Огонь под пеплом (Дело ' сибирской бригады' )

Куняев Станислав

Огонь под пеплом (Дело 'сибирской бригады')

СТАНИСЛАВ КУНЯЕВ

Огонь под пеплом

Дело "сибирской бригады"

Поиски уголовных дел. заведенных ЧК - ОГПУ - НКВД на крестьянских поэтов, близких Есенину и есенинскому окружению, вывели меня к самому младшему наследнику есенинской традиции - Павлу Васильеву, и тут неожиданно на столе появилось дело № 577559, или так называемое "Дело Сибирской бригады".

В марте - апреле 1932 года в ближнем Подмосковье - в Кунцеве, Салтыковке, Тайнинке - были арестованы шестеро молодых русских писателей: Николай Анов, Евгений Забелин, Леонид Мартынов, Сергей Марков, Павел Васильев и Лев Черноморцев. Все ордера были подписаны шефом тайной полиции Генрихом Ягодой, что уже свидетельствует о значительности проведенной акции. Это, пожалуй, было одно из самых крупных коллективных писательских дел задолго до 1937 года и потому представляет особый интерес для историков и литературоведов. Конечно, они не были поэтами есенинской школы - скорее, им был ближе Николай Гумилев, ранний Николай Тихонов, ранний Александр Прокофьев. Примечательны, фотографии молодых поэтов, сохранившиеся в деле: профиль-анфас, избитые, скуластые, небритые лица, всклокоченные волосы, косоворотки, расстегнутые воротники, на обшлагах пиджаков и пальто тюремные литеры, но больше всего поражают взгляды- недоумевающие, измученные, потухшие...

Обвинение у всех стандартное: "изобличается в том, что состоял в контрреволюционной группировке литераторов "Сибиряки", писал контрреволюционные произведения и декламировал их как среди группы, так и среди знакомых".

По отношению ко всем до суда избрана одна и та же мера пресечения: "Содержание под стражей во внутреннем изоляторе".

Им в то время было по 25-27 лет. Старшему - Николаю Анову - 37, младшему - Павлу Васильеву - 21 год. У всех конфискованы при аресте рукописи, переписка, записные книжки, просто книги, пишущие машинки.

Прежде чем начать публикацию документов, протоколов допросов, стихотворений и писем, обнаруженных в делах, я позволю себе небольшое мемуарное отступление.

Троих поэтов из "Сибирской бригады" года** я знал лично - Леонида Мартынова, Сергея Маркова и Льва Черноморцева.

______________

** Так напечатано.- Ю. Ш.

И, однако, странное дело! Все они жили в Москве, но в разговорах со мной ни один из них (а у Мартынова я бывал довольно часто) не рассказал и не вспомнил о делах давно минувших дней - о Николае Анове, о Евгении Забелине, о культе Колчака, которым они жили, о своих ссылках на русский Север и в Среднюю Азию. И, как мне кажется, даже друг о друге они, подельники, не любили вспоминать. Может быть, они знали, кто и что говорил друг о друге на допросах и что писали они в показаниях? Но кроме них, сегодня уже ушедших из жизни, никто не имеет права делать какие-нибудь выводы или заключения о предательстве, о наговорах, о желании облегчить свою участь. Да и впрямую подобных выводов из документов сделать-то нельзя... Остается мне только вспомнить, что за Львом Черноморцевым - маленьким, худеньким старичком-подростком, с глубоко впавшими щеками и глазницами, тянулась какая-то дурная слава, но нам в то время было неинтересно, что там у них произошло в допотопные времена. Помнится только, что поэты старшего поколения - Смеляков, Поделков, Яшин - сторонились этого человека, и каким-то образом их отношение к нему передавалось нам. Помню, как-то при выходе из ЦДЛ он, пьяненький, догнал меня, схватил за рукав, глядя в глаза, что-то пытался рассказать о своей судьбе, но я со смутной брезгливостью сам не знаю почему прервал его исповедь и, спасаясь от неприятных откровенностей, вот-вот готовых излиться из его впалого рта, вскочил в первую попавшуюся машину, оставив маленькую фигурку одну на ночной пустынной площади Восстания. Сейчас я жалею об этом по разным причинам.

Благополучнее всех сложилась из этой бригады судьба Леонида Мартынова. Он в конце пятидесятых годов стал известным поэтом после сборника "Лукоморье", еще через несколько лет был удостоен Государственной премии, молодые поэты набивались к нему на разговоры, изредка он принимал их у себя дома среди коллекций книг, камней, причудливых корневищ. Хорошо помню его жену Нину Анатольевну, которую, как потом я узнал, Леонид Мартынов нашел в ссылке на вологодской земле. О чем мы только не разговаривали с ним - о пятнах на Солнце, о метафизике древнего Египта, о терроре Французской революции,- и ни разу он не вспомнил о своих лишениях, о "памирцах", "сибиряках", Вологде, Средней Азии. Лишь из строчки одного из лучших его стихотворений - "Тишина" можно было кое о чем догадываться: "ОГПУ - наш вдумчивый биограф".

Да. Листаешь дело и видишь - действительно, вдумчивый. Читаю протоколы допросов Мартынова, и многое, непонятное тогда, становится мне понятным; и почему его книга мемуаров называется "Воздушные фрегаты", и почему в этой книге нет ни слова об аресте 1932 г., ни слова о друзьях П. Васильеве, С. Маркове, Е. Забелине - и откуда (видимо, чувство страха владело поэтом до конца), его равнодушие или даже холодное безразличие к крестьянской жизни. Оно мне всегда претило, а с другой стороны, привлекала и завораживала страсть к изображению сильных, мощных, энергичных натур, с пафосом созданных им в книге предвоенных поэм. Супермен, русский конквистадор, сибиряк... "Не упрекай сибиряка, что у него в кармане нож, ведь он на русского похож, как барс похож на барсука"... Строки, восхищавшие меня тридцать лет тому назад, становятся мне до конца понятными лишь после прочтения протоколов допросов Леонида Николаевича Мартынова. Как и его своеобразный футуризм, и социальный оптимизм, и некая органически присущая ему "советскость", замешанная на демонстративном новаторстве, что в конце концов сделало его в какой-то степени официальным поэтом, с поправками на причуды формотворчества и демонстративного интеллектуализма.

Читая размышления Леонида Мартынова о судьбах Сибири, о ее возможной самостоятельности, о развитии на ее просторах мощного русского предпринимательства, можно только подивиться тому, что эти мысли 60-летней давности столь популярны ныне в умах и деяниях нынешних сибиряков.

Надо сказать, что в конце 20-х годов все эти поэты встретились в Новосибирске, где называли себя "памирцами". Но идеологическое давление со стороны партийных и партийно-литературных кругов вытеснило их из Новосибирска, они вскоре переехали в Москву и сплотились в столице в "Сибирскую бригаду".

I

Из протокола допроса Леонида Мартынова. 17.3. 1932 г.

"Возродилась наша антисоветская группа осенью 1931 г. На собраниях этой группы я был несколько раз, знаю, что и без меня собирались, так как я часто бывал в отъездах. На собраниях этой группы мы обсуждали произведения членов нашей группы, а также обсуждали ряд политических вопросов и читали советские и контрреволюционные стихи (не для печати). В частности, я читал стихи о Колчаке, о колчаковском поэте Маслове, а также читал стихи Маслова. Привожу отдельные четверостишия из этих произведений.

КОЛЧАКУ

Померк багровый свет заката,

громада туч росла вдали,

когда воздушные фрегаты **

______________

* * Отсюда Л. Мартынов и взял название книги своих мемуаров, изданных в 1974 г.

над этим городом прошли.

Их паруса поникли в штиле,

не трепетали вымпела:

"Друзья, откуда вы приплыли,

какая буря привела?"

И через рупор отвечали

таинственные моряки:

"О потонувшем адмирале

не зря вещали старики".

Я помню рейд республиканца:

"Колчак, сдавай оружье нам!"

Но адмирал спешит на шканцы

оружье подарить волнам.

И море страшно голубое,

жить, умереть - не все ль одно!

Лети, оружье золотое,

лети, блестящее, на дно.

Дальше речь идет о приезде Колчака в Сибирь. Его борьба и гибель в снежном море.

Марков читал в группе свои стихи "Адмирал Колчак". Припоминаю отдельные строфы...

Читал также Забелин о Колчаке, но его стихов я не запомнил.

С весны 1931 года наша группа переместилась в общество краеведов.

Записано с моих слов верно и мною прочитано.

Л. Мартынов".

Из протокола допроса от 4.4.1932 года

"Основным и определяющим в моем мировоззрении - это анархоиндивидуализм. Идеальным типом человека, моим героем был сильный человек, представитель той породы "засухо" и "морозоустойчивых" людей, о которых я говорил в своих предыдущих показаниях и прообраз которого дан в моих произведениях. Естественно поэтому, что основным мотивом моего творчества было оромантизирование сильной, руководимой в своих действиях индивидуальными мотивами личности, где бы я ее ни находил. Идя по этой линии, я неизбежно приходил к романтизированию такого вредного - в особенности в настоящий период - социального типа, как летуна, при анализе образа которого я выпячивал глубоко индивидуальные мотивы, оправдывающие их антиобщественные действия. В основе этих мотивов я усматривал протест раскрепощающейся личности против векового рабства.

Записано с моих слов верно и мною прочитано.

Л. Мартынов".

Протокол допроса Л. Мартынова от 8.4.1932 г.

"Новая Сибирь, Сибирь будущего, о которой я говорил в моих предыдущих показаниях, - это прежде всего Сибирь, переставшая быть провинцией, переставшая быть колонией.

Это страна, ставшая сердцем мира. Сибирь - все естественные возможности которой развернуты до предела на основе высочайших достижений индустриальной и аграрной техники.

Население этой страны, развернувшее все ее естественные возможности, это особая порода людей засухо- и морозоустойчивых - в прямом и переносном смысле этих определений. Эта порода людей создается из сочетания высоких социально-психологических и моральных качеств двух основных людских групп.

Во-первых, характеризованное в моих предыдущих показаниях коренное сибирское население и во-вторых - это переселившиеся в Сибирь выходцы из различных народов, населяющих СССР и прилегающие к нему страны. Конечно, эти выходцы из других народов - это наиболее высококачественный элемент этих народов, и его тяготение к Сибири выражает прежде всего недовольство материально-бытовыми условиями, в которых этот элемент пребывал, стремление к большому хозяйственному размаху, выражает большую самостоятельность, инициативу и предприимчивость.

Развертывая все естественные возможности Сибири, эта новая порода людей превращает ее в высокоразвитую аграрно-индустриальную, экономически самостоятельную страну.

Развитие этой страны даст общему развитию всего СССР направление к Востоку, к Тихому и Индийскому океанам. Именно в Сибири и в Средней Азии будут создаваться новые огромные культурно-политические центры, влияние которых будет содействовать освоению Востока и Юга Азии.

Записано с моих слов верно и мною прочитано. На 12-й строке слово вычеркнуто с моего согласия.

Л. Мартынов".

Протокол допроса Л. Мартынова от 5.4.1932 г.

"Много раз разъезжая по Сибири и Казахстану, я изучал хозяйственно-политическое развитие страны на фактическом материале, на основе непосредственного ознакомления с хозяйственным строительством. Приезжая в Москву и встречаясь с членами нашей группы, я знакомил с виденным и узнанным мною и делился своими оценками и соображениями. Так, знакомясь с колхозами и совхозами, я имел случай убедиться в том, что, укрепляясь в организационно-финансовом отношении, становясь крепко на хозяйственные ноги, колхозы и совхозы вырастали как коллективные собственники, интересы которых иногда не развиваются по линии хозяйственной политики советской власти и вступают в противоречие с нею.

Мне были известны также случаи, когда посланные партией ленинградские пролетарии, укрепив хозяйственно тот или иной непрочный колхоз, начинали выступать против линии колхозсоюза, в защиту интересов коллективной собственности, созданием которой они руководили.

Положительное в этом процессе я видел в том, что дальнейшее укрепление этих коллективных собственников приведет прежде всего к наиболее полному удовлетворению материальных и культурных, бытовых потребностей данного хозяйства.

Необходимо указать, что, говоря о коллективной собственности, я имею в виду не только отдельные с/хозяйственные колхозы и совхозы, но и в целом аграрно-промышленные комбинаты, охватывающие значительные территориальные районы, борющиеся между собой за крупные хозяйственные единицы: ж. д. ветки, оросительные системы, копи, торфяные болота, заводы и т. д.

Эти коллективные собственники заинтересованы в экономической самостоятельности данного (своего) района, и именно на них будут опираться окраины в борьбе с центром за свою экономическую самостоятельность.

Записано с моих слов верно и мною прочитано.

Л. Мартынов".

Протокол допроса Л. Мартынова от 16.4.1932 года

"В основе идей областничества лежала мысль о невозможности для Сибири развернуть все свои богатства, экономически и политически оформиться в тех условиях, в которых она находится. Поэтому смысл разговоров о независимости Сибири заключается именно в том, чтобы обеспечить условия, максимально благоприятствующие развертыванию всей потенциальной мощи Сибири как по линии природных богатств, так и по линии человеческого материала. Эти условия мною мыслились как обеспечение свободной борьбы свободных предпринимателей и исследователей с дикой мощной природой Сибири на основе применения последних достижений науки и техники, результатом чего должна быть победа и торжество сильнейших. Прообразом такой борьбы сильных может явиться история освоения Америки, в частности история освоения Аляски и Клондайка. Политическое и хозяйственное руководстве должно сосредотачиваться в руках людей, проникнутых идеей завоевания и освоения Сибири и представляющих собой лучших и сильнейших индивидуумов, идейно сплоченных и возглавляемых лучшими из лучших, авторитет которых свободно и законно признается остальными. Эти установки вытекают из моих анархо-индивидуалистических убеждений, которые сложились у меня на первых же шагах моей сознательной жизни.

Л. Мартынов".

Протокол допроса Л. Мартынова от 21.4. 1932 года

"Мое мировоззрение, которое я, может быть, не совсем точно определил, как анархо-индивидуализм, сложилось приблизительно так.

С самых ранних лет я ощущал себя чрезвычайно самостоятельным человеком, не желая терпеть никаких стеснений проявления своей личности.

Революция началась, когда я был двенадцатилетним мальчиком, и, таким образом, ограничения в смысле роста моей свободной личности отпали. Читать я научился лет четырех от роду, и когда было мне лет 8-9, уже вполне определились вкусы. Я высоко ценил Джека Лондона. Я думаю, что Лондон - этот большой художник и несомненно неплохой философ и воспитатель юношества, в особенности для тех времен, - оказал решающее влияние на склад моего миропонимания, мироощущения. Да и сама обстановка Сибири - я, может быть, еще не понимал этого, но чувствовал очень хорошо и ясно, - заставляла меня принимать Лондона за учителя жизни. Во время колчаковской диктатуры я познакомился с Антоном Сорокиным, которому принес первые стихи и рисунки и с некоторыми другими литераторами - Игорем Словниным, Г. Масловым. Большое впечатление произвели на меня в это же время выступления и выставка Давида Бурлюка, который гастролировал по Сибири, читал свои стихи, Маяковского, Хлебникова, Каменского. Словом, я стал футуристом. Мой футуризм не был просто увлечением, он исходил из совершенно определенной основы - основы анархо-индивидуалистической - освободиться от авторитетов, освободиться от "законов прошлого", от "русского духа", от начал, т. е. от "русской культуры" - вернее, русского бескультурья.

Я стремился разрушить и деревню, и (кстати) мне казалось в первые годы революции и Советской власти, что эта власть будет культивировать и поощрять крестьянское бытовое начало.

С первых же лет Советской власти в Сибири меня, как молодого и подающего надежды литератора, стремились "организовать" как редактора, вопрос заключался, следственно, в том, чтоб посадить и заставить работать в газете. Я и так вынужден был работать в газете, потому что литература - это единственное, что я умею, но я боялся за полную свободу в выборе тем и в системе работы. Я не хотел сидеть в аппарате и работать по заданиям на текущий день. Я "разведчик", я "конквистадор", открывающий новые Эльдорадо, экономические и политические. За все это меня ругали анархистом и анархо-индивидуалистом и всяко еще. И в самом деле, личную свободу, свободу в выборе направления я ценил превыше всего. На всякую попытку "взять меня в узду" я реагировал негодующими стихами, каковы "Безумный корреспондент", "Летающий подсолнух", "Голый странник" и др.

Свой анархо-индивидуалистический уклон я в значительной степени объясняю тем, что слишком долго оставался в условиях провинции, где не мог направить избыток сил в нужное русло, - газетная работа ограничивалась все теми же районными, краевыми рамками. Рамки теснили. Отсюда гипертрофия личных ощущений, стремление выпячивать личность на первый план, словом, все то, что в конце концов привело к "романтизации летунства", и вообще противопоставление личности всему остальному. Но все это отчасти.

В целом же я стоял на платформе раскрепощения личности и утверждения права сильнейших и лучших на звание "соль земли", думал о "переустройстве общества".

Записано с моих слов верно и мною прочитано.

Леонид Мартынов.

Допросил уполномоченный 4-м отд. СПО

Ильюшенко".

В деле также цитируются отдельные строфы из стихотворений, которые никогда не печатались ни в каких изданиях Леонида Мартынова.

Колчак сказал: "Здесь скот, руда,

Экономическая база.

Здесь Атлантида, и сюда

Сначала надо водолаза.

....................................

И нет Европ, и нет Америк,

Есть только узкий волчий след,

Ведущий на полярный берег.

....................................

Здесь сохранилась от восстаний

Единственная из корон

Корона северных сияний.

***