Из ' Рассказов о Гагарине'

Вот как распорядилась жизнь с молодыми людьми, встретившимися одним субботним вечером в Оренбургском городском саду.

Звезды

Есть люди, для которых звезды много значат...

"Я подхожу к окошку и вижу, моя милая, и вижу еще сквозь вьющиеся и мчащиеся тучи одинокие звезды вечного неба! Нет, вы не упадете! Предвечный хранит вас и меня в своем сердце. Я вижу звезды Возничего, самого приветливого из всех созвездий",- писал Вертер в своем последнем письме Лотте, затем прозвучал выстрел.

Вертер - это псевдоним молодого Гете, ему вручены гетевские любовь и мука. Если б Гете не был наделен высочайшим даром сублимации, создающим писателя, он пролил бы кровь, а не чернила, кровь собственного сердца. И его последнее беззвучное рыдание было бы о звездном небе...

Твоих лучей неяркой силою

Вся жизнь моя озарена.

Умру ли я, и над могилою

Гори, сияй, моя звезда,

молил свою звезду народный поэт.

И не страшась обвинения в плагиате, ибо не со слуха, а из души рождались слова, ему вторил Иван Бунин:

Пылай, играй стоцветной силою,

Неугасимая звезда,

Над дальнею моей могилою,

Забытой богом навсегда!

- Юра был странный мальчик, - вспоминает Анна Тимофеевна Гагарина. Все приставал: "Мама, почему звезды такие красивые?" Пальцы сожмет и так жалобно, будто ему в сердчишке больно: "Ну почему, почему они такие красивые?" Раз, помню, это еще в оккупацию было, я ему сказала: "Народ их божьей росой зовет, или божьими слезками". Он подумал, покачал головой: "Кабы бог был, не было б у нас немцев". Не отдал он богу звезды...

Когда Гагарин, уже сержантом летного училища, приезжал к родителям на побывку, Анна Тимофеевна, проведавшая, что у сына в Оренбурге есть невеста, все расспрашивала его: какая, мол, она, наша будущая сношка?

- Да разве объяснишь? - пожимал плечами сын.

- Уж больно интересно!

- Я же показывал карточку.

- Карточка - что! Мертвая картинка. С личика, конечно, миловидная, а за портретом что? Какая она сутью?

- Я не сумею сказать, - произнес он растерянно.

Разговор шел в звездном шатре августовской ночью. Гагарин поднял голову, и взгляд ему ослепила большая яркая граненая и лучистая звезда.

- Вон, как та звездочка! - воскликнул он радостно.

Мать серьезно, не мигая, поглядела в хрустальный свет звезды.

- Понимаю... Женись, сынок, это очень хорошая девушка...

...Необыкновенный человеческий документ - запись разговора Гагарина с Землей, "Кедра" с "Зарей" во время знаменитого витка. Вся отважная, веселая и глубокая душа Гагарина в этом разговоре. Он был то нежен, то насмешлив, то мальчишески дерзок, когда, узнав голос Леонова, крикнул: "Привет блондину! Пошел дальше!" А как задушевно, как искренне и доверчиво прозвучало это: "В правый иллюминатор сейчас вижу звезду... Ушла звездочка, уходит, уходит!.."

Когда Герман Титов вернулся из своего полета, он сказал Гагарину:

- А ты знаешь, звезды в космосе не мерцают.

Гагарин чуть притуманился.

- Не успел заметить,- ответил со вздохом. - Всего один виток сделал.

- В другой раз приглядись.

- Да уж будь спокоен...

Но не было этого другого раза, а Гагарин сам стал звездочкой, приветливей самых приветливых звезд в созвездии Возничего, на "хранимых предвечным" небесах.

Тост

Свадьбу играли в доме Горячевых. Звучит громко, а состоял этот "дом" из одной-единственной, правда, большой комнаты, где обитала вся Валина семья. Раздвинули обеденный стол, другой у соседей одолжили да еще кухонный приставили, а все равно не хватает мест по числу ожидаемых гостей: многочисленной родни, невестиных подруг, друзей жениха, молодых военлетов. Сняли с петель дверь и положили на козлы, накрыли белой крахмальной скатертью - чем не стол? Только у Дергунова все рюмка падала, его место как раз против дверной ручки пришлось. А может, он нарочно заставлял рюмку падать - для веселья? Было много хороших слов, и тостов, и криков "Горько!", а вершиной праздника явились, конечно, беляши, приготовленные искусными руками Валиного отца, шеф-повара. Но, в общем, застолье получилось нешумное, серьезное, словно бы задумчивое. Это объяснялось и строгим достоинством невесты, и тем, что новоиспеченные лейтенанты еще не привыкли к своим необмявшимся офицерским кителям, и предстоявшей им скорой разлукой - в разные концы земли разлетались старые товарищи, и только что переданным по радио сообщением о полете второго спутника с собакой Лайкой на борту.

Перед беляшами у летчиков произошел даже не совсем уместный на свадьбе спор, кто первым из людей полетит в космос. Большинство сходилось на том, что пошлют какого-нибудь выдающегося ученого, академика.

- Академики все старики, а там нужен молодой, здоровый, - возражал румяный лейтенант Ильин.

- Бывают и академики молодые!..

- Редко и все равно дохляки. Пошлют врача, чтобы проверить, как космос на организм влияет.

- Пошлют подводника! - выпалил Дергунов.

Все засмеялись. Думали, Дергунов по обыкновению "травит". Но он был серьезен.

- У подводников самый приспособленный к перегрузкам организм.

- Пошлют летчика-испытателя! убежденно сказал Гагарин.

- С чего ты взял?..

- Думает, его пошлют!..

- При чем тут я?.. Поймите, человека не пошлют в космос пассажиром, как собачку Лайку. От космонавта потребуется умение водить космический корабль, а это под силу только летчику.

- Твоими бы устами мед пить!..

- Все равно мы устареем к тому времени!..

Тут подоспели беляши, и спор прекратился.

Отгорела, погасла скромная свадьба и снова вспыхнула уже на гжатской земле, в доме Гагариных. Так было решено с самого начала - играть свадьбу дважды. Неуемный во дни былые странник, Алексей Иванович стал неподъемен для больших путешествий, да и не было таких капиталов, чтоб всей семьей катить в далекий Оренбург.

Сердечно приняла Валю новая семья.

- Чтоб у вас радость и горе - все пополам! - сказала Анна Тимофеевна и обняла невестку.

А за праздничным столом разговор опять свернул на космонавтику, хоть присутствовал тут народ сугубо и крепко заземленный.

- Юра, что у вас говорят насчет космоса? - крикнул через стол старший брат Валентин. - Скоро ли человека пошлют?

- Разное говорят. По-моему, скоро.

- О чем вы там? - поинтересовался хозяин стола Алексей Иванович.

- Юрка говорит, скоро человека в космос пошлют.

- Куда? - строго спросил Алексей Иванович.

Слово еще не было на слуху, как сейчас, и потребовал: - Уточни!

- Ну, в мировое пространство... Ближе к звездам...

- Так бы и говорил! - Он серьезно сдвинул лохматые брови. - Очень даже свободно... И главное - найдется такой дурак...

Застолье грохнуло, как духовой оркестр по знаку капельмейстера. Старик Гагарин недоуменно оглядел смеющиеся лица и, чего-то вдруг смутившись, поправился:

- Чудак, говорю, такой найдется...

Но все продолжали смеяться, и громче, веселее всех - Юрий. И почему-то вдруг невесело, почти жутко стало Алексею Ивановичу, будто съежилась в нем душа от грозного предчувствия. Он глядел в лицо сыну, в глаза, в самые зрачки, в них приютилась ночь, не здешняя, не гжатская, не земная привычная, а страшная ночь чужого, неведомого пространства. Как проникло это ночное в его веселого, радостного сына?..

- Хватит ржать,- сказал он тихо и таким странным голосом, что все разом оборвали смех. - Нам легко тут языки чесать... А каково будет этому... который к звездам?.. Один... Нам с ним, конечно, хлеб-соль не водить, но давайте выпьем за его здоровье...

Гибель Дергунова

Они трудно и хорошо служили у северной нашей границы, где низкие сопки, поросшие соснами-кривулинами, и гладкие валуны, где полгода длится ночь и полгода - день. Небо над этой суровой землей помнило Курзенкова, Хлобыстова, Сафонова - бесстрашных героев минувших битв. Впрочем, небо - великая пустота - ничего не помнило, а вот молодые летчики отлично знали, на чье место пришли.

Они учились летать во тьме полярной ночи, в туманах занимающегося бледного полярного дня, а когда простор налился блеском неподвижного солнца, у них прорезался свой летный почерк.

Впервые об этом сказал вслух скупой на похвалы Вдовин, заместитель командира эскадрильи. Юра Дергунов вел тогда тренировочный бой с кем-то из старших летчиков, проявляя прямо-таки возмутительную непочтительность к опыту и авторитету маститого "противника".

- Неужели это правда Дергунов? - усомнился Алексей Ильин.

- Не узнаете - почерк своего друга? - через плечо спросил Вдовин.

- Ого! У Юрки, оказывается, есть почерк?

- И весьма броский! Смотрите, как вцепился в хвост!.. - Вдовин повернулся к молодым летчикам. - У каждого из вас уже есть свой почерк, может быть, не всегда четкий, уверенный, но есть...

Вот так оно и было. А потом Дергунов приземлился, с довольным хохотком выслушал от товарищей лестные слова Вдовина, пообедал в столовой, со вкусом выкурил сигарету и завел мотоцикл. Ему нужно было в поселок на почту. Алеша Ильин попросил взять его с собой.

Ильин забрался в коляску, Дергунов крутнул рукоятку газа, и, окутавшись синим дымом, мотоцикл вынесся на шоссе.

У Дергунова уже определился броский, элегантный летный почерк, ему не занимать было мужества, находчивости, самообладания, но все его качества пилота и все обаяние веселого, легкого, открытого характера не пригодились в тот миг, когда вылетевший из-за поворота грузовик ударил его в лоб.

Ильину повезло, его выбросило за край шоссе, в мох. Дергунов был убит на месте.

Его похоронили на поселковом кладбище. Мучителен был хрип неловких речей, страшны заплаканные мужские лица. Гагарин молчал и не плакал. Он молчал двое суток, не спал и не ходил на работу. В третью ночь он вдруг заговорил, стоя лицом к темной занавеске на окне и глядя в нее, словно в ночную тьму:

- Это страшно... Он ничего не успел сделать... Ни-че-го!.. Мы все ничего не успели сделать... Нам сейчас нельзя погибать. После нас ничего не останется... Только слабеющая память в самых близких... Так нельзя... Я не могу думать об этом... Дай хоть что-то сделать, хоть самую малость, а тогда бей, костлявая!..

"Это он - смерти!" - догадалась Валя и вспомнила наконец, что она как-никак медицинский работник.

Гагарин бережно взял стакан с успокоительным лекарством, не спеша опорожнил его в раковину и лег спать. Утром он сделал зарядку и пошел на работу...

Вспомнил ли Гагарин о своих словах черным мартовским днем, когда подмосковный лес стремительно придвинулся к потерявшему управление самолету островершками елей? Да, он-то сделал, и не какую-то малость, но было ли ему легче оставлять жизнь, чем безвестному Дергунову? Этого мы никогда не узнаем.

В сурдокамере

Будущий космонавт входит в сурдокамеру, за ним захлопывается тяжелая стальная дверь. Он оказывается словно бы в кабине космического корабля: кресло, пульт управления, телевизионная камера, позволяющая следить за состоянием испытуемого, запас пищи, бортовой журнал. Испытуемый может обратиться к оператору, но он не услышит ответа. В космическом корабле дело обстоит лучше - там связь двусторонняя. На какое время тебя поместили в одиночку - неизвестно. Ты должен терпеть. Ты один, совсем один. У тебя отняты эмоции, все сигналы внешнего мира, ты как бы заключен в самом себе. Тут есть часы, но очень скоро ты утрачиваешь ощущение времени. Это длится долго, будущий космонавт входит в сурдокамеру с атласно выбритыми щеками, выходит с молодой мягкой бородой. Все же, как ни странно, ему кажется, что он пробыл меньше времени, нежели на самом деле.

Главный конструктор Королев придавал колоссальное значение тому, кто первым полетит в космос. Можно предусмотреть все или почти все, но нельзя предусмотреть, что произойдет с человеческой психикой, когда падут привычные барьеры, когда человек впервые выйдет из-под власти земных сил и планета Земля в яви станет одним из малых мирозданий, а не центром Вселенной, когда никем не изведанное одиночество рухнет на душу. Полное одиночество - удел первого космонавта, уже второй космонавт не будет столь одинок, ибо с ним будет первый.

Первому космонавту надо было доказать раз и навсегда всем, всем, всем, что пребывание в космосе посильно человеку.

Естественно, что Королев с особым вниманием следил за испытаниями в сурдокамере, испытаниями на одиночество. Он жадно спрашивал очередного "бородача":

- О чем вы там думали?

И слышал обычно в ответ:

- Всю свою жизнь перебрал...

Да, долгое одиночество позволяло вдосталь покопаться в прошлом.

А вот испытуемый, чьи показатели оказались самыми высокими, ответил с открытой мальчишеской улыбкой:

- О чем я думал? О будущем, товарищ Главный!

Королев посмотрел в яркие, блестящие глаза, даже на самом дне не замутненные отстоем пережитого страшного одиночества.

- Черт возьми, товарищ Гагарин, вашему будущему можно только позавидовать!

"Да и моему тоже", - подумал Главный конструктор, вдруг уверившийся, что первым полетит этот ладный, радостный человек...

Читателю известно, что Главный не ошибся. Королев безмерно гордился подвигом Гагарина и радовался его успеху куда больше, чем собственному. Удивленный ликованием обычно сдержанного и немногословного Королева, один из его друзей и соратников спросил как-то раз:

- Сергей Палыч, неужели ты считаешь, что другие космонавты справились бы с заданием хуже, чем Гагарин?

- Ничуть! - горячо откликнулся Королев.- Придет время, и каждый из них превзойдет Гагарина. Но никто после полета так не улыбнется человечеству и Вселенной, как Юра Гагарин. А это очень важно, куда важнее, чем мы можем себе представить...