Искусство - вечно (фрагмент)

ЭПИЗОД. ШУЛЕР

Сегодня Арет был уверен в удаче. Он играл расчетливо, но временами рывком увеличивал ставку, создавая впечатление, что врожденная склонность к азарту прорывается сквозь высокомерный панцирь воспитания. Некоторое время игра шла с переменным успехом, игроки в основном остались при своих. Подошла очередь Арета. Ловкие пальцы профессионала без особого труда подменили три бело-желтых кубика на их точных двойников, скользнувших из правого рукава. Встряхнул деревянный стаканчик и вознес краткую молитву святому Дисмасу. Подвыпивший трубадур выбрал именно этот момент, чтобы захватить в горсть сразу дюжину струн на своей старой арфе. Неплохо для отвлечения внимания, решил Арет и сделал мысленную пометку - вдруг случится работать с напарником.

Кости брошены, кости катятся,

Жизнь свою я поставил на кон

Не пора ли, моя красавица,

Перейти наконец Рубикон?..

Где горит огонь,

Где стреножен конь,

Где течет вода,

Где твоя звезда

Говорит мне шепотом - "да!"

Бренчание и дребезжащий голос преждевременно состарившегося жителя Загорья не слишком мешали игрокам. Сказать по правде, их бы не отвлекла даже орава головорезов Гнутого, ворвись иберы в этот миг в трактир (хотя что горцам-бандитам делать в Сарагосе?). Игроки были сосредоточены на Арете и стаканчике в его руках: ну же, давай, открывай, что у тебя там! Кто заполучит этот круг? Я, безмолвно ответил Арет, снимая стаканчик. Старые, потертые кубики из пожелтевшей слоновой кости мирно лежали шестерками вверх.

Жизнь свою я ценил не дешево,

А тебе - готов даром отдать.

Кости шалые, кости брошены,

Вы не дайте мне проиграть!

Где лежат снега,

Где войска Врага

Черный ищут след,

Где ликует свет

Я устал, устал слышать "нет!"

Арет сгреб горстку меди и серебра - неплохой улов, без малого два солида, неделю жить можно, - бросил пару грошей слуге и заказал кувшин розового вина. Конечно, этой кислятине далеко до настоящего калабрийского или флорентийского, но лучшее сейчас можно добыть разве что у монахов. - Еще разок? - спросил Арет. Кубики со свинцовым нутром уже заняли место в его рукаве, он был почти что доволен жизнью. - Давай, - выдохнул ветеран-астуриец и бросил на стол потертый цехин. - Ну? Кости были благосклонны к нему - две четверки и шестерка, совсем неплохой бросок. Двое решившихся вторично испытать судьбу с коротким проклятьем расстались с четырьмя реалами - новенькими, чеканки леонского регента Филиппа. Арет задумчиво выложил на стол свою долю, сгреб стаканчик с костями, подышал на них, еще раз помянул святого Дисмаса - и повторил прежний трюк.

От богатства осталось крошево,

От желаний - угар и тлен.

Я незванным пришел, непрошенным

И уйду неслышно, как тень...

Там, где дождь и град,

Где на брата брат

Поднимает нож,

Где над правдой ложь,

Издеваясь, смеется: "Не трожь!"

- ЖУЛИК!!! - возопил астуриец, выхватывая короткий меч. Не пытаясь ни в чем убедить окружающих, Арет кувыркнулся назад, вскочил и ринулся в спасительное окно. Два шага... прыжок... рама узкая, потом день занозы вытягивать, но плевать! шкура дорога, а то, что под ней - еще дороже!.. Кривой нож с тошнотворным хрустом вошел меж его ребер. Арет еще не успел приземлиться, но уже понял: это - все. Конец. - Терпеть не могу мошенников, - заметила черноволосая каталонка с диковато блестящими голубыми глазами, высвобождая клинок. Неудачливый игрок хотел было бросить в виновников своей гибели последнее проклятье, однако смерть оказалась быстрее.

17. Узнать противника

Настоящей засады не получилось. Кто-то из охранников каравана оказался чересчур глазастым и отличил подпиленную сосну от ее нетронутых сестер, так что астурийцы успели и брони нацепить, и щиты на повозках поднять для лучников. Стрелки у них, конечно, так себе, иберы лучше бьют, а уж пикты и подавно, - но и такой выстрел свалит человека, коли мимо щита пройдет. Брони ребята Гнутого не носили, редко у кого хороший жилет да штаны из плотной овчины, как у самого атамана. Да и то, куда в броне по горам!.. Атаман прикинул угол и самолично метнул первый дротик. Промахов он давно не давал, попал и на этот раз - пробил левую руку одному из лучников на передней телеге. - Гнутый! - раздался испуганный вопль его соседа, как следует рассмотревшего оружие; кто ж еще во всей Иберии пользуется кривыми дротиками, что летят по какой-то непонятной дуге, но цель поражают точнее иной стрелы!.. Разбойники ответили недружным, но азартным криком. Стрелы, камни и дротики посыпались со всех сторон. Южане выстрелили несколько раз в ответ, кое-кого даже ранили, однако в лесистой теснине позиция у иберов была заметно лучше. А когда второй дротик Гнутого пронзил голову мула, тянувшего передовую повозку, да так, что тот всю тропу перегородил, астурийцам оставалось только сбиться в кучу, укрываясь за щитами и двумя опрокинутыми повозками. - Достаточно! - проревел атаман. Крики не стихли, но стрелять иберы перестали. Астурийцы, однако, укрытие покидать не спешили. Похвальная осторожность, усмехнулся разбойник, только для этого поздновато... - Эй, вы! Складывайте оружие да мотайте отсюда! Бить не будем, слово Гнутого! - А не пошел бы ты... - у кого-то из южан смелость возобладала над осторожностью, и он подробно описал, куда именно должен идти и что в том месте делать наглый и подлый разбойник, которого следовало бы звать не Гнутым, а Гнидой. Атаман уважительно прищелкнул языком - хорошо излагает, зараза, - скользнул между скал и вышел на дорогу чуть справа от астурийского укрытия. Сутулость не мешала ему двигаться, не издавая лишнего шороха. Негромко свистнул, привлекая внимание стражей разгромленного каравана. Выстрела в упор ибер не очень опасался: лучнику сперва самому придется подставиться под стрелы разбойников, а те сегодня уже доказали, что в цель бить умеют. - Который тут самый смелый, выйди-ка на минутку. Мои ребята не тронут. Из укрытия выбрался тощий парень в надраенной до блеска, но коротковатой для него кольчужке и помятом железном колпаке. Ран на нем не было, боевую рогатину южанин сжимал несколько сильнее, чем нужно бы, однако и не так, как совсем неумелый боец - цепляясь за древко, как утопающий за сломанное весло. - Подраться хочешь? Гнутый не утруждал себя сложными ритуалами вызова на поединок. Вопрос был задан вполне буднично, как если бы он мирно интересовался у прохожего, где тут ближайшее селение. Долговязый астуриец только сверкнул глазами. Атаман приглашающе кивнул на открытое место справа от себя, отошел на шаг в сторону и извлек из ножен любимую фалькату. Красно-бронзовый клинок с чеканным рисунком заставил парня на мгновение выпучить глаза. Этого мгновения иберу хватило с лихвой - левая рука его дернулась вперед, и в левом глазу астурийца железным цветком вырос тяжелый нож. Парень даже не успел понять, что случилось. - Он был храбр, потому умер быстро, - пояснил Бур-Найш по прозвищу Гнутый специально для оторопевших южан. - Всякий, кто заставит меня огорчиться, будет умирать долго и неприятно. Последний раз предлагаю: оружие на землю и проваливайте! - Не обманешь? - Я свое слово держу, - отрезал атаман. - Можете взять одну повозку и двух мулов, и забрать тела - похороните как положено. Он знал, что астурийцы согласятся. Ведь главное в многотрудном ремесле разбойника - не взять хорошую добычу. Даже не придумать и устроить хорошую засаду. На такое рядового бандита-грабителя хватит, а разбойники - настоящие разбойники - должны больше уметь. Главное - еще до боя как следует узнать противника.

18. Память о грядущем

Внимание окружающих им не слишком досаждало. В конце концов, не зря же их, почитай, с рождения обучала Берберская ведьма, внучка самой Эндорской волшебницы! Даже при том, что мать не раз упрекала дочерей в отсутствии стараний, мол, ей в их годы знания и умения доставались отнюдь не на лазуритовом подносе, - кое-чего они достигли. Все трое. Никогда не проходившие формальных посвящений ни в одной из так называемых "школ" (не в последнюю очередь потому, что Берберская ведьма этому обучению не верила ни на грош), они могли бы в случае чего сойтись на равных со многими их выпускниками. И даже с подмастерьями, как говорил Хаким, один выживший из ума старикан, которому их мать почему-то позволяла заходить и в речах, и в поступках дальше, чем кому-либо другому. Располагая умениями, глупо не пользоваться ими, когда этому ничто не мешает. Отвращать нежелательных личностей, отводить глаза тем, кого отвратить не удалось, и водить за нос слишком зорких, такое Медеар могла проделывать сутками напролет. Причем с непритворным удовольствием. Адар же, полагаясь на прикрытие сестры, проделывала свою часть работы. Искала следы. Следов оказалось много. Раза в три-четыре больше, чем это вообще считалось возможным. Словно Ади ибн-Керим специально оставлял свои метки на каждом камне, на каждом дереве, на каждой капле росы, и при всем этом перемещался по всему югу Испании с беззаботной медлительностью песчаного шторма-самиэля и собранной целеустремленностью перекати-поля. - Ну и что будем делать? - осведомилась Медеар, выслушав отчет (если это так называть). - В Поиске ты лучше меня. - Поиск тут не поможет. Это не его следы. - То есть? - Сколько Ади понимает в магии, ты сама прекрасно знаешь. Не в его силах ТАК сплести нити, будь он трижды Владыка. - Хочешь сказать, кто-то специально запутывает нас? - Ну, уж не знаю, конкретно ли нас - или вообще всех, кто будет искать его... - Адар недовольно поджала губы. - Я бы поставила на второе. В любом случае, насчет кого запутать - в этом ты больше понимаешь. - Значит, Слияние. - Придется. Ненавижу этот ритуал... Ладно, сама знаю, надо так надо, но это вовсе не должно мне нравится! - А я ничего и не говорила, - улыбнулась Медеар такому возмущению обычно спокойной сестры. - Кто направляет? - Сперва ты, нужно разобраться, что происходит. Там уже посмотрим. - Согласна, Адар. Начинай. Обе девушки, крепко обнявшись, медленно распустили волосы, еще медленнее извлекли короткие, прочные, без всякой резьбы и финтифлюшек гребешки: желтой слоновой кости у Медеар, зеленоватый черепаховый у Адар. Несколько искусных взмахов, и волосы их настолько прочно переплелись, что вполне могли бы послужить основой для создания если не самой Ткани Существования, то ее подобия уж точно. В чем отчасти и состояла сущность этого ритуала, уходящего корнями к началу начал, к часу появления человеческого рода - или в еще более ранние времена... Но впрочем, сейчас молодых ведьм не интересовала история. Точнее, их не интересовала эта история. - Кто ведает, тот чужд пустым сомненьям, - нараспев проговорила младшая сестра. - Кто помнит, чужд бестрепетным решеньям, - как будто возражая, сказала Медеар. - Кто верит, чужд томительным расчетам, - усмехнулась Адар. Ее сестра нахмурилась. - Кто чужд всему - тот чужд и пораженьям. - Не знавший поражений чужд сраженьям, - последовал мгновенный отклик. - Кто битве чужд, не ведает полета, - согласилась Медеар. И рванулась, с треском выдирая свои волосы из переплетения. По темно-ореховым и пепельно-русым волнам пробежали искры, от боли на глазах обеих девушек выступили слезы. Брошенные наземь гребешки сцепились зубьями, как сцепляются в последней схватке два волкодава. Зато перед их внутренним взором открылась...

...бесстрастная серебряная маска. Нет, не маска - лицо. Женское лицо. Покрытое тонким слоем серебряной пыли вместо пудры и косметических притираний, еще сохранившее остатки жизни. Странной, но - жизни. Вместо глаз - черные жемчужины, губы сведены в почти незаметную нить, слишком длинный и тонкий нос чуть задирается кверху, гладкие бело-седые волосы незаметно переходят в узкий, высокий лоб. Лик разверзает серебряные уста. - Ведать? Какая скука! Ведающим ль не знать, сколько вам жить в разлуке, кто вы и ваша мать! Сколько вам жить в разлуке - это не вам решать. Ведать... Какая скука - зная исход, играть! Появляется вторая маска. Тяжкая, железная, но это - явная маска, под которой просто скрывается лицо человека. Из неровного отверстия рта исходит очень знакомый голос: - Будет и час, и место всякой игре в ночи. Будет не много чести, выбрав, отдать ключи. Будет не много чести, выбрав, твердить: "молчи!" - будет и час, и место. Кости, встряхнув, - мечи! Серебряный лик смеется, и смех этот больше напоминает шипение масла на раскаленной сковороде. - Выбор! Свобода воли! Сколько красивых слов, сколько счастливой боли и потерявших кров! Сколько счастливой боли - чтобы сорвать покров? Выбор, свобода воли - сказочка мира снов... Железная маска скрипит в ответ: - Сны открывают двери в мир, где измены нет - в мир победившей веры, в мир, где сияет свет. В мир победившей веры тем, кто познал Завет, сны открывают двери. Это и есть ответ. Серебро лика темнеет, становится почти свинцовым. - Сколько же раз обману ты уже отдал свой истинный, первозданный путь под немой луной! Истинный, первозданный, чище земли святой - сколько же раз обману предал ты путь, герой? Железная маска, напротив, сверкает чистотой зеркальной полировки. Голос изнутри крепнет, не узнать его невозможно. - Преданный предан дважды - себе и собой самим. Верен ли слову каждый, выбивший клином клин? Верен ли слову каждый, завоевавший чин? Преданный - предан дважды. Умершим и живым. Маска лопается от напора света. Открывая лицо эр-Рахмана - перекошенное, белое от гнева, отмеченное рваным зигзагом шрама через весь лоб...

Внимание окружающих девушкам не слишком досаждало. Здесь - окружающих не было. Западная часть испанской земли, сохраняющая покуда имя сгинувшего в междоусобицах народа лигуров, вообще-то не была пустыней. Но как раз в этом краю никто не жил уже лет триста. И даже путники, выбиравшие ведущий через него старый имперский тракт, старались не ночевать тут. Боялись. Недобрая память вообще умирает медленно, а уж память о Дуэрской резне, в которой восставшие рабы-колоны, объединившись с варварами-лигурами, чуть не выбили имперские войска из западной Испании - такое забыть трудно. А если этого кому-то мало, чтобы держать в памяти очередной мятеж, каких за историю Pax Mediterrania случилось не сто и даже не тысяча, - таким вспоминалось завершение их восстания. Когда в Дуэре текла уже не вода - одна только кровь. Адар знала историю Испании лучше сестры, но не настолько, чтобы объяснить, почему эта местность почти безлюдна. Впрочем, вопросов та не задавала. Им вообще не хотелось говорить. Они намного лучше обычных путников чувствовали печать боли и смерти, доселе сковывающую эти земли, печать безумия и разрушения, противившуюся даже всепроникающей, уверенной поступи живой природы. Идти вперед не хотелось, но след - истинный след эр-Рахмана, а не те пометки, что открылись бы всякому имеющему глаза, - вел как раз туда. В самое сердце печати. Поэтому девушки двигались в глубины лигурийской пущи - что давно уже не была пущей, и даже лесом могла зваться лишь условно. В глубины, что хранили, согласно поверьям народа древопоклонников, воспоминания о мире, который придет потом. Память о грядущем.

19. Меж пенных гребней тяжких волн

Белеет в синем море утлый челн,

Скользя меж пенных гребней тяжких волн...

- Ликид, добром прошу - кончай! - Да ладно тебе, Зев, пусть развлекается парень. Сам знаешь, в "вороньем гнезде" сейчас сидеть - скука смертная... Крепкий волосатый кулак соприкоснулся со скулой говорившего. На мгновение, не более, но этого хватило, чтобы коренастого боцмана отбросило на полдюжины шагов. - Ze'ev, - отчеканил капитан, - прошу запомнить. Зови по имени, я не против, но не коверкай. Усек, Витольф, или повторить? - Повторять не потребовалось. - Так-то лучше. Ликид, гляди в оба, пропустишь Проход - пасть порву! - Слушаюсь, капитан! Можно вопрос? - Можно. - Зеэв, тебе вообще стихи не по вкусу, конкретно эти, или виновато мое исполнение? Усмешка спряталась в короткой, но обширной бороде, что служила капитану лучше всякой маски. - Твое исполнение точно не годится. Декламируешь, как эти кифареды из Эл-ласс, а у самого ни слуха, ни голоса. - Понял, попробую исправиться... Кэп, пол-румба влево - туман! Ze'ev чуть повернул штурвал. Достал из кармана потрепанного адмиральского кителя изумрудный монокль, протер платком, вставил в правый глаз и всмотрелся в дымку, что теперь колыхалась прямо перед носом корабля. - Хороший Проход, Ликид, срежем путь. Слезай, живо. Витольф свистать всех наверх! Последнее было чистым эвфемизмом, поскольку команда судна состояла всего-то из четырех членов, не считая капитана и самовольно пробравшегося на борт нахаленка Ликида. Боцман, позабыв, что сам же и выменял на последней остановке в Лионесс маленький посеребренный рог, оглушительно свистнул сквозь зубы. Из кубрика появились две заспанные физиономии; Ze'ev не был особо суеверен и соблюдения традиционных морских порядков не требовал, посему Хьорт и Хальда спали вместе всякий раз, когда только представлялась такая возможность. Сидевший на носу с неизменной удочкой Шорр не торопясь смотал леску и лишь затем присоединился к кое-как выстроившемуся экипажу. - Ликид, давай свои стихи, - приказал капитан, - только не вой, ради всего святого! Юнга не заставил себя долго упрашивать. Простирая к мигающему небу открывающегося Прохода правую руку, он провозгласил:

От берега до берега - вода,

И не уйти, ни скрыться никуда.

- Уже лучше, - проворчал Ze'ev. Получив такое одобрение, Ликид с воодушевлением продолжил:

Вода - меж небесами и землей

Застыла твердью, вязкой и живой.

И только сердцем чистому дано

Пройти по ней, не соскользнув на дно.

- Что-то тут не то с последней строчкой. - Витольф решил показать, что он тоже кой-чего смыслит в изящных искусствах. Но его не услышали - Проход наполнился низким, мощным гулом, и корабль от киля до клотика словно пробрал горячечный озноб; старый Шорр скривился, как от зубной боли.

Ручей, река, лагуна и лиман,

Залив прибрежный, море, океан...

Вода имеет тысячи имен,

Соединяя тысячи времен.

- А тут вторая строчка хромает, - вновь встрял Витольф, и вновь не был услышан. Ликид слишком погрузился в стихи, а капитана сейчас занимало лишь управление.

Пройдя путем воды - увидишь сам,

Как ненадежен прошлого туман,

Как сладостен грядущего дурман...

Увидишь, что вся жизнь - сплошной обман.

- Верно, ай, верно!.. - вздохнул Хьорт. - Кто стихи-то сочинил, Волчонок? - Да не знаю, просто услышал как-то, - бросил юнга, набирая в грудь воздуха для следующего куплета. - Имен да названий сроду не помню, память у меня такая...

Всмотрись в живой хрусталь морской воды

И позабудешь райские сады.

И многие изгнанники земли

Приют и счастье в море обрели...

- Выбрались... - Ze'ev выпустил штурвал, подхватил выпавший из глаза монокль и опустился на крышку рундука. - Хальда, бери руль и держи потихоньку под ветер. Шорр, попробуй определить, куда нас занесло... Хьорт, подавай обед. - Уже несу, ай, несу, кэп... Действительно, перед капитаном в момент появился котелок с горячей, жирной похлебкой, приправленной какими-то травками (откуда Хьорт добывал их посреди океана, ведал лишь он сам). Звучное чавканье не очень мешало Ликиду.

Приют и счастье, радость и покой

Всем, кто в удел достойный верит свой.

Всем, кто желает полной жизнью жить,

Дарована вода и право пить.

Шорр издал скрежещущий горловой звук, от которого Ze'ev чуть не поперхнулся - небывалое дело! - а Витольф подскочил на два локтя, нашаривая за поясом свой нож-коготь из черной бронзы. Хальда, к счастью, не бросила управление, однако судно резко вильнуло. - В чем дело, hoplitos? - резко спросил капитан. Шорр еще раз посмотрел на свое хрустальное блюдце, потом поднял почти обезумевший взгляд. - Мы в двух лигах от Тартесса, кэп. - Ну и что? Можно сделать остановку и набрать воды. Призраки не помешают нам. - Зеэв... Тартесс снова стоит... Капитан резко встал, опрокинув горячую похлебку на свой обожаемый белоснежный китель - и не заметив этого. - Повтори, - тихо, очень тихо произнес он. - Тартесс снова стоит, - прошептал Шорр. - Сейчас мы в 1469 году римской эры, а он - стоит! Такой, каким был до падения!.. Только Ликид, который не ведал, о чем идет речь, безмятежно заканчивал свой стих:

Но не уйти, не скрыться никуда,

От берега до берега - вода.

Белеет в синем море утлый челн,

Скользя меж пенных гребней тяжких волн...

20. Удел безумцев

Она была пленницей и хорошо понимала это. Возвращенный из небытия город-призрак Тартесс (или Таршиш), о котором иногда рассказывала мать, не смог бы задержать правнучку Эндорской волшебницы. Никакому месту силы, реальной или мнимой, такое было не по силам. Зато Джейрат - звали его не совсем так, но точно воспроизвести имя тартесского чародея Саилар не могла, вот он-то держал ее крепко, и не собирался ослаблять уз. Дело заключалось отнюдь не в могуществе или опыте. Чародей превосходил ее, однако Саилар могла бросить ему вызов или просто попытаться бежать: оба выбора давали реальные шансы на успех. Загвоздка была в том, что как раз выбирать-то она и не смела. Дети... Молодая женщина вздохнула. Вот на этот крючок ее и поймали. Саилар не знала, какой из подручных Иблиса указал чародею, что за возможность иметь собственных детей она бы душу отдала. Даже свою, хотя чужую приятнее и предпочтительнее. Однако Джейрат узнал ее тайну. И дал понять, что способен посодействовать. После этого отказать Саилар уже не могла, и сопротивлялась своему решению только потому, что не в состоянии была просто так соглашаться на чьи бы то ни было требования. Воспитание было сильнее, чем желание - но недостаточно сильным. Требования Джейрата, впрочем, были довольно просты. Можно сказать, скромны. Он просил лишь позаботиться о странных младенцах, найденных, по его словам, на берегу, да время от времени общаться с ним, просвещая в вопросах того, что стало с миром за те два с лишним тысячелетия, пока Тартесс лежал в руинах. Берберская ведьма не раз предупреждала дочерей: никогда, ни при каких обстоятельствах не считайте, что сумели получить у чародея больше, нежели отдали взамен! Саилар вовсе не забывала этого, однако Джейрат желал столь немногого... Она была пленницей, чьи малейшие требования исполнялись мгновенно. В свое время Саилар не без труда привыкла к слугам, которым эр-Рахман поручил удовлетворять капризы трех жен. С таким же трудом она привыкала теперь к созданиям, переданным чародеем в ее подчинение. Именно к созданиям - людьми они никогда не были. По правде говоря, Саилар вообще считала их призраками, так как у слуг была мерзкая привычка проходить сквозь занавесы и портьеры, не поднимая их, передвигаться беззвучно, а общаться (и с нею, и между собой) исключительно с помощью мыслей. Дотрагиваться до них молодая женщина никогда не пробовала, ее при одной мысли об этом пробирала дрожь. Поначалу все жители Тартесса казались ей такими, бесцветными и блеклыми тенями существ, некогда принадлежавших к миру живых, но давно покинувших его. Через некоторое время, однако, ведьма увидела, как тени обретают плоть. Случилось это, когда она вынесла "на прогулку" обоих близнецов, ибо была свято убеждена, что младенцам куда полезнее и приятнее дышать свежим воздухом открытого пространства, а не пылью цитадели Джейрата (как всякий чародей, он испытывал к уборке просто-таки физиологическое отвращение, хотя нечистоплотен отнюдь не был). Посреди прогулки Саилар внезапно оказалась в большой, хотя и не очень плотной толпе людей с вытянутыми, узкими лицами, светлее берберских и мавританских, но темнее либийских; мелкие, точеные черты их напоминали жителей восточной Испании, а глаза и вовсе переливались различными оттенками самоцветных камней - черные костры, пылавшие под вечно нахмуренной порослью сросшихся бровей Джейрата, явно были исключением для прежнего Тартесса. Он и сам охотно подтвердил это предположение, стоило только ведьме вслух проявить интерес... Несколько минут - потом наваждение рассеялось, она вновь стояла посреди пустой улицы, и лишь тени окружали ее. Однако теперь Саилар вовсе не была столь уверена, что тут наваждение, а что - явь. Джейрат в ответ на этот вопрос что-то пробормотал на неизвестном ей гортанном наречии, пожал плечами и проговорил на своем примитивном берберском, не желая прибегать к чарам Ньоса: - Мы видеть не все. Лишь то, что мочь. Наши чувства обманывать себя и обманывать нас. Обмануть можно многих. Но - не всех. - И кивнул в сторону младенцев, за эти две недели заметно подросших и выглядевших теперь полугодовалыми, если не старше. - И не спрашивать, почему. Чувствовать, не сказать. - Обманывают - почему? - Таршит, речь Тартесса то бишь, Саилар также начала изучать; говорила она лучше, чем Джейрат на берберском, хотя слов тот запомнил больше. - Это - для чего? - Не "для чего", - поправил чародей. - Отчего. Причина есть. Не сказать пока. Рано. - Связано это с... - не сумев найти слова для "разрушение", ведьма выразительно всплеснула руками, - так? - Событие. Не причина. Объяснить потом, когда... - Когда - что? - Когда все возвращаться. Стать, как тогда. Тут уж Саилар перешла на родной берберо-мавританский диалект. Отчихвостив соответствующими словами и Джейрата, и весь чародейский род, она чуть-чуть успокоилась и провозгласила: - Время не стоит на месте, оно идет вперед, по ободу серебряной спирали, которую кое-кто возомнил златым колесом. Как было - никогда уже не станет. Возврата не бывает. Похоже - быть может, но возврата - никогда! Джейрат, к ее удивлению, рассмеялся. Весело, искренне - она даже не думала, что сумрачному чародею доступно столь человеческое чувство. - Видеть это? - он взял узкую полоску папируса и уголек, поставил две отметки - одну у одного конца полоски, другую у другого. - Вот "вчера". Вот "завтра". Между ними, - пальцы легко отмерили расстояние, - есть ладонь и еще половина. Так? - Так, - кивнула ведьма, не вполне понимая, к чему тот клонит. Папирус свернулся в кольцо. - А теперь между ними есть только один палец, - продемонстрировал Джейрат. - Теперь смотреть сюда... Папирус развернулся, чуть повернулся и свернулся вновь, странно перекрутившись. Палец Джейрата скользнул от одной отметки по краю желтоватой полоски, обошел ее полностью, сделал еще одну петлю и оказался на прежнем месте. - Лента Мебиуса, какой иногда играют румские arithmetici, - наконец поняла Саилар. - Слышала о таком фокусе, но сама никогда не видела. - Ты лучше знать. Это - символ... дороги. - Пути, - поправила ведьма. - Да, наверное. Символ Пути. "Вчера" - быть... было и будет. Но чтобы достичь его, надо сперва побывать здесь, - ноготь чародея поставил отметку напротив угольной черточки "вчера". - Это тоже "вчера". С другой стороны... не сказать лучше. - Не нужно. Действительно, это было ни к чему. Саилар не обучалась Высокому Искусству в Башнях чародеев, но столько-то в их делах понимала. У всего на свете есть своя оборотная сторона. Оборотная сторона яви - сон. И, с каким-то извращенным удовлетворением поняла она, Тартесс - сегодняшний Тартесс - и есть сон. Который еще станет явью, но для этого ему сперва надо проснуться. Для этого - его надо пробудить! А сделают это... - Уже, - поправил Джейрат. - Да, это они. - Возвращать былое, воплощать воспоминания, - это удел сказителей, а не магов... - То, что мы не изгнать и позвать, а придти и уйти само, - возвращать такое есть безумие, - мрачно усмехнулся чародей. - Только иногда принимать такое есть надо. А если надо - можно принять даже удел безумцев.

21. Опасное сияние

Мир за спиной идущего издавал весьма красноречивое шуршание и поскрипывание. Орас не оборачивался. Незачем. Он и так знал, что это просыпается сила, спящая со времен Великой Войны. Сила мира, который победители-люди назвали Старым. Побежденного, втоптанного в грязь, стертого в порошок мира, недобитых остатков которого победители, однако, до сих пор опасались. И правильно опасались. Владыки мертвого мира также были мертвы. И все же сила Их была покуда способна совершить кое-что реальное... Тут маг засомневался, можно ли считать реальным талант стихотворца, потом пожал плечами. Хорошо, пусть сам этот талант не совсем реален, но его ПОЯВЛЕНИЕ - уж точно реально. Орас не считал себя чем-либо обязанным Владыкам. Он сыграл - и выиграл. Они исполнили то, что он потребовал в награду; случись проиграть - Их пожелания выполнял бы он. Такова жизнь (для подобных ему, по крайней мере). Юноша принимал правила игры и не испытывал к Владыкам той холодной ярости, с которой вспоминали Старый Мир иные из людей. Собственно, как раз Иные-то по большей части и вспоминали... Маг поморщился. Зу-ль-Аккан этих самых Иных чуть ли не боготворил - ну не то чтобы боготворил в прямом значении этого слова: он им не поклонялся, жертв не приносил, с молитвами обращался лишь к Аллаху, как и подобает правоверному. Но он утверждал, что они и только они из всего человечества достойны зваться Людьми, остальные же как были грязью, в которую всесильный Аллах некогда вдохнул жизнь, так ею и остались. На прямой вопрос Ораса "почему" последовало подробнейшее объяснение, сводившееся к коротким и весьма выразительным словам: голова человеку дана не только для того, чтобы он туда ел. Однако что же такое особенное отличало умеющих думать от всех прочих, коль они получили прозвание "Иные", - этого учитель разъяснять не стал. То есть не то чтобы вовсе не стал, но понять ученику так ничего и не удалось. Может быть, Орас был не самым лучшим и самым усердным учеником. Теперь он мысленно соглашался со многими упреками Зу-ль-Аккана, а кое-какие эпитеты еще и усилил. Конечно, он был дураком, пренебрегая знаниями, что предлагались ему с дорогой душой, даром; теперь за ответы на те же самые вопросы приходилось дорого платить. И если плата эта выражалась в дирхемах или динарах - да хоть бы и в румских солидах! - ни один маг не счел бы, что это дорого, какую бы сумму с него ни затребовали... Теперь - Владыки шли за ним по пятам. Ну пусть не сами Владыки - только некоторые Их слуги, некоторые носители Их силы, сила ведь сама по себе передвигаться не способна, - но все-таки... Орасу даже казалось, что он, подобно великому Зу-ль-Карнайну, выступает впереди своих легионов, огнем и мечом прокладывая себе дорогу на край света. Маг, впрочем, быстро избавился от этой мысли. Полководец Искандар Двурогий, царь старой Эллады, далекого предка Рума-Византии, прокладывал себе дорогу с помощью СВОИХ солдат. Ну а Орас был более чем уверен, что движущаяся за его спиной сила не принадлежит ему и подчиняться не станет. Разве что сами Владыки прикажут, однако такого приказа не будет. И значит... И значит, если он остановится, сила эта втопчет его в пыль. Ни на миг не промедлит. И пойдет дальше - люди ей не нужны. Живыми. Орас вздохнул. Ненавидеть-то Владык он не ненавидел, но и иллюзий по отношению к Старому Миру не питал. Уж если кого Владыки и имели основания недолюбливать (каковое слово является значительным преуменьшением), так это людей. За которых во время оно, рассказывал Зу-ль-Аккан, Они дрались против богов (языческих богов, поморщился Орас, ибо люди не ведали еще слов Аллаха - случилось все это до того, как родились принесший свет истины в мир пророк Мухаммад, мир ему, и Муса Видящий Путь - наби Муса, что провел беглецов-Нефилим по дну морскому... даже сами отец Исмаил и праотец Ибрагим тогда вряд ли появились на этом свете). В битве Владыки утратили немалую часть могущества, но одолели. И после всего этого люди восстали против своих спасителей, развязав новую войну, едва не отправившую всех и вся в ласковые объятия Иблиса; а победив - предали прежний мир забвению и проклятию... Кто был прав, не имело никакого значения. Теперь - не имело. Теперь - случись Владыкам выйти из своей смертной темницы, людям небо покажется с овчинку. Владык не интересует, что среди ныне живущих нет уже тех, кто спровадил Их по ту сторону бытия. Их не интересует, что среди ныне живущих очень мало тех, кто вообще знает о самом существовании Старого Мира. Владыки вообще не интересуются ничем. Только собою. Орас встретился с Ними лицом к лицу и понял, что Зу-ль-Аккан не преувеличивал. По крайней мере, тут - не преувеличивал. С Ними мир возможен только в одном случае: если между Владыками и людьми встанет стена, преграда. Достаточно надежная, чтобы Владыки не смогли ее пробить, и достаточно незаметная, чтобы люди не захотели посмотреть, что скрывается по ту сторону. Все это он знал. Теперь - знал. Мог бы и раньше понять, ведь учитель часто затрагивал эту тему. Увы, глаза молодого мага, похоже, не способны были не только различать цвета, но и видеть то, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нужно видеть. Однако, теперь упреками делу помочь было нельзя. Орас шел сквозь темноту, преследуемый слугами Владык, и знал, что прокладывает для Них путь в реальный мир. Знал, что совершает предательство, для которого и слов-то ни в одном языке нет. Знал, что должен развернуться, взорваться в лицо идущим позади пылающим в его крови огнем, уничтожить при этом и их, и себя самого - лишь бы прервать этот путь, лишь бы надежно замкнуть, запечатать прореху в темнице Владык. Все это он знал. И - не мог сделать ничего иного, кроме как продолжать движение, рывками переставляя ноги, одну за другой. Правая... левая... правая... левая... Пока он мог выбирать направление, выбирать, куда поставить ногу. Частично. Остановиться - уже не мог, повернуть назад - тоже. Несущий Огонь. Прав был ящер, предупреждая об гибельных опасностях этого огня. Но Орас полагал, что тот имеет в виду собственно гибель, смерть, и - как всякий маг - рассмеялся в лицо этой опасности. Идиот. Он ведь знал, хорошо знал, что драконы не считают смерть - опасностью! Пленение, утрата свободы! вот то, чего Крылатые боятся настолько, что открыто говорят об этом. Вот то, что способно обратить в бегство дракона, который сам заставит целое войско напрудить под себя (а потом вылизать все это). Пленение. Орас не был пленником Владык, иначе не смог бы одолеть воздвигнутую для Них преграду. Зато он был пленником подаренного Владыками огня, надежно запечатавшего все девять дверей его тела - и теперь медленно просачивающегося внутрь, подобно тому, как армия ведет планомерную осаду хорошо укрепленной твердыни... Огонь не принадлежал Владыкам, он принадлежал ему, Орасу! - да только сам Орас тоже принадлежал огню. А Владыки знали, как и чем подкармливать пламя, чтобы оно горело нужными цветами... цветами, которых маг различать не умел. Несущий Огонь. Он шел сквозь темноту - туда, где скорее угадывалось, чем различалось нечто, от темноты отличающееся. Все, что отлично от тьмы, суть свет, наверняка сказали бы мудрецы. Быть может, нечто в этом роде они и говорили в свое время; великим знатоком их речей Орас не был, но даже если бы и был помочь это сейчас не могло. И все же... "Свет!" - нет, понял маг, не свет. Сияние. Опасное сияние.

ЭПИЗОД. ПАСТУХ

Свирель тихо журчала в ночи. Журчала нежно и изысканно, хотя и вырезана была самым обычным ножом из самого обычного тростника, какого полным-полно в верховьях Дуэры - впрочем, как и на берегах многих других рек. Костра пастух развести сегодня не удосужился: погода теплая, в случае чего - старый плащ из овчины был при нем. Ну а самим овцам все равно, у них собственная шкура имеется... Волки? А что - волки? Он невольно фыркнул, сбиваясь с ритма. Волков пускай боятся эти потомки имперских колонов, пришельцев-вандалов и отщепенцев-иберов. Волки могут загрызть испанца, но не одного из тех немногих, в ком течет древняя кровь. Пастух мысленно шуганул молодую овечку, подошедшую слишком близко к границе защитного круга, и вновь возвратил мелодии плавное течение. Навряд ли к этой музыке подходили какие-нибудь слова, он ведь буквально только что сочинил ее...

У изгиба реки возле плачущих ив серебристых

зеленеет трава над округлым могильным холмом.

Под холодной луной шелестят беспокойные листья,

вспоминая о том,

вспоминая о том,

что кошмарным нам грезится сном...

Он резко тряхнул головой, прогоняя наваждение. Поднялся. Огляделся - никого. Наваждение? Верилось в это слабо. Услышать звук, которого никто не произносил, увидеть свет, которого никто не зажигал, - такое иногда случается. Даже с людьми древней крови. Однако услышать не звук, но слова, причем связные слова! - это больше, чем способно создать любое наваждение. Если только не вспоминать, что "наваждение" суть "ожидание Нави", и не думать о том, КТО там ждет... Конечно, после этого пастух уже не мог прогнать темное подозрение туда, откуда оно возникло. Не мог и просто сидеть, покрываясь хладной испариной страха в ожидании неминуемой кончины. Смерть, учили мудрые, нужно встречать так, чтобы ей самой захотелось удрать от тебя во все лопатки. Он не думал, что когда-нибудь такое выпадет на долю именно ему, но коль уж так случилось... Тростниковая дудочка вновь коснулась губ пастуха. Вновь полилась тихая мелодия, и вряд ли кто-либо сумел бы понять, что музыкант просто умирает от ужаса. Из темноты пришли слова. Беззвучные, как и прежде, однако слышал их человек вполне отчетливо.

Сны приходят из тьмы, из забытого нами былого.

Сны приходят, когда нам пора глянуть правде в глаза.

Сны приходят из тьмы - и во тьме растворяются снова,

потому что нельзя,

потому что нельзя

во плоти возвратиться назад.

Понимание пришло само. Отложив свирель, он отстегнул пояс с ножом - холодное железо все равно бессильно против тех, кто ждал за чертой защитного круга и не пересекал ее не потому, что полагал сию черту преградой. Развязал тесемку и снял браслет-талисман с девятью стилизованными фигурками небесных покровителей, что незримо опекали его с самого рождения. Задумчиво потянулся с висящему на шее главному оберегу, солнечному кресту. Взвесил бронзовый знак на ладони и также отложил в сторону. Потом пастух вновь взял дудочку и заиграл.

Но былое - не сон, что бесследно исчезнет с рассветом.

Жизнь - лишь тонкая нить между "помню", "не знал" и "забыл".

Перережь эту нить - и меж ними останешься где-то,

позабыв, как ты жил,

позабыв, кем ты был,

потеряв все, что прежде любил.