоченности. Ничего конкретного, близкого к определенности, что без особых возражений было бы принято всеми, не случилось.

Вечером в тот же день я допустил психологическую ошибку. Сказать, что это был принципиальный просчет, я не решусь, но он очень точно отражает настроение и характер взаимоотношений в высшем эшелоне власти. За три или два дня до Консультативного совета Полторанин пересказал мне суть своей последней встречи с Ельциным. Президент пребывал в полной растерянности. Съезд накануне, а состояние неясности нарастает, и, как бы перебрав все возможные варианты, он готов бросить в дело главные, самые надежные силы. Он предлагает Полторанину возглавить Кабинет, предупреждает о своем опасении. Полторанин наиболее близок ему, и он не хотел бы им рисковать. Президент отдает себе отчет, что это правительство смертников, но у него, похоже, нет выхода. Скокова не приемлют демократы, Рыжов отказался, Федоров - это несерьезно, Явлинский - умен, но смотрит в рот Горбачеву, все время ставит на две лошади. Команда, которая подобрана: Гайдар с его компанией, группа американских экспертов, молодое ядро старого правительства, поднявшего "бунт на корабле": Н. Федоров, А. Козырев, А. Днепров, Э. Панфилова. "Ты всех устраиваешь, ищи людей и бери управление на себя" - такова приблизительная суть их беседы. И хотя ответом был отказ Полторанина - он не знает банковской системы, он готов быть побуждающим началом в правительстве, но не премьером, - и Ельцин соглашается с ним, однако не то шутит, не то говорит всерьез:

- Остальные, кого ни поставишь, сгорят дотла и уже никогда не вернутся в политику. Ты другое дело, ты выкрутишься.

И с этим напутствием "выкрутишься" Полторанин уходит. Спустя день он предлагает Ельцину структуру правительства. Ельцин идею одобряет и просит оставить схему. В новой структуре есть одна особенность: Бурбулис, не желающий смириться даже со второй ролью, выведен за пределы правительства. Две должности не вписываются в состав правительства: вице-президент и государственный секретарь, им надо придумывать их роли. Полторанин не скрывает этого. Ельцин хотя и отшучивается, но можно понять - вариант не вызывает у Президента особых возражений. Позже наступит период вязкой борьбы. Ее даже нельзя назвать борьбой - вытаптывание пространства вокруг Президента, вытеснение одних персоналий другими.

Бурбулис - бесспорный мастер политической интриги. Он хорошо понимает - выиграет тот, кто окажется ближе к власти. Вернувшись с Консультативного совета, я позвонил Полторанину и рассказал в подробностях о только что закончившемся заседании. Мое внимание было сосредоточено на деталях. Полторанин умел мыслить нестандартно, и для суммарного анализа это всегда плюс. Он слушал меня очень внимательно, не перебивал. Это не насторожило меня, хотя обычно он более динамичен в разговоре.

Здесь следует сделать несколько уточнений. Во-первых, Консультативный совет есть некая надстроечная структура, созданная в период нащупывания Ельциным своего стиля власти. В Совете по большей части оказались те, кто разуверился в Горбачеве, та самая элита интеллигенции, которая не просто приняла идеи перестройки, а стала её гарантом: Марк Захаров, Татьяна Заславская, Олег Богомолов, Георгий Арбатов, Алексей Емельянов, Николай Шмелев, Даниил Гранин, Юрий Болдырев, - этот из молодых, Валерий Махарадзе, Гавриил Попов, Анатолий Собчак, Егор Яковлев. Впоследствии состав Совета менялся, дополнялся новыми именами. В разные времена на заседаниях Совета присутствовали: Григорий Явлинский, Николай Петраков, Сергей Шахрай, Святослав Федоров, Галина Старовойтова. Роль секретаря Совета негласно взял на себя Геннадий Бурбулис. На заседаниях Совета Ельцин, как правило, делал короткий анализ ситуации, а затем начинался обмен мнениями. Высказывались, как правило, все. Многие из членов Консультативного совета являлись членами Межрегиональной группы, созданной на I союзном съезде народных депутатов. Кстати, Полторанин был одним из сопредседателей этой группы. Последнее уточнение имеет значение. Зная о предшествующих коллизиях, и прежде всего о главном разговоре, состоявшемся между Ельциным и Полтораниным, во время которого Президент напрямую высказался о полторанинском премьерстве, я обязан был и почувствовать и понять, что такие предложения для человека, даже если он их не принимает и находит тысячу причин для отказа, не проходят бесследно. Полторанин отказывался, возражал, ссылался на незнание банковской системы - все так... Однако в чисто личностном, внутреннем состоянии он уже поднимался на эту должностную высоту и как бы одновременно и гнал от себя эту мысль, и верил в нее. Уже после первых десяти-пятнадцати фраз нашего полуночного телефонного разговора я уловил нарастающее напряжение, хотя сам разговор ничего подобного не предполагал. Полторанин ждал от меня совсем других вестей. Я должен был почувствовать это чуть раньше. И, почувствовав, соврать, но я этого не сделал. Я назвал все предложенные кандидатуры на пост будущего премьера. И, уже перечисляя их, понял, что совершаю немыслимую ошибку, не называя в этом перечне фамилии Полторанина. Однако предупреждение внутреннего голоса я услышал слишком поздно. Полторанин обиделся. Всегда, когда это случалось, он до неприятности грубо обрывал разговор. Нечто подобное случилось и сейчас: "Ладно, меня эта возня не интересует. Все! Пока!" - выпалил он и с какой-то внезапной поспешностью повесил трубку. Будем справедливы, из всего окружения Президента Полторанин наиболее самобытная, но и наиболее непредсказуемая фигура. Его внешняя простоватость: крупное лицо, открытая улыбка, быстро меняющееся настроение - очень обманчивы. Он профессиональный журналист. Остроумен, ход мысли нестандартен. В то же время злопамятен и упрям в достижении своей цели. Удивительное сочетание бесшабашности с фанатичностью. Он человек идеи, такие поднимаются на костер молча. Впоследствии, по мере углубления нашего знакомства, я смог разглядеть в Полторанине совсем иные качества, но в тот момент мое собственное мнение о нем казалось мне бесспорным. Отношения Бурбулиса с Полтораниным рассматривались внутри президентского окружения как дружественные. Но вряд ли кто догадывался, что именно между ними шла скрытая борьба за преобладание своего влияния на Президента. Полторанин как бы заведомо уступал пространство, предоставляя Бурбулису возможность быть ближе к Президенту. Здесь сказывались охотничьи повадки Полторанина. Он вырос на Алтае и с детских лет владел охотничьим ружьем. Отдавая Бурбулису инициативу, Полторанин отдавал ему и право первым совершить ошибку. Себе в таких случаях он отводил роль судьи, не скрывая при этом своего отношения к совершенной ошибке. В суждениях человек откровенный, он не скупился на эпитеты. Трудно было поверить, что столь беспощадные оценки Полторанин дает своему другу. Структура правительства, предложенная Полтораниным, не понравилась Бурбулису. К этому моменту Геннадий Бурбулис в полной мере состоялся в понимании собственной значимости. История с вице-президентством его многому научила. Он не настроен был упускать собственного шанса.

У ситуации была своя неприятная краска - автором новой структуры правительства был Полторанин - человек, близкий Ельцину. Более того, друг самого Бурбулиса. Кстати сказать, несмотря на внешнюю близость, Бурбулис никогда не открывался Полторанину в полной мере, когда речь шла о его собственных карьерных помыслах. Уже одно это исключало полную искренность в их отношениях.

Перед Бурбулисом стояла непростая задача. Надо было убедить Ельцина в неправильности предложенной структуры будущего правительства. С одной стороны, следовало оттеснить вице-президента, низвести его до роли порученца Ельцина. Уже давал о себе знать темперамент Руцкого. Да и окружение вице-президента активизировалось и не уставало нашептывать: "Вы, Александр Владимирович, второй человек в России". Вице-президента, как человека эмоционального, а значит, внушаемого, не надо было долго убеждать. Ельцин уже сделал, как считал Бурбулис, досадный промах, поручив формирование правительства государственному секретарю и вице-президенту. И вот теперь Полторанин, со своими немыслимыми идеями, в качестве главы правительства.

В личном разговоре с Ельциным Бурбулис атакует сразу две цели. Он дает понять Президенту, что для него крайне нежелательно чрезмерное влияние Полторанина и Руцкого. Он дает понять Президенту, что по темпераменту эти два человека близки друг к другу и в будущем не исключен союз между ними. А это крайне опасно, потому как усложнит положение Президента. Трудно поверить, что сверхосторожный Бурбулис позволил себе высказать столь доверительное толкование ситуации в присутствии руководителя Секретариата Президента. Скорее всего, суть разговора с Бурбулисом Илюшину передал сам Президент. Бурбулис не мог не знать, что Илюшин уже давно уязвлен чрезмерным продвижением Геннадия Эдуардовича, претендующего, ко всему прочему, и на руководство аппаратом Президента, где влияние самого Илюшина было до сих пор подавляющим. Человек, приговоренный быть тенью Президента, а Илюшин в эту роль вжился, не мог смириться с подобной несправедливостью. Так тайное, спустя короткое время, стало явным. Полторанин узнал как о самом разговоре, состоявшемся между Ельциным и Бурбулисом, так и о реакции Президента. Ельцин выслушал соображения Бурбулиса, хотя своего раздражения скрыть не мог. Полторанин посчитал дело сделанным и успокоился. А Бурбулис?!

Мы уже говорили, в политических интригах выигрывает тот, кто хотя бы на метр ближе к вершине власти. С тщательностью крота Бурбулис продолжал рыть свою нору. Равновесие в правительственных структурах было восстановлено. И в один из дней общество было ошарашено указом Президента, объявившего Геннадия Бурбулиса первым вице-премьером.

По-разному истолковывалось данное назначение. Для всех было очевидно, что эта роль не для Бурбулиса, но именно с ним вся вновь набранная команда дала согласие работать. Команду, видимо, устроил бы и Полторанин, но Ельцин, взвешивая возможные жертвы, решил в качестве первой отдать предпочтение Бурбулису. Все это случилось уже после съезда, когда Президент принял руководство правительством на себя.

Итак, человеком, осуществляющим повседневное руководство правительством, или, как говорят в правительственных кулуарах, "пастухом" Кабинета, стал Геннадий Бурбулис. В первый или второй вечер после назначения у меня случился с ним откровенный разговор. Он понимал, что отдан на заклание, но, как человек тщеславный, принял вызов. Более того, процедил сквозь зубы:

- У них ничего не получится.

Кто эти они, у которых ничего не получится, он не уточнил. В жизни Геннадия Бурбулиса началась новая эра. Надо было ответить на немыслимый вопрос: как, оказавшись внутри костра, - не сгореть. Его мало успокаивал довод, что в условиях кризиса временность правительства есть величина постоянная. Надо было не только пройти по "лезвию ножа", рискуя быть рассеченным пополам, но еще, непонятно каким образом, сохранить за собой политическое пространство для будущей карьеры. Задача, практически не имеющая положительного решения. То, что он не отказался, все расценили как факт гипертрофированного тщеславия. Кто-то сочувствовал, кто-то ликовал, предсказывая быстрый кризис. Вывод был общим - в этом качестве Бурбулис ненадолго.

БЕРМУДСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Ему тридцать пять. Он обратил на себя внимание уже на I съезде народных депутатов. Невысокого роста, с негромким голосом, неизменно одетый в темно-синий костюм. Однажды, приглашая его на телевидение, кажется, это была передача "Без ретуши", учитывая, что Шахрай брюнет, а в студии предполагался глубокий темный фон, я предложил ему приехать на передачу в сером костюме. Помощник Шахрая ответил:

- Второго костюма у него нет.

Неплохое свидетельство. Кажется, мы переживаем новизну во всем: политики не только новые, не только молодые, но и не обремененные достатком. Профессионалы, которые никогда не были властью, ибо не вкусили её обеспеченности. Они поднялись на первой волне демократии, составив успешную конкуренцию на митингах и диспутах большевизму со стертыми деснами. И ещё одна особенность, характерная для этой генерации. Если все мы вышли из прошлого, то они, в силу возраста, им 35, выходцы из почти настоящего. Их воззрения сформировались в период застоя, когда чистота помыслов уже не числилась как достоинство, скорее анахронизм. Они грамотны, холодны, рациональны и циничны. Попадись им навстречу уже сошедшие с Олимпа, им их удел не в зависть: "Мы, - говорят они, - возьмем сполна..." Они убеждены, что настал их час, отсюда такое нетерпение. Другая жизнь, значит, другие лидеры. Шахрай один из них. Его наиболее яркая черта работоспособность. Не просто юрист, юрист-аппаратчик, и здесь ему нет равных. Как оратор он не ахти. Речь слишком выверенная, гладкая, юридически отточенная. О таких говорят - законодательно одарен. Неплохой полемист. Не блестящий, нет, но цепкий, всегда может переиграть оппонента в анализе. В политике чувствует себя свободно. Для юриста преимущество завидное. По роду обязанностей занимается политикой, по роду пристрастий - увлекается ею. Всякому избытку политической энергии ищет применения. Мастер интриги. Его умные карие глаза на миг замирают, и вы чувствуете, как взгляд прощупывает вас. Выражение лица не меняется, гримаса выжидательной внимательности на нем. Так обычно ведут себя люди, которым дано понять много больше сказанного их собеседником. Странно, что, при всей внешней спокойности, Шахрай крайне эмоциональный и чувственно предвзятый человек. Пожалуй, эта чувственная предвзятость мешает Шахраю соединить точность анализа, которая ему присуща, со столь же выверенным собственным поведением. Его взаимоотношения с Хасбулатовым, Бабуриным, министром юстиции Федоровым в этом смысле чрезвычайно показательны. Шахрай желает быть значимым. И эти его претензии не беспочвенны. Его способности как юриста, правоведа, законодателя можно назвать заметными. Он не Демосфен, это очевидно, скорее Макиавелли, Талейран. Вязкий полемист, король закулисного действия. Страсть быть власть творящим распыляет его натуру, но, как человек волевой, он способен скрыть эту страсть, побороть её. Сначала он возглавил Комитет по законодательству и практически вытеснил из него своего соперника Сергея Бабурина, почти сверстника, человека с иной профессиональной амплитудой оратора, адвоката-златоуста для небольшого зала судебного заседания. Очень скоро, в силу своей работоспособности и в силу законодательной непросвещенности депутатского корпуса, Шахрай делает свой комитет ключевым. Без визы этого комитета не может появиться практически ни один законодательный акт. Ненавязчиво, но почти сразу он становится человеком, незаменимым для Ельцина.

Еще будучи Председателем Верховного Совета, Ельцин сделал две рискованные попытки избрать Сергея Шахрая на пост заместителя Председателя Верховного Совета. Обе попытки не принесли успеха. Это был тот случай, когда признание профессионального авторитета не перерастает во всеобщую любовь. Шахрай и сам неоднократно нацеливался на штурм должностного Олимпа. Сначала это был пост заместителя Председателя Верховного Совета. На III съезде он выставлял свою кандидатуру в состав Конституционного суда. На IV - был соперником Хасбулатова на пост спикера парламента. Именно он и Лукин разъединили демократов, оттянули на себя часть голосов и практически блокировали выборы. Проиграв в первом туре, Шахрай отказался обратиться к своим сторонникам с призывом отдать свой голос во втором туре за Руслана Хасбулатова. Для Шахрая оказалось предпочтительнее унизить своего соперника, но ни в коем случае не помочь ему выстоять в этом изнуряющем выборном марафоне.

Съезд пять раз проводил голосование. Хасбулатов так и не набрал нужных голосов. Кажется, на II или даже на III съезде, успокаивая его, а Шахрай не мог простить измены демократам, которые, опустив глаза, частично проголосовали против, так вот, успокаивая его, я что-то говорил ему о временности чувств. А затем - какое шило укололо меня? - я вдруг сказал:

- Ты из тех, кому не суждено быть избранным. Твой удел быть назначенным.

Мне тогда очень понравилась моя мысль, и я не посчитал её обидной для него, я говорил искренне. Возможно, он не придал моим словам значения. Возможно, не я один предупреждал его - не торопись, твое время впереди. Его, конечно же, раздражало подобное кликушество. В его настойчивости проглядывало что-то одержимое - непременно быть избранным, непременно. Шахрай из тех, кого лучше разглядывать издалека. Не рискую назвать себя провидцем, но я оказался прав. В 1991 году Ельцин назначает С. М. Шахрая советником Президента по правовым вопросам, а затем, спустя пять месяцев, уже в 1992-м, Шахрай получит новое назначение, на пост вице-премьера в правительстве Ельцина, оставаясь при этом государственным советником. Уже никого не удивляет его работоспособность, но, пожалуй, именно здесь, в правительстве, где чувство команды более важно, чем где-либо, проявились его претензии на особую роль, не в правительстве, а в состоянии власти вообще. По своей сути Шахрай не правительственная фигура. В нем нет организаторского напора, и он это осознает. Шахрай политик. И чем бы он ни занимался, на какие бы посты ни выдвигался, он всякие должности, обязанности перевоплотит в обязанности политические. Еще на I и II съездах бросалось в глаза, что Ельцин чувствовал неуверенность, когда рядом не оказывалось Шахрая! И это естественно. Какой из Ельцина законодатель? Шахрай же мгновенно продемонстрировал свой законотворческий профессионализм. Был ли Шахрай до того человеком Ельцина? Нет.

Отличительной чертой Ельцина, когда он вторично высадился на континент, именуемый политикой, был образ человека без команды. Немыслимо, но факт. Рядом с ним оказалось несколько преданных ему людей, таких, как Лев Суханов, Виктор Илюшин, кое-кто из личной охраны - вот и все. Остальные - некая стихия, толпа, жаждущая своего кумира. Горбачев уже "двигался с ярмарки", Лигачев был до отчаянья одноцветен, Политбюро - мир теней на выставке собственных саркофагов. И вдруг, в эпицентре политических страстей - бунт. У Ельцина не могло быть команды в привычном смысле этого слова. Свердловск далеко, да и осмысленного ядра в пересчете на управление республикой не существовало. Он всегда шел в политику не от каких-либо сил, а как бы от себя лично. Не случайно, что, когда образовалась Межрегиональная группа, она образовалась не вокруг Ельцина, а вокруг Сахарова. И они, ещё в столкновениях, нелицеприятных разговорах, решали: вовлекать Ельцина в круг единомышленников или воздержаться. В этом случае доминирующей оказалась точка зрения Полторанина. Именно Полторанин и отчасти Попов соединили два понятия - Ельцин и Межрегиональная группа. Интеллектуалы, интеллигенты поначалу сторонились Ельцина, его жестковатости, провинциальности. Но была ещё одна причина, объяснявшая отсутствие команды. Разумеется, московский период в политической карьере Ельцина, будь он более длительным и благоприятным, мог заложить основы команды Ельцина. Он стал туда подтягивать силы из Свердловска. Но, во-первых, серьезных сил не было, а во-вторых, он полагал, что совладает с Москвой и уж тогда... Партократические легионы Москвы встретили Ельцина в штыки. Свердловского пришельца блокировали. Его бунтующее новаторство встретило глубоко эшелонированное сопротивление. У каждого члена Политбюро был свой клан, своя система связей, пронизывающая сверху донизу весь партаппарат, политические и государственные структуры самой Москвы. По сути, аппарат Москвы, управляющий городом, и столичный бюрократический мир напоминали сиамских близнецов, имеющих общую кровеносную систему. Стоило Ельцину тронуть транспорт, строительство, торговлю, как это мгновенно отзывалось в высших эшелонах власти. По словам самого Ельцина, его разум не мог представить таких масштабов предательства, которое было совершено по отношению к нему московским партийным окружением. Москва лишила Ельцина возможности создать команду.

Затем выборы в союзный парламент. Чуть позже - на съезд России. Команда, организующая выборы, и команда, управляющая страной, это разные команды. В этом феномен Ельцина и его драматизм. Он не был лидером сложившейся политической группы, он не вышел из её нутра. Скорее, группа арендовала его.

После смерти Сахарова начальный демократический пул мог развалиться. Ему нужен был таран, скала, которая была бы твердой и заметной. Таким человеком-скалой оказался Ельцин. Он был незаменим для бунтаря. Видный партийный функционер, личное открытие Лигачева, который по поручению Горбачева пустился на поиски лиц, способных обновить закостенелое Политбюро. Ельцин и в эту стихийную оппозицию пришел слегка упираясь, постигая её интуитивно, не во всем доверяя ей. По натуре он человек, долго присматривающийся к людям. Это объяснимо. Предательство неизменно заражает человека подозрительностью. Политическая ситуация изменялась стремительно. Времени на взвешивание не было, отсюда появление в окружении будущего Президента случайных, не отсеянных результативным делом людей.

Шахрай возник на I съезде. Ельцин по складу практик. Законодательный Олимп не его амплуа. Он поставил перед собой цель и достиг её. Председатель Верховного Совета - высшая ступень главенствующей власти. Над ним, в пределах республики, уже никого нет. И тем не менее это не его власть, не свойственная его натуре. Его утомляет многословие законов, процедурные препирательства.

Идею президентства на взрыхленную почву суверенных пристрастий уронил Горбачев. Россия искала точку опоры, и собственное президентство могло оказаться такой опорой. Нечто подобное пережил и сам Горбачев. Хотя парламентская стезя ему была ближе - все-таки Московский университет, юридический факультет. У Ельцина самая практическая специальность - он строитель. У него и сознание фрагментарное, блочно-панельное. Он должен осязать результат. Оказавшись во главе законодательной власти, в юридическом вакууме, не в смысле отсутствия юристов-парламентариев, они были, а в смысле полного неведения: кто эти люди, с кем они? На I съезде его подручным юристом был Исаков. Он помогал Ельцину отработать первичные навыки. Глава законодательной власти делал это провинциально, но упрямо. Возможно, Ельцин, к тому времени уже хлебнувший столичных невзгод, но не утративший своего провинциального замеса, пожелал иметь рядом более уступчивого, сговорчивого с ним, с Ельциным, человека.

Шахрай появился на том же съезде. Он выделил себя сам. И, в какой-то мере, сам же себя предложил Ельцину, мгновенно оттеснив Исакова. Не будучи зараженным докторской чванливостью, Шахрай готов был делать самую черновую работу. Он делал это с удовольствием. В отличие от других, Шахрай человек, наделенный карьерным мышлением. Если остальные считали результатом для себя депутатство как факт принадлежности к высшей власти, Сергей Шахрай выстраивал свои поступки по другим схемам. Он знал свой маневр. Он выбрал комитет по законодательству не только в силу собственного юридического предшествия, зарубежной практики по изучению западного парламентаризма, а ещё и потому, что в парламентской деятельности этот комитет был главным. Затем вторая ступень к цели. В главном комитете - стать главным человеком, возглавить его. Он без особого труда вытеснил своих конкурентов, ещё в преддверии I съезда доказав, что превосходит их по тщательности и усердию. А в отсутствие команды это незаурядное преимущество, когда один способен сотворить труд четверых. Шахрай очень скоро ушел в отрыв. Это его качество, брать резвый старт, удивительно выделяло его среди, возможно, и равных ему по одаренности коллег. Он, как правило, начинал буксовать потом, когда выяснялось, что бежать надо не километр, на который настраивал себя, а десять километров. Его нетерпение обладать властью, соизмеримой его способностям, было столь явственным, что непременно замечалось другими. И тотчас зависть других становилась препятствием на пути Шахрая.

Так получилось с бесплодными попытками быть избранным заместителем Председателя Верховного Совета. Одержимость Шахрая, помноженная на упрямство Ельцина, не смогла одолеть упрямства депутатов. Трижды Шахрай не был избран на эту должность. Бесспорной характерной чертой Шахрая является умение в любой ситуации нащупать ключевую позицию и постараться занять её. Став советником Президента по правовым вопросам, устроив несколько сцен Президенту (Шахрай позволял себе капризничать), пригрозив собственной отставкой, при этом точно осознавая, что никакой отставки не случится. Президенту необходимо прочное юридическое прикрытие, а значит, Ельцин зависит от него. Президент - человек привычек, и ему будет очень сложно найти должную замену Шахраю. Не следует забывать, что Шахрай - автор абсолютного большинства указов и решений Президента по наиболее острым проблемам чисто политического характера: взаимоотношения внутри СНГ, создание Министерства обороны России, отношение к Черноморскому флоту, российско-прибалтийская линия... Получив назначение в качестве вице-премьера, он немедленно создает Главное правовое управление и сосредоточивает в своих руках контроль за появлением любого документа, выходящего из правительственных кабинетов. Помимо этого, под его опеку, как вице-премьера, поступают Комитет государственной безопасности, МВД и армия. Распределение обязанностей внутри правительства не особенно афишировалось, но как только об этом узнал парламент - там началось встречное движение.

Шахрай никогда не скрывал своего увлечения политикой. Для юриста политика - это почти всегда сумма интриг. Шахрай в этом смысле не исключение. Он автор многих замыслов. Пока он играл в команде парламента, он плел сеть вокруг правительства, и в тот же час он опирался на Николая Федорова - министра юстиции, он играл вместе с Полтораниным, Андреем Козыревым. Силаев знал о близости Шахрая к Ельцину и старался не портить с ним отношения. Цель Шахрая была осознанной и даже благородной дезавуировать правительственный аппарат, под влияние которого угодил премьер. Но не только это. Разрушить наметившийся союз между Силаевым и Хасбулатовым.

Глава VI

СМЕНА ОБРАЗА

ГОСПОДА, ДЕЛАЙТЕ СВОИ СТАВКИ