Помоги проекту - поделись книгой:
– Сушу, а то, может, отсырели патроны.
Только после этого я медленно приподнялся и сел.
– Могли и отсыреть,– согласился Третий.
Растерян: не с этими мыслями спешил ко мне, это заметно. Ну-ну, говори!
– Мари-а беременна. Кажется.
Теперь уже интересно было бы на свое лицо посмотреть: к этому известию я был готов менее всего. А потому спросил по-глупому:
– Кто вам сказал?
– Все признаки.
– Представляю, как она рада!
- Очень! Хотя, если честно, не поймешь. Вы же Ее знаете. Никогда не угадаешь.
– Пришли звать в крестные отцы?
– Поделиться новостью. Как-никак.
Да нет, его ослепительная улыбка не детская, а дебильная, это точно!
– Что ж, при нашем дефиците на кадры можно и родного отца в крестные. Надеюсь, вы догадываетесь, что ребенок мой?
– Уверенность – уже полдела! – Он улыбается.
– Для вас это новость? Да что тут: Она мне все сказала.
Оружие вот оно – к барьеру, господа!
Он уже не улыбается. Но молчит. Поэтому продолжаю я:
– Океан все-таки защищает от радиации получше, чем открытый Космос.
– Она это! тебе! (впервые на «ты» заговорил) сказала?
– Ты же знаешь Ее,– я вернул ему «ты»,– скажет, не утаит, даже во вред себе.
– Да, все верно. Как и то верно, что вы будто специально посадили меня прямо на реактор. В этом летающем гробу.
– Я никого не сажал.
– Все равно – вы, белые. Ненавижу! Вам и это надо было отнять у нас. Всегда, давно ревновали. И были основания, ха, были!
– Были, да сплыли.
– Больше всего боялись догадаться, вспомнить, что первыми были вовсе не вы. Вам бы все должников-банкротов делать. Свои бы почаще вспоминали долги.
– Вы про какие там первые-непервые?
– А вы спросите у своих ученых: где объявился первый человек? И кто? в Африке. Черные – вот так. Женщина это всегда чувствовала. А вас бесило.
Это мы умеем лучше всего: всегда и во всем усматривать свою правоту.
И потому что – американец.
И что – черный американец. (А был бы белый, именно это зачел бы в свою пользу.) Вот и за африканскую радиацию-мутацию счет предъявил. От которой – ученых под конец осенило! – был, пошел первочеловек. Гомо прямоходящий, гомо умелый и прочее...
Вот и это знание нам пригодилось. Кому только оно останется – все наследство человека разумного?
– Я и говорю... – Он как-то по-другому покосился на пистолет, взглядом заинтересованным и примеривающимся.– Долго пришлось нырять?
– Времени свободного у меня много. Искал и второй, может быть, еще найдется.
– Да, два удобнее. Если вы подумали про дуэль.
Слово «дуэль» предполагает «вы» – так-то действительно лучше. Но хорошо, что слово «дуэль» произнес не я. И все-таки ему не пришло на ум, что хочу его подстрелить по-гангстерски. И на том спасибо!
– Сколько осталось патронов?
– Шесть.
– Что ж, можно и одним обойтись,– то ли про пистолет, то ли про патрон.– Так говорите, младенец ваш? Только вот Мари-а – моя.
А я, нет, не я, а кто-то во мне весело продолжил его слова: «...сказал плотник Иосиф Богу-Духу и... потянулся к пистолету»,– я чуть не захохотал нервно, дико, когда увидел, что Третий как раз это и проделал: протянул руку небрежно, подчеркнуто неторопливо, как бы испытывая меня.
Я не пошевелился. А он заглянул в дуло, громко дунул, взял патроны и загнал обойму в рукоятку. Щелчок прозвучал угрожающе.
– Вот только Мари-а...
Меня охватила странная апатия. Я не пошевелился бы, когда б он действительно направил на меня пистолет: никакого желания помешать ходу событий, куда бы они ни повернули. Меня Она не простила бы. А его? Не Она, любовь простит. Как бы он ни поступил. Те более что версию сочинит уцелевший. Сочинит, конечно, не во вред себе.
– Диво, право, диво! – Он так любовно взвешивает вновь обретенный пистолет.– Выстрел – и полчеловечества как не бывало. Такого сверхоружия и у наших генералов не имелось. Я, само собой разумеется, не в счет, я-то неперспективный, а вы у нас – гарант будущего. Вы и есть полчеловечества существующего и будущего. Но наш опыт другому учил: будущее за тем, у кого в руках вот такая штучка.
– От нее детей не бывает.
– Ха-ха-ха! Нет, вы мне нравитесь. Всегда любил смелых парней. И остроумных. Остроумных особенно.
Как из него, однако, попер американец: улыбочка из фильма про этаких парней из-за океана, которые всех могут купить, всех поставить на место. А радикальные его фразочки и хохот в адрес собственного начальства, порядков – тоже американское выпендривание: вот мы как можем, вот мы какие! Президент у меня в кармане! Если даже там ни цента! Не в том, что кто-то белый, а кто-то цветной, дело, а в этой американской развязности, всем указке, тайном и явном чувстве превосходства над всем миром!..
Помолчал, а потом спросил как бы о мелочи малозначащей:
– Вы на самом деле уверены?.. Ну, насчет ребенка...
– Важнее другое: что уверены в этом вы сами. И действительно, не о ребенке, а о детях разговор. Да, да, о будущем, как вы изволите иронизировать. Арифметика тут элементарная, вас с Марией – лишь двое. И – обрыв нити. Мы с Нею – бесконечны
– Ну, голова закружится! На вашем месте я посчитал бы и честную дуэль преступлением перед человечеством. Посадил бы себя вон туда, на скалу, а других заставил петь гимны моему прогрессивному фаллосу.
Подбросил пистолет на руке, тяжелый, заряженный, и глаза его тоже что-то взвешивали. По-ковбойски повертел пистолет и положил на камень.
– Поскольку победа всегда за прогрессом, для вас поединок не опасен. Всего лишь небольшая подзарядка для нервов. Но Мари-а все-таки моя, а свое я никогда без борьбы не уступал.
Он подхватил с земли камешек, занес руки за спину, снова их вытянул перед собой.
– Стреляет, в которой камешек.
Я все-таки не выдержал и спросил:
– Вы действительно их не видите?– Показал на бурно разросшиеся, прущие изо всех расщелин желтые цветы.
Он презрительно усмехнулся:
– А вы все про это? И она их не видит. Сама сказала почему.
– Почему же?
– Ее тошнило с вами. Уж извините за прямоту. И будет всегда тошнить. Такой прогресс вас устроит?
– Эта! – Я мазнул пальцами по его правой руке.
Он не разжимает.
– Да, мы не условились, где кто стоит.
– Отсюда туда,– я показал на край обрыва,– легче будет объяснить случайным падением.
Он раскрыл ладонь – пустую.
– Извините, сэр! – Он снова взял оружие, повертел.– Извините, но я стреляю хорошо.
Ну вот и все! Поздно теперь жалеть-прикидывать, имел или не имел права подставляться. Так глупо подставить все, все под пулю этого самодовольного американца! Не имел, конечно, права, не имеешь. Но ведь по-другому тоже не мог. Значит, мы такие? Если Великий Драматург хотел еще раз в этом убедиться, искал лишнее подтверждение – вот оно! Одним аргументом больше, одним меньше – какая разница! Что уж было так стараться закручивать сюжет?
Со скалы, куда я взобрался, чтобы американцу лучше было целиться, легче сшибить меня наповал, хорошо вижу одинокую фигурку на берегу. Все в том же голубом. Значит, и Она меня видит, может видеть. Как смешно (теперь это вспоминать смешно)! Она вывешивала словно бы ооновский флаг на шалаше – не помог. Ничто уже нам таким не могло помочь. А другими стать, научиться быть – времени не хватило. На все хватало, хватило и времени и ума: на небо взобраться, обползать дно океанов, в материю ввинтиться до самого сердечника. А вот на себя оглянуться, собой всерьез заняться, привести к общему знаменателю знание о внешнем мире и о внутреннем (человеческом), и даже не в знании дело, а в готовности, в настоящем желании быть такими, а не этакими – это все на дальше откладывали. И дооткладывались!
Когда-то радиация (да-да, африканская!) нас на человеческие ноги поставила, она же подобрала футляр под стать прекрасному мозгу, а какие пальцы!.. И все ради чего? Чтобы смогли докопаться, добраться до истока, вытащить «послед», зарытый матушкой природой поглубже? Чтобы под конец собственным истоком отравились?..
О чем Она думает сейчас, видя, что я торчу на этой скале? Привыкла меня здесь видеть, соглядатая. О нем, конечно, думает, беспокоится, никак не может понять, куда он девался, если я вот здесь стою один. Не знает, что он снизу целится в меня. Стойка действительно профессионала-спортсмена, такие не промахиваются.
Как бы почувствовав что-то, быстро-быстро направилась в нашу сторону. Идет сюда, уже бежит! Волосы мешают. Она их, как ребенка, обхватила и на бегу держит перед собой.
Я хочу крикнуть человеку, который в меня целится: Она ищет нас! Нас, нас ищут!
Но почему-то не могу. Мне стыдно, боюсь, что голос выдаст страх. Вот так уже было однажды: тонул в озере (судорогой свело, сковало обе ноги), а позвать людей стыдился, боялся услышать свой испуганный голос. Люди в лодке сами что-то заподозрили, увидели по моему лицу, что дела плохи, и подплыли...
Я его не услышал, свой голос, а услышал откуда-то: «Поздно!» А может, это во мне?
Да нет же, нет! Почему поздно? Вот и Она – бежит сюда и тоже что-то кричит, умоляюще вскинула руки, отпустив на волю волосы, они разметались по ветру. Но ни Ее голоса, ни моего, а снова безжалостное, неотменимое: «Я взвесил на весах, последний раз вас взвесил!..»
14
Убойтесь меча, ибо меч есть отмститель неправды, и знайте, что есть суд.
15
Не давай же воли своей руке, дабы не все люди погибли; пощади, дабы не все они исчезли с лица земли. Вместо потопа пусть бы лучше пришел лев и сократил род людской! Вместо потопа пусть бы лучше пришел голод и опустошил землю! Вместо потопа пусть бы лучше пришла богиня-чума и поразила человечество!
Я увидел человека. Высоко поднимая голову над цветами (точно тонущий, захлебывающийся пловец), он добирается, гребется, ползет снизу ко мне – на скалы.
А что же было со мной, с нами вот здесь недавно: пистолет лежит на камне и чуть в сторонке сушится обойма?.. Значит, не было, не произошло – какое счастье! Как могло такое примерещиться, присниться, привидеться? И как все логично происходило, все разговоры... Но кто и с чем бежит, ползет сюда? Он не ползет, он тащит свое тело, черты лица искажены как от боли, и нога неестественно волочится, вывернута. На лице кровь.
Я бросился навстречу, сам рискуя разбиться.
– Что, что с Нею? Говори! Говори!
Рот его разодран в крике, но до меня доносится лишь хрип. Наконец разобрал:
– Она... купаться...
Снова хрип, бульканье в горле.
– Что? Что? Говори же!
– Там радиация... бешеная...
Залп – так он был? Не все сон, что-то все-таки было, произошло? «Первая... Вторая... Пошли...»! Дуэль – была?..
Я не дослушал и побежал вниз, где рыжим пятном темнеет шалаш. Там никого не видно, но это там, там! Не я о скалы, о камни – они бьются о меня, бросаются на меня. На миг, зайдясь от боли в разбитом колене, присел и увидел странное, движущееся со стороны моря копье, летящее не острием вперед, а боком. Сразу и легко понял, что это птицы, но выстроившиеся в вертикальный строй строго одна над другой. И также сразу понял, что птицы, ощущая лишь ими улавливаемый ветер радиации, отыскивают между смертельными потоками щель, пытаются сквозь нее протиснуться, выбраться.
Я скатывался вниз, к морю, так, точно боялся добежать туда живым. Спасали и, может быть, спасли меня только пружинящие маты из цветов, проклятых, ненавистных. Упруго принимали на себя мое изодранное, избитое тело, обласкивая спасительным холодком. Как бы прося прощения за все – за что за все?..
А вот и пляж, берег моря, где столько следов было прежде: наших с Нею, потом его и Ее,– теперь здесь одна лишь засохшая пена. Любила, усевшись на песке, рисовать пальцем маленькие следочки...
Поделиться книгой: