Загадка невидимого гостя

Он умолк. В классе повисла напряженная пауза. Обычно уверенная в себе Ольга Борисовна, которая и характером, и стилем одежды, и манерой вести себя напоминала больше не учительницу, а секретаршу из какой-нибудь процветающей фирмы, сейчас растерянно взирала на известного поэта и прозаика.

— Вам интересно, куда вас привели? — с ангельским видом переспросила Варвара. — Знаете ли, если не ошибаюсь, по-моему, это школа.

— Панова, перестань, — кинула на неё умоляющий взгляд классная руководительница.

— А разве я ошибаюсь? — разыграла искреннее изумление Варя.

Ольга Борисовна собиралась что-то ответить, но тут Гриппов воскликнул:

— Конечно же, школа! Я — в школе! Но чем эта школа вскармливает своих птенцов? Вам жить в двадцать первом веке! А на стенах что?

Указующий перст знаменитого поэта и прозаика остановился на портрете Ивана Сергеевича Тургенева. И Владимир Дионисович Гриппов вынес обвинительный приговор:

— Сплошной девятнадцатый век! И при этом мы ещё что-то ожидаем от молодежи!

— Почему сплошной девятнадцатый? — вдруг вмешался Герасим Каменев по прозвищу Каменное Муму.

— Вам виднее, — откликнулся Владимир Дионисович.

— Не нам виднее, а вам не видно, — продолжал Герасим. — Это, например, что, тоже девятнадцатый век?

И, поднявшись на ноги, тощий длинный Муму указал на портрет Булгакова.

— Не девятнадцатый, но почти, — ничуть не смутился Владимир Дионисович. — Знаешь ли, мой юный друг, «Мастер и Маргарита» — это тоже не двадцать первый век.

— Смотря для кого, — заявил Герасим. «Мастера и Маргариту» он ещё не читал, но за Булгакова ему почему-то стало очень обидно.

— Каменев! Каменев! — вмешалась Ольга Борисовна. — О вкусах не спорят. К тому же мы пригласили Владимира Дионисовича прочитать спецкурс, посвященный мировой литературе, чтобы он познакомил вас со своей творческой точкой зрения.

— А я, между прочим, не спорю. — На скуластом лице Герасима воцарилось то самое упрямое выражение, за которое он и получил в свое время от Пашки Лунина прозвище Каменное Муму. — Я не спорю, — с мрачным видом повторил он, — и всегда уважаю чужое мнение.

Тут Варя не удержалась и фыркнула. Герасим с чужими мнениями считался редко. Исключением из этого правила был только дедушка Муму — Лев Львович, или Лев-в-квадрате, которого внук ужасно боялся, а потому, по возможности, с ним никогда не спорил.

— Ничего не вижу смешного, — кинул Герасим испепеляющий взгляд на Варвару. — Я уважаю, а вот Владимир Дионисович — нет.

— Однако, — несколько опешил от такого сопротивления Гриппов. В следующий момент он вполне овладел собой и высокомерно изрек: — Похвально, молодой человек, что вы с такой страстью защищаете классиков. Однако при этом неплохо бы знать и своих современников.

— Это он намекает, чтобы его портрет тоже повесили, — донесся с задней парты отчетливый шепот коротко стриженного верзилы Сени Баскакова.

По классу пронеслись смешки. Ольга Борисовна покраснела. Гриппов выскочил из-за стола. Казалось, он собирался вызвать Баскакова на дуэль.

— Допрыгался, Сенька, — тихо произнес маленький Вова Яковлев и на всякий случай вжался в стол.

Глаза Гриппова сделались ещё больше. И он вдруг загробным голосом начал читать:

Быть знаменитым некрасиво,

Не это поднимает ввысь.

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.

Цель творчества — самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех.

Гриппов умолк, однако за стол почему-то не вернулся. Он продолжал стоять прямо под портретом Пушкина работы Тропинина.

— Как хорошо! — выдохнула Наташка Дятлова. — Это, конечно, вы, Владимир Дионисович, написали?

— Это… не я, — с неохотою признался известный поэт и прозаик, который был совсем не прочь стать «притчей на устах у всех».

— Жалко, — посетовала Наташка. — Значит, это, наверное, стихи какого-нибудь вашего друга?

— Не друга, а в некотором роде старшего товарища, — с чувством собственной значимости отвечал Гриппов. — Это Борис Пастернак.

— Ах! — Дятлова вся подалась вперед. — Вы, наверное, с ним встречались!

— Только на страницах его книг, — внес ясность Владимир Дионисович. — Увы, судьба развела нас во времени. Борис Пастернак скончался, когда я ещё был ребенком.

— Как же повезло Пастернаку! — вырвалось у Герасима.

По классу вновь прокатились смешки. Гриппов не отреагировал. То ли не расслышал реплики Муму, то ли счел ниже своего достоинства отвечать.

— Знаете что, — спешно вмешалась Ольга Борисовна, — я бы хотела, Владимир Дионисович, для начала поговорить о вашем творчестве. Ребята подготовились. У них наверняка есть к вам множество интересных вопросов.

За неделю до сегодняшнего визита Ольга Борисовна и впрямь раздала ученикам несколько сборников произведений Владимира Дионисовича. Варе, Марго и Ивану достались стихи. А Герасиму и Павлу — последняя книга прозы, в обширном предисловии к которой автор напыщенно объявлял, что ему «наконец удалось нащупать литературно-виртуальную концепцию современной реальности». Герасим и Луна честно попытались разобраться, в чем суть этой концепции. Однако успеха не достигли. Поэтому, едва Ольга Борисовна умолкла, Герасим без обиняков объявил:

— У меня лично одни вопросы.

— Опять вы! — обратил к нему марсианский взгляд Владимир Дионисович. Так смотрят на человека, которого не видели добрых двадцать лет, а потом случайно повстречали на улице.

— Ну, — мрачно подтвердил Герасим. — Я вас, между прочим, целую неделю читал.

И он продемонстрировал книжку, из которой торчало множество закладок. Гриппова передернуло, однако он сдержался и, выдавив кислую улыбку, сказал:

— Кажется, молодой человек, вы серьезно поработали над творчеством скромного современника.

— Я все делаю серьезно, — заверил Муму.

— Тогда я вас слушаю, — сказал Гриппов, и голос у него почему-то сорвался.

— Нервничает, — еле слышно проговорила Варя. — Кажется, Муму, ты его достал.

Ольга Борисовна, по-видимому, была того же мнения и, спеша разрядить обстановку, обратилась к Гриппову:

— Владимир Дионисович, неплохо, если сперва вы сами расскажете о своей жизни, творчестве. А уж потом ребята вам зададут вопросы.

— Извольте, — легко согласился известный поэт и прозаик. — Родился в Петербурге, который тогда назывался Ленинградом. Жил в большой коммуналке, где, кроме нашей семьи, обитало ещё целых двадцать.

— Ну и ну, — прошептала Варвара на ухо Маргарите. — Кто бы мог подумать! Мне-то казалось, что он к нам прямо с Марса свалился.

— Все детство я спал на раскладушке! — все больше вдохновляясь, рассказывал Гриппов. — И на все двадцать семей у нас в квартире имелась только одна уборная. Каждое утро я стоял в большой очереди!

— Слушай, Луна, а какое отношение эта питерская коммуналка с её уборной имеет к его литературно-виртуальной концепции современной реальности? — спросил Герасим у Павла.

— По-моему, самое непосредственное, — усмехнулся розовощекий кудрявый Павел. — Он стоял в очереди и, чтобы отвлечься, думал о разном. Вот у него концепция и возникла.

— Наверное, ты прав, — проворчал Каменное Муму.

— Школу я все-таки закончил, — продолжал тем временем Владимир Дионисович. — Хотя протест мой зрел.

— Как интересно! — воскликнула Наташка Дятлова, которая первый раз в жизни видела живого известного поэта, а к тому же ещё и прозаика.

Владимиру Дионисовичу её внимание польстило. И он, стараясь смотреть на Наташку и не видеть порядком раздражавшего его Герасима, перелистнул ещё одну страницу своей доблестной биографии:

— После школы я поступил в университет. На филологический. Но мои взгляды на искусство не совпадали с концепциями консервативной профессуры. Мы с друзьями и единомышленниками создали литературный кружок «Вольные пилигримы». Разразился жуткий скандал. Нас обвинили в отрыве от народа, масонстве, пропаганде чуждых идей и религии. В общем, нас с треском выгнали. Мы ушли в андерграунд.

— Ах! — воскликнула Наташка Дятлова. Глаза её уже блестели от слез.

Гриппову её реакция нравилась все больше и больше.

— Да. Я ушел в андерграунд! — повторил он. — Подобно лучшим творческим людям того времени, которые жили в нашей многострадальной стране, я устроился кочегарить в котельную. Было трудно, но весело. Какое единство душ и порывов! Мои друзья собирались у меня в кочегарке ночами. Они приносили с собой…

Ольга Борисовна выразительно закашляла. Гриппов осекся. Внимательно посмотрев на учительницу, он крайне неуверенным голосом произнес:

— Стихи приносили с собой. И… рассказы. Мы… — Гриппов снова замялся, — читали их вслух. А потом обсуждали. В общем, я до сих пор считаю это время лучшим в своей жизни. Мы были юными, чистыми и наивными. И, несмотря на удушающую атмосферу окружающей нас жизни, всем казалось, что будущее принадлежит нам.

Голос у Владимира Дионисовича дрогнул. Марсианские глаза подернулись слезами. Гриппов часто заморгал. По всей видимости, воспоминания о мятежной юности порядком его растрогали.

— Владимир Дионисович, — занудный голос Герасима вторгся резким диссонансом в патетическую атмосферу, — а как вы в Москву-то попали?

Гриппов вздрогнул. Ему снова пришелся не по душе вопрос Муму. Ольга Борисовна это почувствовала.

— Ребята, ребята, — обратилась она к классу, — мы ведь договорились: все вопросы потом.

— Как я попал в Москву — это долгая и сложная история, — нашелся наконец Гриппов. — Не буду вас утомлять. В Москве я поступил в Литературный институт. В нашей многострадальной стране уже наступила перестройка. Но мне все равно пришлось бороться.

— И вас снова выгнали? — вкрадчиво поинтересовалась Варя.

Марсианские глаза с отвращением посмотрели на девочку.

— Увы! — воскликнул известный поэт и прозаик. — Талант всегда гоним, и путь его тернист.

— По-моему, мы уже перешли к стихам, — усмехнулся Иван.

— Ошибаешься, — мрачно откликнулся Герасим. — Стихи у него гораздо хуже. А уж о прозе вообще молчу.

Ольга Борисовна безошибочно почувствовала: поэту пора закругляться с автобиографическими экскурсами.

— Владимир Дионисович, может, вы согласились бы почитать стихи?

— В общем-то я сегодня несколько не в форме, — манерно произнес тот. — Но если вы просите…

Одернув модный, но вытянутый свитер, Гриппов направил маниакальный взгляд на Наташку Дятлову и провозгласил:

— Эпизод номера десять, или казус инфернале!

— Это ещё что такое? — осведомился Сеня Баскаков.

— Молодой человек, молодой человек, — скорбно покачал головой Гриппов, — я к вам пришел нести свет искусства, а вы не знаете элементарных вещей.

— Я думал, может, вы мне объясните, — смешалcя Баскаков.

— Придете домой, прочтите в энциклопедии, — не снизошел до объяснения элементарных вещей известный поэт и прозаик. — Итак, эпизод номер десять.

Гриппов засунул руку в карман брюк и, выставив вперед правую ногу, начал:

Однажды под грозу на даче,

Под колыбель дождливых струй,

Ко мне явился призрак в белом.

И разговор повел со мной.

И были речи те туманны,

И я в предвестии нирваны,

Объятый облаком обманным,

В ад грешной заглянул душой.

И, содрогнувшись, ужаснулся.

Туман рассеялся, взметнулся.

А призрак жутко улыбнулся

И растворился, хохоча…