Вторжение по сценарию

Все поспешили согласиться, что это действительно сказано сильно.

– Но, Барт, детка, мы собрались здесь вовсе не для того, чтобы спорить с тобой о кино. Кино пришел конец. По нашим расчетам к 1995-ому, самое позднее к 1997-ому году, кино превратится в «ретро».

– Это значит, оно устареет, – услужливо подсказал сидящий справа от Бронзини блондин и ухмыльнулся. Бартоломью поспешил поблагодарить его за справку.

– Телевидение – вот что станет лакомым кусочком, – лучезарно улыбнулся Берни Корнфлейк.

– Но телевидение не сильно моложе кино, – возразил Бронзини. Его хмурое, худощавое лицо окаменело. Что за игру они пытаются ему навязать?

– Ты говоришь о старом телевидении, – дружелюбно откликнулся Корнфлейк.

– Появление новых технологий означает, что скоро в каждом доме появится широкоэкранное телевидение высокой четкости. Зачем сидеть в душных кинозалах, когда почти то же самое можно получить, не выходя из дому?

Главное, что будет интересовать людей – как бы посидеть дома. Берложничать, как теперь говорят. Вот почему студия Дворф-Стар открывает новый проект, ориентированный на домашний видеопросмотр. Мы хотим, чтобы ты стал нашей первой крупной звездой.

– Я предпочел бы сначала поговорить о сценарии.

– Ладно, договорились. В чем заключается идея?

– Идеи, в сущности, нет, – сказал Бронзини, пододвигая сценарий Берни.

– Это будет рождественская картина. Старая добрая...

– О, нет, – тут же, словно семафор, замахал руками Корнфлейк. – О старом не может быть и речи. Ни в коем случае. Это слишком уж отдает «ретро».

– Но это же классическая старина, то есть качество. Это означает «хорошо», – добавил Бронзини для блондина справа. Тот поблагодарил его, почти не раскрывая рта.

Президент Дворф-Стар принялся листать сценарий. По его отсутствующему взгляду Бронзини догадался, что тот всего лишь проверяет, большой ли по объему текст. А еще взгляд Берни наводил на мысли о порошке, который втягивается через ноздри и туманит сознание.

– Продолжай, продолжай, Барт, – проговорил Корнфлейк. – Сценарий выглядит неплохо. Я имею в виду, в нем столько слов! В большинстве сценариев, которые нам приносят, страницы полупустые.

– Это история мальчика-аутиста, – настойчиво продолжал Бронзини. – Он спокойно живет в своем собственном мире, но однажды, на Рождество, просто выходит побродить под снегом и теряется.

– Погоди, погоди, это я уже начинаю теряться. Все это звучит слишком сложно, чтобы не сказать тяжеловесно. Попробуй сказать то же самое, но в шести-семи словах.

– В семи?

– Конечно, лучше уложиться в пять. Дай мне самую общую идею. То есть, о чем вся эта история. Например, «Монашенка на скейтборде», «Я в детстве рылся по помойкам», «Шлюхи-домохозяйки во Вьетнаме». Что-нибудь в этом духе, понимаешь?

– В моем фильме нет четкой идеи. Это просто история о Рождестве, с настроением, эмоциональная и образная.

– А в ней есть сиськи?

– Сиськи? – оскорбленно переспросил Бронзини.

– Ну да, сиськи. Титьки. Словом, красивые девки. Понимаете, если в фильме то и дело происходят шуры-муры, может быть, нам как-нибудь удастся сгладить то, что зрителю придется сидеть и следить за этой вашей историей.

Надо как-то их отвлекать от нее, что ли. Мы полагаем, что одной из главных черт девяностых станет уход от реальности.

– Вы что, забыли, на чем я сделал себе имя? – взревел Бронзини. – Что это за варьете вы мне навязываете? Я вовсе не хочу, чтобы они отвлекались от сюжета, ведь именно за него они и платят. На этом же построено все киноискусство!

Голос Бартоломью Бронзини взвился ввысь, как цены во время инфляции.

В комнате внезапно воцарилась мертвая тишина. Кое-кто даже слегка отодвинулся от стола, чтобы успеть побыстрее отползти, если Бронзини, чего доброго, выхватит из-за пазухи Узи и откроет пальбу. Они знали, что Бронзини вполне способен на подобную бестактность, ведь все видели, как он расправлялся с целыми армиями в фильмах из сериала «Гранди». Это не могло быть игрой – ведь всем было отлично известно, что Бронзини плохой актер. Как же еще можно было объяснить тот факт, что фильмы с его участием расходились огромными тиражами, а он ни разу не получил Оскара за главную роль?

– Ладно, ладно, – проговорил Бронзини, успокаивающе подняв руки, и кое-кто нырнул под стол, думая, что он бросил гранату.

Когда взрыва так и не последовало, собравшиеся в комнате понемногу успокоились. Берни Корнфлейк извлек из внутреннего кармана бутылочку из-под лекарства от насморка и пару раз прыснул себе в нос. По завершении этой лечебной операции глаза его заблестели в несколько раз сильнее, и это не укрылось от Бронзини, знавшего, что бутылочка наполнена отнюдь не аптечным снадобьем.

– Я хочу снять этот фильм, – заявил Бронзини серьезным тоном.

– Конечно же, хочешь, Барт, – мягко проговорил Корнфлейк. – Все мы только этого и хотим. В этом-то и есть смысл жизни – снимать фильмы.

Бартоломью Бронзини мог объяснить этим киношникам, что смысл жизни заключается вовсе не в этом, но они все равно бы не поняли. Для всех присутствующих слова Берни были истинной правдой – ведь они занимались кинобизнесом, так же, как и Бартоломью Бронзини. Разница заключалась только в одном – у этих людей были энергия, амбиции, связи, необходимые, чтобы заниматься этим делом, но у них не было таланта. Им приходилось воровать идеи, или скупать авторские права на книги, а затем искажать их до неузнаваемости.

Бартоломью Бронзини, в отличие от них, знал, как надо снимать кино. Он писал сценарии, мог выступить в роли режиссера, сняться в главной роли. Он даже мог заняться работой продюсера – хоть это и требовало определенных навыков и даже таланта.

Никто из присутствовавших не умел делать ни одной из этих вещей, за исключением продюсерской части процесса, которая в их исполнении воспринималось, как неквалифицированный труд. И именно поэтому каждый в душе ненавидел Бронзини.

– У меня появилась идея! – вскричал вдруг Берни Корнфлейк. – Почему бы нам не заключить небольшую сделку? Барт поможет нам с телевизионным проектом, а мы во время летнего отпуска быстренько сляпаем его Пасхальный сюжетец.

– Рождественский. К тому же, я вовсе не хочу становиться каким-то чертовым телеактером.

– Барт, детка, солнышко, ну послушай меня. Если бы Милтон Берль сказал такое, он никогда бы не стал знаменитым дядюшкой Милти. На твоем месте я бы об этом подумал.

– Я не желаю становиться еще одним Берлем, – ответил Бронзини.

– Тогда вы можете стать новой Люсиль Болл! – выкрикнул кто-то с энтузиазмом, обычно приберегаемым для сенсационных научных открытий.

Бронзини устало взглянул на говорившего.

– Мне не нужно походить на кого-то другого, – отрезал он. – Я Бартоломью Бронзини, суперзвезда. Я снялся более чем в тридцати фильмах, и каждый из них принес миллионные прибыли.

– Кх-кхм, Барт, детка, ты, кажется, шутишь! А как же «Драгоценный камень»?

– Да, этот всего лишь окупил затраты. Тут ты прав. Зато сборы за «Ринго» превысили пятьдесят миллионов долларов, и это в те времена, когда на фильмы о боксе никто не ходил. А с «Ринго-2» дело обстояло даже лучше. Даже «Ринго-5» по прибылям побил девять из десяти фильмов, вышедших в то время.

– Это включая зарубежный рынок, – подчеркнул Берни Корнфлейк. – Что касается нашей страны, то ничего особенного этот фильм не добился.

– Его посмотрела, или посмотрит, половина людей на всем земном шаре.

– Все это замечательно, Барт, но Оскаров выдают в Америке, а не на Филиппинах.

– Я не выбираю своих поклонников, и мне наплевать, кто они, и в какой стране живут.

– Знаешь, Барт, – с искренней заботой в голосе заметил Корнфлейк, – зря ты убил своего боксера в последнем «Ринго». Он протянул бы еще пять серий. А ты еще немного продлил бы свою актерскую карьеру.

– Судя по твоему тону, ты считаешь, что она уже окончена? – с вызовом спросил Бронзини.

– Ты уже достиг наивысшей точки, как написали на прошлой неделе в «Вэрайети».

– Меня уже тошнит от Ринго, – возразил Бронзини. – Равно как и от Гранди, Вайпера, и прочих героев-суперменов. Вот уже пятнадцать лет, как я снимаюсь в боевиках, и теперь мне захотелось сделать что-нибудь новое. Я намерен снять рождественский фильм. Что-то вроде современной версии «Как прекрасен этот мир!».

– Никогда о таком не слышал, – с сомнением проговорил Корнфлейк. – А он имел успех?

– Этот фильм был снят еще в сороковые, – объяснил Бронзини, – классика кинематографа. Его показывают на Рождество каждый год. Можешь хоть сейчас включить телевизор, и на каком-нибудь канале обязательно его увидишь.

– Еще в сороковых? – удивился кто-то из присутствующих. – А разве тогда уже снимали кино?

– Да, но фильмы никуда не годились – они были черно-белые.

– Неправда, – вступил в разговор кто-то третий. – Я однажды видел такой фильм. Назывался «Копабланка», или что-то в этом роде. В нем было довольно много серого, да и пара других цветов. – Серый – это не цвет, а... Кстати, а что такое серый? Оттенок?

– Неважно, – прервал их Корнфлейк. – Послушай, Барт, у меня есть идея получше. Мы можем снять твою рождественскую историю здесь. Да, а как она называется?

Взглянув на первую страницу, Корнфлейк увидел, что она совершенно пуста.

– Что, никакого названия? – удивился он.

– Не с той стороны, – вмешался Бронзини.

Корнфлейк перевернул сценарий.

– Да, действительно. Ну-ка, посмотрим... Джонни и Рождественский дух.

Да, от этого названия и вправду дух захватывает.

Бронзини решил не обращать на это замечание внимания.

– Сценарий о мальчике-аутисте, который попал в буран и потерялся. Он не может никому объяснить, где живет. Весь город сбился с ног, пытаясь его найти, но, поскольку дело происходит в сочельник, люди слишком быстро сдаются и прекращают поиски. Однако мальчика спасает Рождественский дух.

– Какой еще дух?

– Санта-Клаус.

– Постой, – прервал его Корнфлейк, поворачиваясь к секретарю. – Фред, выясни, кто владелец авторских прав на Санта-Клауса. Из этого может кое-что получиться.

– Да что с вами творится? – не выдержав, взорвался Бронзини. – Какие еще авторские права? Санта-Клаус – всеобщее состояние.

– Наверное, кто получил хорошую взбучку за то, что не успел вовремя оформить патент, – предположил рыжеватый продюсер.

– Санта-Клаус – часть мировой культуры, а не какой-нибудь персонаж из мультфильма.

– Думаю, он прав, Берни, – заметил продюсер. – Я как раз слышал, что сейчас в одном их восточных штатов появился парень, который бегает по улицам в костюме Санта-Клауса и топором отрубает детям головы. Сейчас по телевизору только о нем и говорят. По-моему, это в Провиденс. Да, точно, Провиденс, штат Массачусетс.

– Провиденс находится в Род-Айленде, – поправил его Бронзини.

– Нет-нет, Барт, – заявил рыжеватый продюсер. – Прошу прощения, но ты не прав. Все это происходит в американском городе, а не в той стране, о которой ты говоришь. Я читал об этом в журнале «Пипл».

Бартоломью Бронзини ничего не ответил. И эти люди, подумал он, смеются у меня за спиной, потягивая коктейль на вечеринке. Они считают, что я всего лишь везучий недоумок. У меня уже пять Оскаров за лучший фильм года, а они все еще кричат, что мне просто повезло!

– Я тоже об этом читал, – сказал Берни Корнфлейк. – Знаешь, может быть, нам удастся вставить нечто подобное в фильм. Как считаешь, Барт, можно будет слегка изменить сценарий? Сделай своего духа Исчадьем Ада, которое проникает в наш мир и убивает мальчишку. Или нет, лучше, если он убьет и съест сразу нескольких мальчишек. Это может даже потянуть на открытие в подобном жанре.

Маньяки, убивающие подростков, уже начинают приедаться, а вот маленькие дети... Когда в последний раз снимался фильм о маньяке, пожирающем младенцев?

Сидевшие за столом задумались, кто-то полез за кожаной папкой, в которой хранились аннотации на фильмы вместе с кратким содержанием, и принялся листать оглавление в поисках раздела «Маньяки, пожирание детей».

– Ого, Берни, у Барта может кое-что получиться. Этого даже нет в содержании.

При этих словах сидевшие вокруг люди вышли из состояния полудремы.

– Нет такого раздела? – выпалил Корнфлейк. – А что, если попробовать наоборот? Есть фильмы о детях-убийцах?

– Нет, на детей-убийц ничего нет.

– А «Малолетние каннибалы»?

Таковых в оглавлении тоже не нашлось. К этому моменту все собравшиеся в конференц-зале чуть ли не подпрыгивали от возбуждения. Сгрудившись вокруг человека с папкой, они бросали на оглавление горящие взгляды.

– Вы считаете, что этой темы действительно никто еще не использовал? настойчиво спрашивал Корнфлейк, который, судя по взгляду, был удивлен не меньше, чем если бы обнаружил тарантула на лацкане пиджака.

– По крайней мере, я не могу найти ничего похожего.

Двенадцать голов, повернувшись, уставились на Бартоломью Бронзини. В глазах киношников читалось изумление и даже что-то вроде уважения.

– Барт, детка, – хрипло проговорил Корнфлейк. – Насчет твоей идеи о детях-убийцах. Мы не сможем этого использовать – слишком уж новая мысль.

Нельзя снимать настолько оригинальный фильм. Ну подумай, как мы преподнесем его зрителю? «Картина в стиле, в котором не было снято еще ни одного фильма»? Да она не принесет дохода и за миллион лет!

– Это была твоя идея, – прорычал Бронзини, – а вовсе не моя. Я, черт побери, просто хочу снять фильм о Рождестве, простую, сердечную историю, со счастливым концом, пропади он пропадом.

– Но Барт, детка, – запротестовал Корнфлейк, почувствовав, что в Бронзини заговорил уличный мальчишка, – мы не можем рисковать. Вспомни, что значится в твоем послужном списке за последние несколько лет.

– Тридцать фильмов. Тридцать суперхитов, и три из них вошли в число самых кассовых фильмов за всю историю чертова кинематографа. Я Бартоломью Бронзини, кинозвезда. Я снимался в кино, когда у вас, кретинов, только начинали расти на груди волосы, и вы боялись, что пересмотрели фильмов про оборотней!

В голосе Корнфлейка зазвучала сталь.

– Барт, в США «Гранди-3» с треском провалился. Тебе ни в коем случае нельзя было использовать Ирано-Иракскую тему. К тому моменту, когда фильм вышел на экран, война закончилась, для зрителей это был уже вчерашний день.

Кому нужно такое старье?

– Тем не менее, прокат по всему миру принес восемьдесят миллионов прибыли. В магазинах видеокассеты с «Гранди-3» разлетаются в мгновение ока.

– Вот что, – сказал Корнфлейк, отодвигая от себя папку со сценарием, вставь сюда Гранди или Ринго, а потом снова приноси нам. Если после обсуждения нам покажется, что с этим фильмом звезд с неба не схватишь, то подумаем, как превратить его в комедию положений. Для нового телевизионного проекта потребуется множество комедий. Обычно, мы заключаем контракт только на первые три месяца, но для тебя, по старой дружбе, можно договориться и на целый сезон.

– Послушай, я актер, пишу сценарии, ставлю фильмы. Я принес киноиндустрии миллионы. А теперь я прошу снять один только несчастный рождественский фильм, и все, что вы можете мне предложить, это комедия положений?!

– Ты зря воротишь нос от комедий. На «Острове Джиллиган» удалось сделать в общей сложности миллиард. Понимаешь, мил-ли-ард! Хоть один из твоих фильмов может с этим тягаться?