Легкий кораблик — капустный листок

— Ага! — поддержал Борька. И вдруг так засуетился, как будто к нему подключили сотню-другую источников энергии. Петя бросился за спичками.

— Принес? — высунулся из кабины командир. — Зажигай! Если, конечно, не хочешь… Да не дрейфь ты! У меня батя — общественный пожарник!

Петя поджег газету. Завороженно они смотрели на огонь.

Тут застонала входная дверь и вошел в квартиру…

Петя в панике бросился к двери и закричал:

— Папа, это не я, честное-пречестное, это все Борька!

Задыхаясь от дыма, папа сорвал с вешалки пальто и накинул его на кровать. Огонь заметался в ловушке и погас. Папа опустился на диван, а из-под стола вылез командир.

— Пожар потушили лунные жители! — сказал испуганный командир.

— Да ты что — безголовый?! — заорал на Борьку папа.

— А вы насчет моей головы не знаете! — обиделся Борька. — Я как лучше хотел — вашего сына учил на космонавта, а вы… Теперь пусть Петька сам учится, раз так!

Папа хмыкнул. А Борька обрадовался.

— Я так и знал про вас! — сказал Борька. — Вы почти что как я, только умнее немного!

— Иди-ка, ты, братец, отсюда, и больше чтоб духу твоего не было.

Петя не выдержал:

— Папа! Он мой гость! Он мой личный гость, а ты…

— Да, я гость! — утвердил себя в этом звании Борька. — Со мной так нельзя обращаться!

— Личный пожарный гость! — возмутился папа. — Безобразие! — Он прислушался. В квартиру входила мама. Лицо у папы стало испуганным, и он втолкнул Борьку в ванную.

— Сиди тихо, как мышь, — прошептал он и погасил в ванной свет. — Петруша тебя выпустит.

— Почему дымно, что случилось? — в удивлении воскликнула мама, легкая и веселая, как голубой шарик. — Где Петя?

Бледный Петя подошел к ним, но папа загородил его плечом, подмигнул ему и потащил маму на кухню.

— Ты куда меня толкаешь? — возмутилась мама.

На кухне царил разгром. Папа охнул, а мама уронила коробку с чайником. Папа бросился поднимать коробку.

— Вот это да! — сказал папа, извлекая помятый чайник. — Правда, бок у него вдавился, а так — форменный красавец. Прямо — самовар!

Мама молчала.

— Да брось ты по пустякам волноваться! — сказал папа и врубил водопровод.

В этот момент дверь ванной тихо отворилась, и в коридор выполз Борька.

— Петрушка! Выпусти меня! — зашептал личный пожарный гость. — Я больше не буду!

Петя, все это время безвольно стоявший в коридоре, как выключенный, включился и открыл Борьке дверь. Он выпускал его на волю с огромной тайной радостью, что навсегда избавился от него. Он так устал от Борьки, как будто весь день носил его на спине.

Борька, счастливо вздохнув, нырнул на лестничную площадку и оттуда закричал:

— Трус ты! А я-то уши развесил! Барахло несчастное! Тоже мне — художники, книжки! Они тебя учили товарища выдавать?! Только покажись во дворе — я тебе банок наставлю!

И личный пожарный гость скатился по перилам вниз.

Полина Васильевна увидела Борьку, бегущего по двору в носках.

— Вот он! — закричала она, высовываясь из окна. — Держи его! Держи!

Борька от ее крика наддал скорость.

Утро вечера мудренее

Наутро отходчивый Борька закричал на весь двор:

— Петрушка-а-а-а-а-а!

Петя высунулся и радостно уставился на Борьку.

— Гулять иди!

— А можно? — не поверил Петя.

— Давай! Погорячился я!

Петя нырнул назад. Неприступная мама стояла на кухне.

— Мама, — робко сказал Петя. — Можно мне погулять?

— Ничего не знаю. Меня у вас нету. Делайте с отцом что хотите.

— Мам! Не надо так, — сказал Петя и прижался щекой к маминой руке. — Давай по-хорошему.

— Уж я с вами по-хорошему — дальше некуда! А вы… Я у вас, как домработница.

— Мама, ты возвращайся на работу! Я болеть больше не буду — вот увидишь. И помогать тебе буду. Мыть пол, например, и натирать. Я сильный. Ведь, когда мы с Борькой дрались, никто не победил, поровну!

При упоминании о Борьке мама сморщилась.

— Ладно, погуляй. Только с этим хулиганом чтобы я тебя не видела!

Петина радость померкла. Он вышел во двор. Борька сидел на скамейке.

— Ну, как домашние успехи? — закричал он Пете.

— Весь вечер ругались. Никогда у нас такого не было! — закричал ему Петя в ответ.

— Ишь ты! — присвистнул удовлетворенно Борька. — А дружинников не вызывал?

— Да что ты!

— А ничего! Я один раз вызвал, когда мои ругались! Не могли разобраться, как меня воспитывать, и все меня уродом обзывали. Ну, пока они решали, я — в штаб ДНД. Кричу: «Поубивают они сейчас друг друга, спасите!» Ну, дружинники к нам, стало быть. Во смеху-то!

— Неужели смеялись? — не поверил Петя.

— При чем тут смеялись! Чего уж тут смешного, когда пришлось стоя спать!

— Кому?

— Кому-кому, закомукал! Мне — кому же еще!

— Заливаешь! — уверенно сказал Петя.

— Это я-то? Докажи!

Доказательств не было. Они помолчали.

— Чтой-то делать ничего не хочется, — потягиваясь, сказал Борька. — Объелся я у тебя на всю жизнь. Уж накормил ты меня на славу. Никто так со мной не поступал. А ты, Петрушка, не жадный! Хорошо!

Петя покраснел, вспомнив, как испугался вчера.

— Извини меня, Борь!

— Ты это о чем? — притворился Борька.

— Ну, как я…

— Ерунда! Думаешь, я лучше?

На этот счет у Пети не было никаких сомнений.

— Я, может быть, хуже! — сказал сам себе Борька и лег на скамейку, согретую солнцем. Он вытянул ноги и на мгновение застыл так, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, кроме солнечного тепла. — Я, брат ты мой, тебе не Сашка! — продолжал он, возвращаясь оттуда, где он ничего не думал. — Сашка — это да! Он скоро приедет — и сам увидишь!

Петя был наверху блаженства: оказывается, Борька на него не обиделся.

— Хочешь, в шахматы будем играть? — предложил он.

— Не умею! — сказал Борька.

— Научу! Я с папой без форы играю!

— Не получится! — сказал Борька, задирая кверху ноги. — Я мешком как треснутый!

Но Петя не оступал.

— Я терпеливый! Я одну собаку выучил до десяти считать, чем ты хуже?

— И вправду — чем я хуже? — удивленно спросил Борька, опуская ноги на землю. — А какой она породы была?

— Королевский пудель.

— Ну, ей везет! А я — дворняжка!

Борька встал на четвереньки, залаял и побежал по двору.

Петя помчался за шахматами. Принес шахматы и сандалии.

— Вот они, голубчики! — обрадовался Борька, разглядывая свои старые, развалившиеся сандалии. — А я-то вас уже похоронил, бабушке сказал, что меня ограбили.

— Мы, что ли?! — ужаснулся Петя.

— Не-ет! Я такое придумал, что бабушка весь вечер крестилась и про них забыла. Теперь их домой — нельзя! Ну-ка, летите, милые!

И Борькины сандалии полетели в помойку…

Возвращение Сына Города

Саша вернулся в Ленинград. Летние каникулы он провел у бабушки под Псковом. Он любил возвращаться в город в конце лета. Это было самым любимым его занятием — возвращаться откуда-нибудь домой.

Другим самым любимым его занятием было уезжать из дома в июне месяце, и, уезжая, он не хотел возвращаться. Но лето такое длинное. За лето он успевал забыть и школу, и школьных друзей, и асфальтовый город. Летом он начинал любить бабушкину деревню, деревенских ребят, косцов, речку, лес, — словом, все, что называлось бабушкиной деревней.

Но стоило солнцу перекатиться из июля в август, стоило тем же самым утрам начинаться обильными росами, как Сашу охватывало беспокойство, и он ловил себя на мысли, что с ним обязательно должно что-то случиться.

Просыпаясь по утрам, он не сразу вскакивал, как в середине лета, а некоторое время лежал с закрытыми глазами, представляя себе, что же с ним должно случиться. И каждое августовское утро ему виделось, как он вернется в свой город, на свою улицу, повстречается со своими друзьями, и что будет потом. От этого начинало стучать в висках, сердце колотилось, и, не в силах с собой справиться, он просыпался окончательно, прыгал с кровати и босиком мчался по деревне. Вслед ему мычали коровы, кричали воинственно краснолапые гуси. Испуганно взвивались белоснежные куры, бежали за ним собаки, а он несся стрелой к речке и прыгал вниз головой с обрыва.

Вода принимала его в холодные свои глубины, холодила его тело и голову, и он долго плыл по реке, и веером стояли над ним брызги, расцвеченные низким утренним солнцем.

Потом, шатаясь, он выбирался на берег и медленно шел по деревне в окружении деревенских собак. И снова мычали коровы, кричали воинственно гуси, и куры вспархивали у самого его лица. А на пороге дома ждала его бабушка, маленькая старушка, в большом новом сарафане и белом, в горошек, платке…

И вот он вернулся и как будто не узнавал родного города, а город его. Саша шел с мамой по улице и подпрыгивал, а на голове его подпрыгивала летняя белая кепочка.

За лето Саша изменился, вытянулся, и мама не узнавала сына. От счастья и гордости у нее кружилась голова и немного голова кружилась от дальней дороги и тяжелого чемодана.

— Не прыгай! — сказала мама. — Чемодан тоже прыгает, а я — с ним!

Саша посмотрел на маму и удивился, что его мама одна несет такой тяжелый чемодан. Он ухватился за ручку. И мама улыбнулась, узнавая в сыне помощника.

Потом они ехали на троллейбусе, и Саше хотелось кричать от того, что он видел за окном. А видел он Невский проспект и реку Фонтанку, Дворец пионеров и знаменитых коней. Он так радовался, что пассажиры сразу догадывались, что в город вернулся Сын Города и никто другой.

Как только они подошли к дому, Саша не выдержал:

— Мама! Я на минутку к Борьке…