Он все стоял на том же месте, дрожа от волнения. Он смотрел на Лео, а сам напряженно прислушивался, не раздаются ли уже шаги полисмена на лестнице, и в голове у него словно отрывалось что-то и куда-то проваливалось. Внезапно с его губ сорвались слова. Он не понимал, что он говорит. Он крикнул что-то, и сам не расслышал что. Он понимал только, что кричит и что кричать нельзя. Нужно упасть перед Лео на колени и вымолить у него денег и убежать от полисмена.

— Нет! Ругайся не ругайся — все равно на этот раз ты так от меня не отделаешься! — орал он. — Нет! Нет!

Лео ставил тарелку на стол. Он рывком повернулся к Джо.

— Я предупреждал тебя, — сказал он с яростью.

— Нет, нет! Слышишь — нет! — Каждый мускул на лице у Джо дрожал, а взгляд был прикован к Лео. — Ты не отделаешься тем, что будешь все валить на меня. Это ты виноват. Ты украл мои деньги. Подавай их. Слышишь, подавай! Я убью тебя, если не отдашь! — Джо схватил со стола тяжелую фарфоровую сахарницу.

— Я предупреждал — не выводи меня из терпения, — сказал Лео.

— Видишь это? — Джо поднял сахарницу, посмотрел на нее, понял, что у него в руке, и посмотрел на Лео. — Отдавай мои деньги, вот и все! — крикнул он. — Слышишь! Отдавай, или я убью тебя.

Лео испугался. Выпрямившись и вытянув руку, он указал на дверь.

— Убирайся вон из моего дома, — сказал он.

— Нет, не уйду. — Джо поднял сахарницу над головой. — Отдавай мои деньги! Последний раз: отдавай мои деньги!

Джо хотелось убить. Сахарница тряслась и звенела, словно рвалась у него из рук. Лео поверил, что Джо сейчас швырнет сахарницей ему в голову, и присел. Лицо его исказилось от страха. Джо увидел лицо брата, его вытаращенные глаза, — и вдруг почувствовал, как из груди у него рвется вопль, и швырнул сахарницу об пол. Потом подскочил на месте, изо всей силы топнув обеими ногами. Комната заходила ходуном.

— Отдавай мои деньги! — взвизгнул Джо.

Он подбежал к плите. Сахарница не разбилась. Она покатилась, подпрыгивая, и сахар рассыпался по полу. Он заскрипел у Джо под ногами. Этот скрип тысячью иголок вонзился ему в уши. Джо схватил с плиты кастрюлю с супом и что было сил швырнул ее об стену. Она ударилась с треском, обдав стену супом, и полетела на пол, а Джо смотрел прямо перед собой и ничего не видел.

— Я убью тебя! — крикнул он снова и со всей силой ударил ногой о плиту. Боль обожгла ногу и разлилась по телу, и он ударил еще и еще и, взвыв от боли, продолжал колотить о плиту ногой, с каждым ударом воя все громче и громче.

Лео глядел на Джо во все глаза.

— Что с тобой, Джо? — спросил он. Голос его звучал сдавленно. Он медленно направился к Джо; в глазах у него было смятение.

— Джо, — сказал он. — Ты попал в беду. Джо, дружище?

— Не подходи!

Лео остановился.

— Отдавай деньги, вот и все!

— Что с тобой стряслось, Джо? Расскажи мне.

Джо беспомощно огляделся вокруг. Казалось, он искал, что бы еще изломать, исковеркать. Будильник бросился ему в глаза — было уже четверть девятого — и сберегательная книжка на столе; Джо подскочил к столу и схватил книжку.

— Отдавай мою долю — крикнул он, — или я разорву эту книжку к черту!

— Ну, ну, ты смотри! — Лео старался придать своему голосу твердость, но в нем было слишком много тревоги за Джо.

Еще до прихода Лео Джо положил на стол ножи и вилки. Внезапно он сгреб их и швырнул в окно. Раздался треск, стекло рассыпалось на множество звенящих осколков.

Братья стояли, глядя друг на друга. Глаза у обоих потемнели от страха. Ножи, вилки и осколки стекла упали на пожарную лестницу, и слышно было, как они со стуком и звоном скачут по ступенькам или, проваливаясь между ними, падают вниз и ударяются об асфальт.

— Ну! — крикнул Джо. — Доволен ты теперь? Вот до чего ты меня довел!

Лео хотел что-то ответить, но не успел. Джо бросился к двери, все еще сжимая в руке сберегательную книжку. Слова уже готовы были сорваться у Лео с языка, но дверь захлопнулась, и он услышал шаги брата. Джо так стремительно бежал вниз, что казалось, будто что-то очень тяжелое с грохотом скатывается с лестницы.

«Сумасшедший мальчишка, — подумал Лео. — Чуть не убил меня». Он начал подметать рассыпанный по полу сахар и осколки стекла. «Что с ним станет, с таким оголтелым?» — думал он и достал тряпку, чтобы вытереть разлитый по полу суп.

В то время как Лео подтирал пол, Джо спешил к товарной станции на реке Гарлем. Он залезет в товарный вагон и проберется на Запад. «В Канзас-Сити», — думал он и недоумевал, зачем, собственно, это ему нужно и что он там будет делать, и все-таки говорил себе: «Нет такого человека, который помешал бы мне пробраться в Канзас-Сити».

А Лео, ослабев от страха, думал: «Вылил мой ужин на пол, оставил меня голодным, все изломал в доме, да еще, видите ли, я виноват. Что же это за человек?»

Джо ждал, лежа у полотна. «Если кто вздумает мне помешать, получит, как Лео».

Лео обмыл кусок мяса и сделал себе сандвич, но есть ему не хотелось. Он постоял, растерянно глядя на сандвич, приминая его пальцами, потом спустился вниз искать Джо.

Шорти стоял у подъезда и, увидав Лео, подошел к нему.

— Ваш брат дома, мистер?

— Нет, — ответил Лео.

Клочки сберегательной книжки белели на тротуаре; в сточной канаве тоже валялись обрывки. Все страницы были вырваны, скомканы, растоптаны. Обложка разорвана пополам. Лео тщательно подобрал все клочки.

— Когда он придет, — сказал Шорти, — передайте ему, что я даю еще неделю сроку. Скажите только: Шорти просил передать, что подождет еще неделю, но не больше.

— Ты к нему не лезь, — сказал Лео. — Он хороший малый, и ты оставь его в покое; и ты, и вся твоя шайка. Если ты еще хоть взглянешь на него, я вас всех в тюрьму упрячу, понял?

А Джо в это время сидел в пустом товарном вагоне. Он сидел, опустив голову на руки; раскачиваясь в такт с подрагиваниями вагона, он думал о том, что полисмен, верно, уже пришел и объясняется с Лео. Джо слышал скрип сахара под ногами, и этот звук проникал до самого его сердца. Он слышал звон разбитого стекла, и ему казалось, что это звенит у него внутри. Он видел себя на тротуаре перед домом: он рвал, комкал, топтал ногами сберегательную книжку.

И всякий раз, как он вспоминал что-нибудь скверное, что он сделал брату, его корчило, как от боли, и он старался пересилить эту боль и говорил себе: вот он разбогатеет, вернется из Канзас-Сити домой и покажет, кем он стал, — один, без его помощи.

«Все будет хорошо, — думал Джо, — как только он перестанет надо мною верховодить».

Лео стоял на пороге своей квартиры. Он чувствовал, что Джо не вернется. Тишина в квартире казалась ему живой — она шевелилась и надвигалась на него.

А Джо сидел, уткнувшись головой в руки, закрыв руками глаза. Но глаза были открыты, и лицо Лео маячило перед ним, желтое и потное; губы дрожали, а глаза бегали, как зверьки в клетке. Джо закрыл глаза и замер, стараясь не качаться в такт вагону. Лицо Лео исчезло.

«Все будет хорошо, — сказал себе Джо, — когда я о нем позабуду».

Отныне врагом Лео стало одиночество. Он долго ждал, что Джо вернется, а потом съехал с квартиры и снял комнату со столом в одной семье по соседству.

Ему сдали комнату, освободившуюся после женитьбы Гарри, сына хозяйки. Потом в течение двух лет вся семья ждала, что Лео сделает предложение Сильвии, и Сильвия тоже ждала.

Когда Лео думал о Сильвии, он называл ее про себя «самой что ни на есть домовитой красоткой». У нее было круглое лицо и небольшие круглые карие глазки, и волосы обрамляли ее лицо круглым каштановым валиком. Ее хозяйственные таланты были под стать ее красоте. Они были так же внушительны, надежны и привлекательны. Но если Лео и тянуло к Сильвии, то вместе с тем он не чувствовал никакой потребности жениться на ней или хотя бы полюбить ее. Единственно, что ему нужно было, — это подавить в себе неуверенность. Жить в семье, где на него смотрят как на полезного человека, делать нечто полезное и тем завоевывать симпатию и уважение окружающих или, по крайней мере, их невраждебное безразличие, — этого было с него довольно. Поэтому он и не догадывался, что Сильвия хочет выйти за него замуж или что он сам мог бы захотеть жениться на ней.

Но однажды, помимо его воли, дело приняло иной оборот. Как-то после ужина чувство благодарности, вызванное ощущением довольства, побудило его сказать матери Сильвии:

— Мне теперь и не верится даже, что я ваш жилец, — я совсем врос в вашу семью.

— Правильно, — сказал отец Сильвии, — вы занимаете комнату Гарри и его место в семье.

Но миссис Коппер оказалась расторопней своего супруга.

— Да, да, — сказала она. — Придет время, когда вас и не зазовешь к нам.

— Да куда же я от вас уеду? — засмеялся Лео. — Разве что вы вздумаете повысить плату, а иначе я до самой смерти буду жить здесь; я к вам прирос, как ноготь к пальцу.

— Ах, не говорите, — сказала миссис Коппер. — Я знаю нашу Сильвию. Она захочет быть хозяйкой в собственном доме.

Улыбка сползла с лица Лео.

— Мама! — крикнула Сильвия, но тут же овладела собой. — Какое это имеет отношение к Лео? — спросила она. Она видела, что Лео в смущении нагнулся над тарелкой, и, сердито тряхнув головой, потупила глаза.

Миссис Коппер пропустила мимо ушей слова дочери. Она наклонилась к Лео.

— Вы должны это понимать, если хотите быть счастливы с нею, — сказала она. — Моя Сильвия не из тех ветрогонок, которым все равно, где жить, хоть бы в меблированных комнатах. Прошлась тряпкой, махнула половой щеткой, и ладно. Сильвия — домовитая девушка, настоящая хозяйка. Это у нее в крови.

— Да перестань же! — крикнула Сильвия. — При чем здесь Лео? Перестань!

— Н-да… — Лео принужденно засмеялся. — Что здесь, собственно, происходит? Сдавайся, руки вверх?

— Полюбуйтесь-ка! — Голос мистера Коппера и его вытянутый указательный палец колыхались от восторга. — Покраснел-то как! Словно это его замуж выдают!

Сильвия вскочила из-за стола.

— Мне тошно вас слушать! — закричала она. Ее высоко поднятая голова дрожала. Сильвия старалась держать ее прямо, и от этого вены у нее на шее вздулись. — Всех вас тошно слушать! Всех до единого. Меня просто с души воротит. — Она выбежала из кухни, где все семейство сидело за столом, и скрылась в гостиной.

Лео тоже встал и растерянно смотрел ей вслед. Потом с убитым видом вернулся к столу. Мистер Коппер посмеивался, миссис Коппер казалась недовольной. Лео не прочел сочувствия на их лицах. Они, конечно, нисколько не заботились о нем, и он вдруг понял, что сразу наживет себе врагов в их лице, если обидит Сильвию, и что теперь он должен либо жениться на Сильвии, либо съехать с квартиры. «Куда же я пойду? — подумал он. — Где будет мой дом?» Он вспомнил, как одиноко было в его квартире после бегства Джо.

— Вы все испортили, — сердито сказал он мистеру Копперу.

— Ладно, ладно, — сказал мистер Коппер. — Чем же это мы все испортили?

В ту ночь, когда Джо ушел, Лео лежал, свернувшись комочком в постели, и широко раскрытыми глазами глядел в темноту. Он не плакал, потому что боялся, как бы тишина не стала еще слышней. Теперь ему припомнилось, как он удерживал рыдания и глотал слезы, прежде чем они успевали скатиться в темноту.

— Вы довели ее до слез, — сказал он мистеру Копперу. — Ну разве можно так грубо!

— Ничего, слезы глаза моют, — ответил мистер Коппер.

Лео торопливо прошел за Сильвией в гостиную. Он не успел даже ни о чем подумать, он просто бежал от враждебных лиц, от враждебного одиночества. Сильвия стояла посреди комнаты, утирая слезы маленьким платочком, который сама подрубила и вышила.

— Что вы должны о нас подумать, мистер Минч! — сказала она.

Это официальное обращение ошеломило Лео. Он сразу почувствовал себя чужим в доме, и былое ощущение неуверенности снова овладело им. Прошлое представлялось ему беспросветным мраком, и этот мрак надвигался со всех сторон, подступал к нему ближе и ближе, неслышно, как хищник, подкрадываясь на мягких лапах.

— Мистер Минч — так звали моего отца, — сказал он. — Меня зовут Лео.

Одиночество душило его, клубком подкатывало к горлу. Он начал задыхаться и, словно ища опоры, схватил Сильвию за руку. Едва коснувшись ее руки, он понял, что происходит, и тут же почувствовал, что это должно быть иначе. Должна быть любовь. Лицо его сморщилось, и на глазах выступили слезы.

— Видите, — сказал он моргая. — Вы плачете, и я тоже плачу.

Сильвия отвернулась, уткнула нос в платок и снова расплакалась. Лео нерешительно притянул ее к себе.

— Если вы будете так плакать, — сказал он, — я тоже выплачу себе все глаза.

— Что вы должны о нас думать! — сказала она сквозь слезы.

Лео поцеловал ее.

— Что я думаю? Я думаю, Сильвия… я думаю… — Он опять поцеловал ее. Его губы скользнули по щеке, прижались к ее губам.

Сильвия уперлась кулаками ему в грудь, стараясь оттолкнуть его, и, откинув голову, вертела ею из стороны в сторону, уклоняясь от поцелуев.

— Я не хочу вашей жалости, — сказала она, вырываясь. — Пожалуйста, прошу вас! — вскрикнула она. — Оставьте меня! Сейчас же, сию минуту оставьте меня!

Лео прижал Сильвию к себе так крепко, что ее кулаки вдавились ей в грудь, причиняя боль. Он зажал ее голову в ладонях, притянул к себе и поцеловал в губы с такой силой, что почувствовал губами ее зубы. Ощущение мрака покинуло его, как страх покидает человека, вступившего в бой.

Они поженились, но еще долго спустя у Лео порой мелькала мысль, что все это должно бы быть по-иному. Должна быть любовь. «Да, да, — твердил он себе. — Это не вздор. Должна быть любовь». Он никогда не верил, что любит Сильвию. Среди разнообразных чувств, которые она в нем вызывала, он не мог отыскать любви. В лучшем случае он допускал, что мог бы полюбить ее, если бы все с самого начала сложилось по-другому.

Джо вернулся домой, пробыв в отлучке двадцать два года. На этот раз причиной разрыва между братьями оказалась Сильвия.

Джо немало поскитался по свету и все же нигде не мог осесть по-настоящему; в конце концов, в 1915 году, он отправился в Канаду, где, по слухам, была нужда в рабочих, и однажды утром проснулся солдатом армии его величества. До этого он тосковал, чувствовал себя отщепенцем и частенько напивался. Так оно было, но Джо изобразил все совсем по-другому. Он сказал, что просто был мальчишкой, сосунком, как все прочие. На самом же деле он пил и буянил, но даже в те минуты, когда он глушил свою тоску вином, и орал, и безобразничал, и спал с девчонками, и храбрился, и уверял себя, что он счастлив, — даже в эти минуты ему казалось, что все смотрят на него отчужденно, и стыдился своих лохмотьев. Он пошел в армию, чтобы приобщиться к человечеству. Он взял винтовку и пошел убивать, чтобы люди видели, что он тоже человеческое существо. Но и из этого ничего не вышло, ибо, как только перестали убивать и Джо отложил винтовку, он тотчас увидел, что люди по-прежнему смотрят на него как на опасное животное, которое нужно кормить.

Во Франции он женился и осел там со своей «военной» женой, потому что в Америке он никому не был нужен, а французы, как ему казалось, должны были испытывать благодарность к союзнику и помочь ему выбиться в люди. Но и из этого тоже ничего не вышло. Французы слишком хорошо знали цену своим деньгам. Кончилось все тем, что Джо пустил в ход приданое жены, чтобы оплатить проезд «домой» в третьем классе для себя, для нее и для их маленькой дочки.

— И вот я здесь, — сказал Джо. — Приехал, как наш отец, — помнишь, как он, бывало, говорил о своем приезде в Америку: «Мое имущество — мои десять пальцев и игла». Ну уж игла-то была совсем ни к чему. Америка и так обернулась ему ежом.

Джо минуло уже тридцать семь лет. Это был грузный, мускулистый человек с лысеющим черепом.

Одет он был в новый костюм из дешевой материи, сшитый на заграничный лад, и вид имел далеко не преуспевающий. Это не понравилось Сильвии. Кроме того, у Джо была привычка напускать на себя хитрый вид, когда он хотел пошутить, и хитрость так часто изображалась на его лице, что он казался человеком прожженным и жуликоватым. Это тоже не нравилось Сильвии. И, наконец, когда Лео знакомил их друг с другом и Сильвия протянула Джо руку, тот шлепнул ее по руке и спросил: — А разве нельзя поцеловать молодую?

— Поздновато мне называться молодой, — сказала Сильвия, но Джо, не слушая, крепко чмокнул ее в губы. Его красное, волосатое, пахнувшее чем-то кислым лицо укололо ее своей щетиной, и это тоже не понравилось Сильвии.