Смертоносный груз ' Гильдеборг'

Я притянул ее к себе. Мне стало вдруг ее ужасно жалко. В ней соединились два мира, и ни один ее не принимает. Всюду она изгнанница.

- Сейчас не надо, господин, пожалуйста, не надо. Я опоздаю на работу, сказала она просящим голосом. - Я работаю на сталелитейном заводе секретаршей.

Она проворно выскользнула у меня из рук и исчезла в ванной.

Когда она снова торопливо выбежала, на ней было полотняное светло-голубое платье, и она щеткой приводила в порядок волосы. Свежая и очаровательная - никакая она не профессиональная проститутка. Подрабатывает только с иностранцами, если это безопасно. Поэтому и спрашивала вчера, прилетел ли я из Европы. Чтобы держаться на уровне. Она ведь почти достигла жизненного уровня белых женщин.

Я поцеловал ее в щеку.

- Всего хорошего, Гледис, и скорее возвращайся.

- Конечно, милый господин, с радостью буду ждать нашей встречи.

У двери она на мгновение остановилась и, помедлив, обернулась:

- Если захотите пройтись, прошу вас, будьте осторожны. Лучше бы никто вас не увидел, когда будете выходить от меня, а на улице... Я думаю, что лучше бы вам остаться дома - вы не знаете, что такое негритянское поселение, у вас могут быть неприятности. У меня масса книжек, можете дочитать их.

И она исчезла. Я остался один. Вернулся в спальню, лег в постель и снова закрыл глаза.

Кинофильм начался.

Я влетел в гостиную. Гут лежал на мраморном полу с простреленной головой. Руки и ноги раскинуты, череп пробит огромной силой.

Нет!

Я открыл глаза. У меня не должно быть страха перед смертью. Это лишь достижение цели. Все мы к ней идем. Каждый устраивается в этом мире так, словно будет пребывать в нем вовеки, как будто ему действительно принадлежит все вокруг, а потом вдруг какой-то пустяк - и от тебя не остается ничего. Холодное мертвое тело.

Интересно, какой считает себя Гледис - черной или белой? Или есть еще оттенки, которых европеец не понимает? Скорее всего, она ощущает лишь ужас несправедливости и бесправия, вряд ли можно чувствовать, какого цвета у тебя кожа. Разве я осознаю, что я - белый?

Право существует для того, чтобы сильнейшая сторона извлекала из него пользу; если оно не приносит пользу, должно быть создано право иное. Объективно оно не существует. Оно не имеет формы, его невозможно взвесить или положить на стол. Если Гледис хочет добиться своего права, она должна взять его у белых, вырвать его у них. Недостаточно только спать с ними.

С ослепительной ясностью, перед которой я раньше предпочитал закрывать глаза, я осознал, что ошибался, что был не прав. Насколько серьезны доводы, из-за которых я с Августой ушел из дому? Какими они казались мне пустяковыми. Я сделал такую же глупость, как вчера в посольстве, я попался на удочку сразу же, с самого начала. А все остальное - это только результат моей слепоты!

Я поднялся и пошел посмотреть в соседнюю комнату. На стенах - резьба из черного эбенового дерева. Здесь не видно было стремления приспособиться к белым. Наверное, кружева и занавески в спальне были только производственным оборудованием. Туда она водила своих гостей, а здесь жила. Я с интересом рассматривал цветные циновки из жесткой травы и мебель необычной грубой формы. Влияние двух рас, выражение раздвоенности. Что я знал о Гледис? Что я знал о здешней жизни? Собственно - ничего. Я перелистал несколько книг, выставленных на самом видном месте в небольшом книжном шкафу. "History of an African" Оливии Шрайнер, описывающей жизнь и отношения между представителями разных этнических групп, "Kaffir Stories" писателя Скулли, полная конфликтов между представителями различных рас. И те книжки, что рассматривали современные вопросы, с экзотическими именами их авторов, которые меня заинтересовали: Вузамазулу, Мафлеле, Нгвала и другие. Было из чего выбрать, но о чтении я даже не думал. Я только пытался понять эту женщину, жизнь которой не знал и мог лишь пытаться угадать. В чем на нее можно положиться, чего я могу от нее ждать.

У африканских женщин ночь, проведенная совместно, не имеет особого значения. Жизнь здесь течет по естественному руслу, не ведая железобетонных плотин, шлюзов и навигаций. Однажды река разольется, в другой раз высохнет.

Но чем руководствуется Гледис, к какой группе внутренне себя причисляет - это было важно. Насколько я могу ей доверять? Я снова улегся на кровать и уставился в потолок. Вчерашний день в отеле был только видением смерти. Если я хочу, чтобы Гледис мне помогала, правду ей говорить нельзя. Конечно, деньги ей пришлись кстати, но какую цену имею для нее я? Скорее всего, никакой. Заключила договор и хочет от него получить пользу. Договор будет исполняться до тех пор, пока его буду исполнять я.

Я вынул из кармана деньги и пересчитал их. У меня оставалось сто семь рандов. Как долго я могу с ними продержаться? Потом я снова лежал и смотрел в потолок. Голова у меня была совсем пустая. Я ждал, сам не зная чего. Пытался представить себе действия полиции и посольства. Как бы повел себя секретарь посольства, если бы я позвонил ему по телефону? Что бы он мне сказал? Но я сразу же отбросил эти мысли. Надо бы достать газеты, не будет ли в них упоминания о событиях в отеле "Треккер". Официального сообщения, из которого можно было бы о чем-то судить.

Было почти десять. Я встал и оделся. Осмотрю это негритянское поселение, надо убедиться, так ли уж это страшно. Минуту я постоял у двери, прислушался к звукам в доме. Потом бесшумно выскользнул и сбежал вниз. Меня никто не видел.

Я вышел из дому в сияние жгучего дня и наугад направился по улице. Она не была засажена сине-фиолетовыми деревьями якаранда. Лишь ветхие строения казарменного типа. Все магазины были четко обозначены на африкаанс и английском:

- "NIE BLANKES - NON WHITES" ["Не для белых".]

По сточным желобам вдоль тротуара стекали помои, а кучки детей беззаботно в них плескались. Это была Претория иная, не та, которую я видел вчера из машины фрейлейн Виселер. Величественный, обворожительный город куда-то исчез.

Я заметил, что привлекаю внимание. Женщины, которых сейчас на улице было большинство, удивленно оборачивались. Взглядом я поискал по сторонам: не найду ли где-нибудь киоск с газетами. Потом увидел магазинчик с сигаретами и направился к нему. Вла- делец, сидящий на стуле перед дверьми, недружелюбно посмотрел на меня. Я отличался, я был другой. Одеждой и цветом кожи. Когда я хотел войти, он вытянул на дорогу передо мной ногу и подчеркнуто постучал по стеклу, где висела табличка:

"NIE BLANKIES - NON WHITES".

- Белым не продаем, господин, это запрещено, - сказал он насмешливо и повернулся ко мне спиной. Не говоря ни слова, я продолжал идти дальше. Вечером прогуливаться здесь было бы небезопасно. Чем дальше я удалялся от торгового центра поселения, тем беднее становились улицы. Многоэтажные дома исчезли, и вокруг были только обветшалые одноэтажные бараки. Кучи отбросов и грязи. Гледис принадлежала к состоятельному кругу, возможно, к состоятельнейшему, к метисской элите. Она считала себя белой, теперь мне это было ясно. Как, интересно, выглядят негритянские поселения, удаленные от городов?

Я повернулся и поплелся обратно. Мне показалось, что я уже зашел слишком далеко. Около уличных колонок стояли очереди женщин с ведрами. Здесь не знали ни водопровода, ни канализации. Я прибавил шагу и возвращался к благоустроенному центру. Лучше не буду лишний раз показываться.

В одной из соседних улиц я увидел что-то похожее на торговый дом. Может быть, там смогу купить сигареты. Но когда я вошел внутрь и с любопытством осмотрелся, кто-то положил мне руку на плечо.

- Что здесь делаете, господин, не знаете правил?

Я медленно повернулся, и по спине у меня, в спертой духоте магазина, пробежал мороз. За мной стоял цветной полицейский и указывал на большую надпись:

"ТОЛЬКО ДЛЯ ЦВЕТНЫХ!"

Я притворился непонимающим и ответил по-немецки.

- Документы, господин!

Обращение было ясным, прикидываться не имело смысла.

Зачем я сюда лез, было мне это нужно? Я подал ему удостоверение "Анти-Террористической Унии". Мгновение он изучал его, а потом указал на двери.

- Вернитесь в квартал для белых, здесь вам нечего делать!

Не возражая, я вышел. Рубашка на спине взмокла от пота. Лезу прямо в руки полиции. В цветном квартале для белых те же правила, что и для цветных - в квартале для белых. Нечему удивляться, это естественно. И незачем выходить на улицу, случайная проверка может быть опасной. Теперь я уже не плелся, а решительно шагал к главному перекрестку, образующему центр города.

Было предобеденное время, и улицы неожиданно переполнились машинами и людьми. Меня обступила пестрая смесь красок и лиц, запахов и звуков. Неприязненные взгляды. Временами меня кто-то больно толкал. Через всю эту суматоху пролетали переполненные автобусы. Я забрел слишком далеко, здесь не было даже и следов покорной вежливости цветных. Вежливость была обманом. Лицемерие - спасительный щит униженных.

Вдруг завыла сирена, толпа брызнула во все стороны, и на шоссе показалась полицейская машина. Я втиснулся в кучку людей в подъезде какого-то дома. Машина прижалась к противоположному тротуару и остановилась. Из машины выскочили трое полицейских и потащили какую-то женщину. Двое немилосердно колотили ее длинными дубинками, напоминающими ореховые трости. Она упала на землю, но ее тянули дальше по грязному тротуару к дому. Светло-голубое пятно на мостовой.

Сердце у меня остановилось. Это же... ведь это же...

Гледис!

Сирена умолкла. В диких зарослях за мной гнался хищник. Переполненный автобус закрыл на миг полицейскую машину. Я чувствовал на шее горячее дыхание хищника и слышал, как его лапы касаются земли. Нет, я ему не дамся! Я выскочил из подъезда и прыгнул на ступеньку автобуса.

Гледис, схватили Гледис! Как я мог думать, что они не доберутся до нее, что ее не арестуют?

Уис дал показания, он продержался достаточно долго, скорее всего, сдался, когда наступило утро, когда его порядочно исколотили, когда ему пригрозили бог знает чем. Затем он вспомнил о бедной Гледис, и они были у нее дома, а потом поехали за ней прямо на завод. Где ты была вчера, где тот, второй...

Я висел в воздухе, судорожно вцепившись в латунную ручку. Я не знал, куда еду, я только чувствовал дыхание хищника и удары его лап.

ТОЛЬКО ДЛЯ ЦВЕТНЫХ!

Люди, висящие на подножке, поняли, что я не цветной, что не отношусь к ним. Медленно и упорно они начали меня выталкивать. Мы были уже далеко за перекрестком, и вокруг - только убогие низкие домики, хибарки из досок и жести. Меня не отважились сбросить или оторвать руку от ручки, однако давление их тел было направлено не внутрь, а наружу. У меня все улетучилось из головы. Я должен удержаться. Когда же будет остановка, когда уж, наконец, будет остановка...

В окне автобуса я заметил табличку: "ИСКОР". Автобус направлялся к сталелитейному заводу. Сколько еще это может продлиться? Свободной рукой я в отчаянии обхватил вокруг пояса мужчину, стоящего передо мной. Если я упаду, то и он упадет тоже! Скрытый поединок ненависти продолжался. Раньше существовал только белый расизм, но в наше время расизмом заражены и черные и цветные. Ненависть вызывает ответную ненависть.

Мы давно уже выехали из поселения. Лицо мне жгло ослепляющее солнце. Я почувствовал, что руку начинает сводить судорогой, что уже не удержусь. Может, решиться соскочить? Однако скорость была слишком велика, и инстинкт самосохранения был сильнее судороги. Я продолжал висеть дальше на переполненной подножке до тех пор, пока автобус не снизил скорость перед въездом на широкую асфальтированную автомагистраль, ведущую прямо к сталелитейным заводам. Тут я соскочил. Негры довольно захохотали. Автобус снова набрал скорость и исчез вдали.

Я растерянно шагал по краю шоссе, сам не зная куда. Схватили Гледис, ехали за мной. Я вытер разгоряченный лоб. Солнце било в висок. Я должен уйти как можно дальше отсюда, теперь меня, вероятно, ждут, перевернули всю квартиру вверх ногами. По законам полицейской логики, я должен вернуться. Вышел только на прогулку. Но на сколько хватит у них терпения, сколько пройдет времени, прежде чем они поймут, что я не вернусь?

Я шел вдоль бетонного забора, за которым тянулись корпуса сталелитейных заводов и батареи градирен. Потом вдалеке я заметил автовокзал с колоннами автобусов, ожидающих окончания смены.

ТОЛЬКО ДЛЯ ЕВРОПЕЙЦЕВ!

За перегородкой из алюминиевых прутьев стояли белые могучие машины с широкими окнами и удобными сиденьями. Никаких старых, давно отслуживших драндулетов. Один автобус только что тронулся с места. Я побежал и замахал рукой. Шофер заметил меня и остановился.

- В Преторию, господин? - спросил он с услужливой улыбкой.

- В Преторию, - и я подал ему двухрандовую банкноту.

Мне оставался только один путь, другого выхода не было. Я должен попасть на вокзал раньше, чем раскачается полицейский аппарат, прежде, чем начнут прочесывать город. Вернуться к Тони, обратно в Порт-Элизабет. Это последняя надежда.

ГЛАВА V

Кондиционеры работали безупречно. Вошел черный проводник в зеленом пиджачке, накрыл столик и поставил передо мной холодное пиво. Потом тихо закрыл двери. Монотонный стук колес. За окном африканская ночь. Чужая земля, о которой я ничего не знаю.

Гут сидел напротив меня и дремал. Его лицо в сумерках расплывалось. У него был продавлен череп и выпучены глаза. Так, значит, мы не убежали, ни от чего не убежали. Только без- рассудно метались по замкнутому кругу. Когда два куска урана соединятся и образуется критическая масса, то уже никто не убежит. Взрыв заразит местность на протяжении нескольких сот километров. Здесь все было заражено прежде, чем дело дошло до взрыва. Гут был одной из первых жертв. Я еще дышал, еще пил пиво. Отупевший и подавленный.

Детекторы Гейгера - Мюллера молчали. Экспресс уносил меня от смертельной волны. Светло-голубое пятно лежало на тротуаре, а те, вокруг, колотили дубинками. Это были не белые полицейские, а цветные, такие же, как и она.

Я оставил там Гледис. Еще никогда мне не было так стыдно. Теперь из-за меня ее осудят на каторжные работы. Она заслонила меня своим телом. А я бросил ее в такой момент, думал только о себе, плевал на нее!

"Ты всегда был идиотом! - сказал Гут недовольно из темноты. Как бы ты смог ей помочь? Будь доволен, что остался цел и невредим. Но только не будь самоуспокоенным. Она все им выложила, у них есть твое подробное описание".

С трудом я пришел в себя. Сиденье было пустым, Гут куда-то исчез. Вышел на полдороге. Я был в купе один. Только не спать, я должен выдержать, только не поддаться сновидениям. Меня начало охватывать чувство безвыходности положения. Гут, будучи моряком, объехал весь свет. Всюду он хоть немного ориентировался и во всем мог разобраться. Против него я был младенцем. Этот мир для меня был чужим, я не знал его законов и не мог с ними свыкнуться. Он обманул меня. Он не был таким, каким я его желал видеть, каким я его хотел ощущать. Все сильнее я осознавал, что не имею к нему никакого отношения. Ошибку я сделал не сегодня или вчера, это была уже простая сумма ошибок. Та, самая главная, ошибка произошла тогда, когда я сказал Августе - да. Когда-то, ужасно давно, может быть, целый век назад. Но только теперь я начинал действительно понимать и видеть взаимосвязи. Поздно! Выбросил я свою жизнь и тщетно хочу вернуть ее обратно. Я с досадой потянулся. Вечная карусель, не буду об этом думать! За окном была жаркая темная ночь. Что будет завтра? Я не мог представить. Человек - это соринка, пыль, не имеющая понятия, куда его в следующее мгновение занесет космический ветер, и не способная понять свою беспомощность, поверить в нее. Я тоже тороплюсь по намеченному пути, но не знаю, кто и почему его определил, и никогда это не узнаю. "Гильдеборг", купе, в котором я сижу, мертвый Гут и светло-голубое пятно на тротуаре - все это лишь вехи на пути, приметы нашего абсурдного мира, так же, как и я сам.

Что я могу сделать в этой ситуации? Вероятно, ничего, предоставить экспрессу южноафриканской железной дороги уносить меня дальше и на все наплевать. "Только для европейцев!" Счастье, что я не черный.

Сутки спустя, поздно вечером, я сел в такси с белым шофером. Но я знал, что он не белый, что это обман. Здесь нет белых шоферов такси. Я назвал адрес и приготовился к дальнейшим ударам судьбы. Как встретит Тони блудного сына? Меня обдало влажным дыханием океана, мы мчались вдоль побережья к пригороду. Никто нас не остановил, нигде не было полицейского патруля. Может быть, я вижу все в черном свете? Трусливый европеец! Заплатив, я прошел через железные ворота. Фред как раз поливал тщательно подстриженный газон. Он вытара- щил на меня глаза, а поток воды бил прямо в цветочную клумбу.

- Где вы болтались, парни?! - заорал он бешено. - Вечером прилетит самолет, я должен позвонить Тони!

Он бросил шланг и полетел в бунгало. Я глубоко вздохнул. Все прошло; вечером прилетит самолет, и я исчезну из этой проклятой страны. - Все равно куда. Хоть немного пожить как нормальный человек, пусть в униформе, пусть в корпусе Макса Гофмана. Я не должен бояться.

Примерно через пятнадцать минут примчался "ситроен" Тони Шефера.

- Вы свиньи, вы проклятые свиньи! - орал он из машины. Открыл дверцу и выскочил. - Где вы так долго шлялись...

Ударом кулака он свалил меня на каменный пол террасы и начал пинать ногами. Меня охватило бешенство, яростное, неудержимое, во мне пробудились все ужасы, которые я пережил. Я бился за жизнь. Я безжалостно схватил Тони за ногу, скрутил ее и рванул. Он упал да спину и головой ударился о камень. Я размахнулся кулаком...

- Довольно! - заорал Фред. - Или я прихлопну тебя! - И в руке у него блеснул пистолет. - Вечером прилетит самолет!

- Куда ты дел Сейдла, прохвост? Где остался тот, второй? - застонал Тони и тяжело стал подниматься. - Болваны, я уже о дезертирстве сообщил в полицию, что теперь с этим делать?

Я вытер разбитое лицо и уселся в плетеное кресло.

- Сейдл не придет, - сказал я. - Несчастный случай, его уже закопали.

Ярость улетучилась. Они неподвижно смотрели на меня. Я сунул руку в карман и подал им удостоверение.

- А деньги? - выдохнул Фред.

- Остались с ним, можете вычесть их у меня из первой зарплаты.

Тони доковылял к другому креслу и вытер носовым платком разбитый рот.

- Я это знал, мне сразу же пришло в голову, что вы приехали кого-то прикончить. Но я думал, что вы это уже сделали, что уже бежите... - и он тупо посмотрел на меня. - Ужин, Фред, - сказал он, наконец, усталым голосом. - У нас еще есть час времени.

Солнце стояло над горизонтом. В бесконечной дали переливался карминово-пылающий океан. Конец света! В тот момент, когда я покину побережье, для меня настанет конец све- та. Никогда я не вернусь домой. Здесь - дорога, по которой я приплыл, отсюда я и должен возвращаться обратно. Палитра красок потускнела. Меня охватила ужасная тоска; исчезну в глубинах континента, и никто не узнает, как я кончил. Никому это неважно, мое существование перестало иметь смысл, меня уже нет. Как бы я сейчас хотел идти по Либеньскому мосту и смотреть на мутную Влтаву!

Фред накрывал на стол. Холодная закуска из сыра и консервированной ветчины. Все, что было в доме. На скорую руку. Потом он принес бутылку южноафриканского виски, и, не говоря ни слова, мы начали напиваться. Возможно, они хотели придать мне храбрости, вероятно, знали, как я расстроен. Мы выпили бутылку еще раньше, чем закончился ужин, но настроение не улучшилось. Нам не о чем было говорить. Виски было плохое.

Потом Фред проводил нас к машине, Тони сел за руль,

- Ладно, всего хорошего, - сказал Фред и подал свою единственную руку. - Там лучше, чем в каталажке.

У меня было такое чувство, будто я покидаю родной дом и уже никогда сюда не вернусь. Море, по которому я приплыл, растаяло. И Гут не сел со мной в машину. Он покинул меня окончательно. Я остался один.

В половине восьмого вечера на самой отдаленной посадочной полосе порт-элизабетского аэродрома приземлился транспортный "Висконт" без опознавательных знаков. Тони подвез меня в машине с погашенными фарами к самому его фюзеляжу. Из самолета спустили металлическую лесенку. Тони подал кому-то вверх мои документы и с облегчением сказал:

- Присмотрите за ним, это еще тот бандит.

Беспомощно я смотрел на незнакомый небосвод, на котором сверкали большие чужие звезды. Бежать! Но бежать было некуда. Вместо этого я полез по лесенке вверх.

На полу между ящиков и объемистых бесформенных мешков развалилось несколько парней, которые при свете матового плафона на потолке без интереса рассматривали меня. Потом двери захлопнулись, свет погас, и "Висконт" двинулся на старт.

- Давай, парни, давай! - горланил без устали из открытого бронетранспортера сержант Маретти, - Не халтурьте, поднажмите!

Задыхаясь, мы неслись в высокой траве и стреляли короткими частыми очередями. Где-то справа сопели Кюллов, Джоел и Вердинг, слева - Пальмер с Тенсером. Но я никого не видел. Трава саванны была высотой не менее двух метров, и только Маретти, стоящий у пулемета на транспортере, возвышался перед нами, как маяк.

- Вперед, вперед! Вы должны успевать за машиной, иначе вас укокошат!

В глазах у меня рябило, солнце хлестало по спине, и изо всех пор лил пот. Нестерпимая жара саванны накаляла автомат, как утюг. Я продирался через травянистые джунгли, облепленный мухами и насекомыми. Они чуяли пот и кровь и тучами стлались за нами. Холмистое плоскогорье трескалось от жары. Вдалеке колебалась и трепетала в мареве вершина Иньянгани. Прочесывание саванны. Уже три недели мы ежедневно тренировались. На ходу спрыгнуть с транспортера и развернуться в цепь. Стрелять очередями веером, не целясь. Без устали бежать и гнать "неприятеля". С утра до вечера, целый день и снова до упаду.

Я был размолот, помят и ободран. На мне не осталось, живого места, но, несмотря на это, я пробирался через траву и густые заросли. Маретти орал, горланил и подгонял нас бешеными очередями из пулемета. Я не мог о чем-то думать. Не мог ничего соображать. Наконец, когда транспортер остановился в тени акаций или брахистеций, мы упали на растрескавшуюся землю и лежали как убитые.

- "Противник" прострелил бак с питьевой водой, - хохотал Маретти, до вечера вы должны выдержать, так что пить будете на базе.

Каждый второй день "противник простреливал" бак с питьевой водой. Мы сходили с ума от жажды. Все те новички, которых сборный самолет высыпал среди ночи на аэродроме в Умтали. Немцы, англичане, французы, швед Кейт Пальмер. У него была та- кая же белая, обесцвеченная кожа, как у меня, и теперь мы оба обгорели одинаково. Клочки кожи висели у нас на лице и руках. Мы не решались даже на минуту снять рубашки.

- Давай, парни, давай! - орал снова сержант. - Конец отдыха! Кто выбьется из темпа - тот списан, я ничего не хочу слышать! Закройте рты, тренировка считается боевой акцией, получите доплату. Все в машину! Атака на "противника" в густых зарослях!

Мы двинулись. Стальная обшивка транспортера была как раскаленная печь, тени деревьев исчезли, саванна выдыхала, душный, пряный аромат,

- Давай, парни, давай!