Старый грузный палач неторопливо взошел на эшафот. Его помощник шел позади, неся на вытянутых руках огромный, остро отточенный топор. С того дня, когда судья вызвал палача к себе и сообщил, что в ближайшее воскресенье состоится казнь сразу десяти человек, тот вместе с помощником постоянно точил заржавевший в бездействии рабочий инструмент, доведя его до такого совершенства, что брошенный в воздух шелковый платок топор рассекал без усилий.
Палач опустил топор на плаху и посмотрел на судью. Тот, в свою очередь, повернулся к маркизу. Наступила полная тишина. Все замерли, ожидая начала казни.
– Приступайте, – негромко распорядился де Ланж.
Приговоренных, загодя привезенных на площадь, вывели из закрытой тюремной кареты и гуськом повели сквозь частый строй солдат к эшафоту. Обыватели зашумели, шепотом обсуждая каждого несчастного. Первым шел подмастерье кузнеца. Он уже знал, что его помилуют, но боялся, как бы интендант не передумал, а потому задрожал при виде палача и полукруглого топора, воткнутого в деревянную плаху.
За подмастерьем кузнеца шел Пьер Лами, известный убийца. Сразу после амнистии и освобождения Пьер Лами, пешком добиравшийся в Париж к своим дружкам, ворвался ночью в лесную сторожку, одиноко стоявшую вдали от населенных пунктов, и целую неделю измывался над семьей лесника самым изуверским образом. Обыватели в ужасе передавали друг другу, как он, едва войдя в дом, сразу убил ударом дубины по голове отца семейства, затем запер дверь и потребовал у помешавшейся от страха жены ужин. Поев, Пьер Лами сначала изнасиловал, а затем задушил жену лесника, продолжая при этом совершать с ней половой акт. Оставив в живых двоих сыновей десяти и двенадцати лет, изверг заставлял их всю неделю прислуживать себе, периодически насилуя одного из братьев на глазах у другого.
Этого приговоренного публике было совершенно не жалко, в отличие от шедшего к эшафоту третьим молодого человека, которого звали Эжен Люкнер. Эжен был начинающим поэтом, сыном известного в городе семейства Люкнер. Отец Эжена, адвокат, пробившийся из самых низов, всю жизнь создавал себе практику, ежедневно конкурируя с соперниками по цеху, и желал, чтобы сын пошел по его стопам. Эжен же хотел иной участи. Романтичный юноша имел несчастье влюбиться в дочь другого адвоката, мастера Крюшо, как его называли в адвокатском цехе Бордо, ярого соперника отца Люкнера. Мастеру Крюшо адвокатская контора досталась по наследству, поэтому он считал себя кем-то вроде адвокатского аристократа, а Люкнера – плебейской пылью адвокатуры. Естественно, ни один из отцов никогда бы не согласился на свадьбу детей. Тем не менее Эжен не терял надежду, ежедневно посылая возлюбленной пламенные стихи собственного сочинения. Редкая юная девушка способна устоять против такого напора, поэтому дочь Крюшо вскоре согласилась на предложение Эжена бежать с ним, дабы тайно обвенчаться, а после поставить родителей перед свершившимся фактом. Но хитрый Крюшо, внимательно следивший за развитием событий любовной драмы, узнал о готовящемся побеге и стал расставлять на ночь вокруг дома слуг с ружьями. Слугам надлежало отпугнуть выстрелами в воздух юного поэта и навсегда отвадить его от семейства Крюшо. К сожалению, случилось несчастье. Один из слуг заметил влюбленных, когда юная девушка уже вылезала из окна своей спальни, готовая прыгнуть в объятия Эжена. Согласно приказу, слуга выстрелил в воздух, но попал в дочь. Та рухнула прямо в руки возлюбленному, заливая его кровью. Эжен пытался закрыть руками страшную рану, зиявшую прямо посреди груди девушки, но было уже бесполезно. Такую картину и застал проснувшийся от выстрела и выбежавший в сад адвокат Крюшо.
Слуга, убивший девушку, шел четвертым, следом за Эженом Люкнером, на которого в толпе многие показывали пальцами, а старики учили молодых: «Вот к чему приводит стихоплетство».
Пятый приговоренный к обезглавливанию оказался дезертиром по прозвищу Жан-солдат. Имени его на допросе выяснить так и не удалось, хотя судья дважды назначал наказание плетьми, но Жан-солдат держался крепко. Каким образом он оказался в Бордо и почему скрывался в виноградниках, этого выяснить также не удалось. Вообще-то за подобное правонарушение Жана-солдата должны были как бродягу высечь разок и отпустить на все четыре стороны, но он, широкий в плечах и обладавший недюжинной силой, при аресте оказал яростное сопротивление и ударом кулака разнес одному из жандармов голову. На лице Жана-солдата до сих пор сохранились страшные следы от ударов прикладами. Это жандармы, уже повалив его на землю, долго избивали его ружьями, мстя за своего товарища. Правда, вид у Жана-солдата от этого не казался сломленным, наоборот, приговоренный шел с высоко поднятой головой.
Шестым несчастным был спутник Жана-солдата, жалкий попрошайка, на свою беду оказавшийся рядом в момент ареста. Судья обвинил его в соучастии убийству, а де Ланж приговорил к казни из солидарности с Жаном-солдатом.
О седьмом, восьмом и девятом любопытная публика ничего не знала и даже ни разу не слышала их имен, а вот десятого, идущего к эшафоту, знал каждый мальчишка в городе. Да и во всей провинции гремело имя смелого контрабандиста Марата Бенона, или Одноглазого Валета. Правый глаз Марату, по его же словам, выбили английские пираты во время стычки где-то около Карибских островов. Поплавав по морям, Одноглазый Валет, видимо устав от приключений, обосновался в Бордо, купил небольшой домик и, как говорят моряки, осел на суше. Однако не таков был характер этого человека, чтобы вот так окончить свои дни в спокойном, безмятежном существовании. Вскоре люди стали поговаривать, что Одноглазый Валет начал приторговывать контрабандной солью. В то время во Франции люди обязаны были закупать соль только у государства. Государственная соль была дорогой и дурного качества: серая, грязная и сырая, совсем не то что соль, предлагаемая контрабандистами. Одноглазый Валет поставил незаконные поставки соли на широкую ногу, обеспечивая всю провинцию. Когда его поймали, многие малоимущие плакали, так как контрабандист иной раз давал им соль практически задаром.
Когда все десять несчастных выстроились один за другим перед эшафотом, начальник конвоя подтолкнул подмастерье кузнеца к помощнику палача. Тот сверху принял парня, подтащил к плахе и, не срывая рубаху, ловко опустил голову под топор. Стоящий на краю эшафота судейский чиновник громко зачитал обвинения против подмастерья, затем объявил об их снятии и громко выкрикнул, что, по милости интенданта и представителя Его величества Людовика XVI маркиза Жоржа де Ланжа-Мортиньяка, приговоренному даруется жизнь. Дрожащего от возбуждения подмастерье отвели и приковали к позорному столбу, с которого ему до мельчайших подробностей была видна казнь других приговоренных.
Следующей на плахе оказалась голова убийцы и насильника Пьера Лами. Чиновник быстро перечислил все злодеяния, совершенные им, помощник разорвал рубаху, палач высоко взмахнул топором, и шейные позвонки с хрустом переломились под тяжелым лезвием. Народ разом выдохнул, с ужасом и любопытством глядя на жуткую казнь. Во все стороны брызнула густая бурая кровь. Видимо, сказалось долгое отсутствие практики, потому что палач не сумел с первого раза перерубить шею несчастного. Голова продолжала болтаться на мертвом теле, свесившись с плахи и повиснув на сухожилиях и лоскутах кожи. Остекленевшие глаза страшно округлились, глядя пустым взором на любопытных обывателей. Вторым ударом палач отсек-таки уже мертвому Пьеру Лами голову.
Следующим за Лами на плаху лег головой поэт Эжен Люкнер. После произнесения приговора судейский чиновник бросил быстрый взгляд на маркиза, но тот не сделал ни одного знака, беседуя о чем-то с почтительно нагнувшимся Мясником. Слушавшая разговор мужчин, Летиция согласно кивала головой. Лишь маленький Антуан с интересом переводил взгляд своих синих глаз с чиновника на палача и на жертву.
Публика зашушукалась. Ведь были известны случаи, когда привлекательный вид приговоренного в самом конце заставлял интендантов остановить казнь и назначить доследование. Однако для поэта чуда не произошло, и в следующее мгновение палач уже гордо показал ахнувшему народу поднятую за волосы ловко отрубленную голову влюбленного. Последнее, что видел Эжен, были огромные синие глаза маленького сына маркиза де Ланжа, с интересом наблюдавшего за тем, как ловко палач отделяет голову от тела. Следом за головой Эжена в корзину полетела голова верного слуги мастера Крюшо. И так со следующими шестью приговоренными.
Все изменилось, когда на эшафот ввели Одноглазого Валета. Судейский чиновник уже сорванным голосом зачитал обвинительный приговор Марату Бенону по прозвищу Одноглазый Валет. Помощник палача привычно уложил приговоренного на плаху и разорвал на нем линялую застиранную рубаху.
– Именем короля, приказываю остановиться! – эффектно объявил де Ланж.
Все посмотрели на маркиза, чье белое страусиное перо, воткнутое в ленту на тулье шляпы, можно было разглядеть отовсюду. Старый судья что-то горячо зашептал в его ухо, но Жорж лишь коротко отмахнулся и, ласково улыбнувшись смотревшему на него во все глаза маленькому Антуану, сказал:
– Казнь отменяется. Дело отправляется на доследование.
Одноглазого Марата, все еще не верящего в свое спасение, подхватили конвоиры и под руки спустили с эшафота. Народ, на глазах которого только что свершилось чудо дарования жизни, ликовал, восхваляя добродетель маркиза.
Антуан, сидя на руках у няньки, сделал для себя очень важный вывод, что его отец важная персона, раз ему все подчиняются. Вообще же, как и предполагала Летиция, зрелище казни произвело на полуторагодовалого малыша огромное впечатление. Во время отрубания голов он, в отличие от многих обывателей, не охал, не прикрывал глаза, а лишь сильно морщил носик, особенно когда отрубили голову попрошайке. Вид крови нисколько не испугал маленького Антуана. Наоборот, он почувствовал сильное возбуждение и даже удовольствие, глядя, как преступникам рубят головы. Это чувство было сродни тому, что мы ощущаем, когда видим давно знакомый ландшафт или слышим ранее горячо любимую мелодию, с которой у нас связаны самые приятные воспоминания. Наслаждение и легкая грусть охватывают нас в такие минуты. Точно такие же ощущения возникли у малыша, когда первая голова слетела из-под топора палача с плеч приговоренного.
В дальнейшем, через несколько лет, видя отлаженную механическую работу гильотины, Антуан стал испытывать ностальгию по ручной работе палача. В гильотине, по его мнению, не хватало утонченного человеческого общения жертвы и палача. Мальчик чувствовал, что в последний миг между ними возникал подсознательный диалог, в котором палач просил прощения, а жертва прощала его.
К тому же, по мнению Антуана, в отрубании головы гильотиной не хватало вкуса и торжественности. Возможно, это происходило из-за того, что деятельность палача свелась к минимуму, к умелому обращению со станком по механическому обрезанию голов. С каким упоением смотрел сын маркиза на первую казнь, неудачную попытку палача после долгого перерыва одним ударом отрубить голову убийце Пьеру Лами. Именно тогда он понял, сколько сил и ловкости надо, чтобы лишить человека жизни.
Публичная казнь завершилась, карета с семьей маркиза де Ланжа уехала в родовой замок, публика разошлась, тела казненных убрали, и лишь подмастерье кузнеца одиноко остался стоять на площади, прикованный к позорному столбу. Когда поздним вечером судебный чиновник вместе с караульным пришли освобождать его, они обнаружили, что несчастный парень сошел с ума. Его разум не вынес мысли об изменении наказания, а также страшной картины казни, виденной им во всех подробностях.
Глава третья
ЕГО МАТЬ
Жорж де Ланж остановил казнь контрабандиста Марата Бенона не случайно. Именно о нем совещался он с Мясником в тот момент, когда бедняга Эжен, несчастный поэт, с надеждой ожидал изменения своей участи. Вскоре после воскресной казни восьмерых человек Жорж прибыл в здание суда, где за каких-то пять минут обсудил с судьей дело Одноглазого Марата и не нашел в нем никаких доказательств преступных действий. Старый хитрый судья уже понял, что маркиз собирается вмешиваться только в уголовные дела, и стал во всем соглашаться с де Ланжем. Таким образом, между ними установился негласный договор, согласно которому судья ничего не решал в уголовных делах, а маркиз не совал нос в гражданские.
На следующий день после освобождения Одноглазый Валет в сопровождении Мясника прибыл в замок Мортиньяков, где предстал перед маркизом. Де Ланж, элегантно закинув ногу на ногу, сидел в кресле работы известного мастера-мебельщика Лурье, привезенном им в составе нового мебельного гарнитура из Парижа. Судя по новой обстановке в замке, дела маркиза шли очень неплохо, и он мог позволить себе подобную роскошь, причем не в кредит, а за живые луидоры.
– Вот что, Марат, – обратился Жорж к стоявшему перед ним на коленях контрабандисту, которого Люка пригнул огромными ручищами к полу, чтобы тот поцеловал туфли маркиза в благодарность за дарованную жизнь и свободу. – Или, если угодно, Одноглазый Валет. Я – твой новый хозяин. Теперь ты будешь работать на меня.
– Что я должен делать? – спросил контрабандист, искоса поглядывая на стоявшего чуть позади Мясника.
– То же, что ты делал раньше. Будешь продавать соль. От вырученных денег получишь десятину, и никто тебя больше не тронет.
Внезапно в кабинет маркиза вошел, нетвердо ступая на своих маленьких, пока еще непослушных ножках, Антуан. Люка Мясник заулыбался и низко поклонился маленькому господину. Одноглазый Валет сделал то же самое, отметив про себя, что еще ни разу в жизни не видел столь милого ребенка. Антуан между тем уселся в кресло у окна и серьезно посмотрел на переговорщиков.
– Что ты скажешь на мое предложение, Марат? – спросил маркиз, не обращая внимания на появление сына, как если бы в кабинет зашел его деловой компаньон, пожелавший присутствовать на переговорах.
– Ваше сиятельство, у меня нет соли. Все, что у меня было, конфисковали жандармы.
– Это не беда, Марат. Ты выдашь Люке своих подельщиков-контрабандистов и покажешь, где они перегружают товар, а уж он позаботится о том, чтобы соль досталась нам.
Одноглазый Валет хотел было возразить, так как, согласно воровским законам, его за подобное могли запросто прирезать, но потом, вспомнив, что никто из подельщиков даже не попытался подкупить стражу тюрьмы или устроить ему побег, согласился на предложение де Ланжа.
Малыш Антуан, словно чувствуя, что переговоры завершились, кивнул и вышел вон из кабинета.
Через несколько дней небольшой отряд, собранный Мясником из самых отъявленных молодчиков, какие нашлись в Бордо, помчался следом за Маратом, указывающим места привалов своих товарищей. Неожиданно нападая на ничего не ожидающих контрабандистов, молодчики под предводительством Мясника безжалостно рубили их саблями и забирали мешки контрабандной соли. Товар свозился в небольшую деревеньку, раскинувшуюся под окнами замка Мортиньяков, где складывался в амбар, а уже оттуда на подводах развозился по всей провинции.
Заправлявший торговлей Одноглазый Валет постепенно стал превращаться в настоящего буржуа. Он умудрился всего за пару месяцев отрастить живот, обзавестись женой и хозяйством. При этом жители Бордо продолжали считать, что соль, которую они покупают у Одноглазого Валета, является контрабандной, и даже тихонько, посмеивались над интендантом, у которого прямо под окнами замка ведется незаконная торговля.
Отряд Мясника, а группу конных молодчиков во главе с правой рукой де Ланжа провинциалы называли не иначе, изрубив всех конкурентов бывшего контрабандиста и присвоив себе товар, был направлен маркизом на сбор налогов в помощь дядюшке Фронтену. Почувствовав запах крови, Мясник уже не мог удержаться, чтобы во время рейда хоть раз не пустить ее кому-нибудь из должников. Вскоре крестьяне стали поговаривать, что лучше попасть в тюрьму, чем заплатить непомерные налоги, собираемые королем, и лучше заплатить налоги, чем попасть в руки Мясника.
Маркиз почти всегда выезжал вместе со своим летучим отрядом, иногда отсутствуя дома несколько дней подряд. Его привлекала жестокость и вседозволенность, которой с его позволения пользовались молодчики. Отряд Мясника, заехав по дороге к дядюшке Фронтену и взяв список недоимщиков, устремлялся по адресу. Ворвавшись к должнику в дом, молодчики хватали отца семейства и для начала жестоко избивали его. При этом сам дом был окружен, и ни один из домочадцев, пусть даже это был сосед, случайно зашедший в гости, не мог уйти от наказания. Затем появлялся маркиз де Ланж, интендант провинции Бордо, как всегда неизменно элегантный, но ставший удивительно похожим на уверенного в себе хищника.
Маркиз объявлял пленным, что они обвиняются в самом страшном преступлении перед королем и государством, а именно в неуплате налогов. Поэтому король в его лице может делать с ними все, что пожелает. В этот момент к дому подгонялась телега, конфискованная у кого-нибудь из соседей, и молодчики начинали грузить на нее все, что находилось в доме и имело хоть какую-нибудь ценность. Когда вещи заканчивались, Жорж объявлял, что этого мало, и тогда отряд Мясника начинал бесчинствовать, избивая находившихся в доме мужчин и насилуя женщин. Маркиз с нескрываемым интересом наблюдал за жуткой картиной, неторопливо шагая по дому. Сам он при этом ни в избиениях, ни в насилии не участвовал, брезгуя и тем, и другим.
Удивительно, но многие бордоские налогоплательщики полюбили де Ланжа. Дядюшка Фронтен составлял не только списки недоимщиков, но и отдельный список добросовестных плательщиков. Маркиз по этому списку, названному белым, награждал сознательных граждан, распределял среди крестьян государственные продовольственные заказы, отдавал на откуп банкам и отдельным буржуа выгодные концессии, а ремесленникам, особенно ювелирам, – лучших клиентов Версаля. Жорж даже оттягивал некоторым виноделам выплаты налогов при условии полной их уплаты к следующему сроку. Таким образом, маркиз пользовался расположением среди зажиточных провинциалов, считавших его справедливым и добрым.
Кроме походов на недоимщиков Жорж де Ланж тешил свою жажду насилия в допросах арестованных уголовников и в церемониях казней. Теперь на центральной площади главного города Бордо каждое воскресенье летели головы. Палач, не справляясь с работой, потребовал себе двух помощников, один из которых специализировался на порке, а другой – на клеймении.
Не забывал де Ланж и об охоте. Он ввел ежегодный праздник открытия охотничьего сезона в Бордо, на который стали съезжаться аристократы из соседних сенешальств. Праздник собирал в замке Мортиньяков цвет местного дворянства, блиставшего друг перед другом нарядами, сшитыми по самой последней моде, и не уступал по изяществу публики Версалю. В дополнение сходства маркиз разбил перед замком роскошный парк, миниатюрную копию королевского парка.
В этом маленьком Версале была своя королева. Имя ей было Летиция. В отличие от мужа, который сильно изменился за последнее время, она осталась прежней. Рождение ребенка ничуть не испортило ее фигуры, добавив лицу спокойное выражение исполнившей свой долг матери. Казалось, ничто не в состоянии вывести рассудительную красавицу из равновесия. Однако же красота Летиции была отнюдь не холодной, зимней, а скорее напоминала осень, вызолотившую листву в нежнейшие полутона.
Летиция удивительно бесстрастно относилась к тому, что ее муж часто отсутствует, выезжая то на охоту, то на выбивание налогов, то еще на какое-нибудь кровавое увеселение. Женщина чрезвычайно мудрая, она прекрасно знала, что Жорж никогда ей не изменял и не изменит, к тому же она полагала, что мужчине такого темперамента, которым обладает де Ланж, необходимо постоянно выпускать пар, иначе он может зачахнуть в четырех стенах.
В отсутствие де Ланжа маркиза занималась хозяйством, распоряжалась слугами, руководила ремонтными работами, которых постоянно требовал старый замок, и отдавала практически все свое свободное время занятиям с маленьким Антуаном. Антуану к тому времени исполнилось четыре года. Мальчик был развит, бегло говорил по-французски и по-итальянски, знал наизусть несколько песенок и умел читать и считать до ста. Сын не переставал удивлять свою мать. Основным предметом удивления и уважения Летиции вызывала способность Антуана питаться воздухом. Съев за завтраком маленький кусочек паштета из гусиной печенки с белой пшеничной булкой, он мог целый день ничего не брать в рот и при этом не чувствовать себя голодным. Более того, малютка Антуан был хорошо сложен и не имел никаких признаков дистрофии. Как объясняли доктора, организм ребенка переваривал всю пищу без остатка, а при необходимости брал дополнительные пищевые ресурсы из воздуха. Один из докторов даже высказал удивительную мысль, что Антуана можно водить по залу ресторана и давать нюхать самые изысканные блюда, отчего он будет не просто сыт, а выработает вкус к еде. Это была истинная правда. Летиция заметила, что ее сын предпочитал есть только свежую пищу хорошего качества и изысканного вкуса. Особенно ему нравились трюфели, которыми славилась провинция Бордо. Старик Франсуа Нуаре из близлежащей деревеньки, тот самый, что предоставил свой амбар Одноглазому Валету для складирования конфискованных мешков с солью, самый известный в окрестностях охотник за трюфелями, уже пару раз брал маленького Антуана с собой на поиски и сборы изысканных грибов. Малыш был в восторге от собак, специально обученных Нуаре вынюхивать спрятанные под землей деликатесы, а также от полукруглого, загнутого острием внутрь ножа, которым старик охотник вырезал из корневища грибницы трюфели. Он исходил со старым охотником вдоль и поперек все близлежащие леса и поля, а вечерами, сидя перед камином на шкуре медведя, с упоением рассказывал матери о прогулках.
Летиция, как всякая начинающая мать, не умела воспитывать детей, однако же она точно знала, что необходимо привить сыну с самого раннего детства. А потому она хоть и не баловала Антуана, зато обращалась с ним, как с взрослым, равным себе. Это сразу же наложило отпечаток на поведение ребенка. Мальчик старался во всем походить на взрослого, анализировал действия родителей и других, казавшихся ему достойными подражания. Слуги даже побаивались этого немного замкнутого серьезного малыша с такими удивительными гастрономическими особенностями, хотя и любили его, как все кругом. Антуана нельзя было не любить – так мил и очарователен он был. Мальчик сразу же вызывал в людях, даже посторонних, впервые видевших его, симпатию и необъяснимое притяжение. Мать считала эти качества очень важными и всячески развивала в Антуане умение пользоваться ими в эгоистических целях, показывая сыну на собственном примере, как заставлять людей подчиняться. Так слуги в замке ловили каждое слово маркизы де Ланж, каждое приказание, боясь ее строгого взора, хотя Летиция ни разу не повысила голоса, и еще ни один слуга за все время проживания семьи в родовом замке Мортиньяков не был отправлен ею на конюшню для порки.
В 1785 году умер отец Летиции, герцог Медичи. Маркиза с сыном отправились на похороны в Италию. Путешествие произвело на маленького Антуана неизгладимое впечатление. Путь их пролегал через благословенную Богом Швейцарию, где мальчик впервые увидел горы. Величественные Альпы со снежными вершинами долго маячили вдалеке перед Антуаном, весь путь просидевшим у окна кареты.
И вот карета с Летицией и маленьким Антуаном приехала в прекраснейший город Италии – Флоренцию. Мать с сыном въехали уже вечером, поэтому город показался Антуану красным от заката. Алели купола соборов, играли всеми оттенками красного крыши палаццо, стены домов, казалось, горели в огнях заходящего солнца. Красный цвет Флоренции навсегда впитался в память мальчика, как впитывается кровь в белоснежную скатерть, если на нее упадет пронзенный шпагой наглец, посмевший оскорбить честь семьи де Ланж.
Карета подъехала к небольшому палаццо, стоявшему на площади Святого Марка. Из ворот вышел управляющий, спросил у кучера, кто прибыл, и поспешно распахнул ворота, пропуская карету во двор. Антуан высунулся из окна и запрокинул голову, пораженный красотой, никогда ранее не виданной. Дворик находился внутри палаццо. Старое здание, предполагавшее серьезную оборону во время нападения, имело ворота и проход во двор в виде арки прямо в стене палаццо. Стены же и потолок арки были покрыты прекрасными барельефами на тему наказания грешников в аду. Видимо, тема должна была, по замыслу строителя, отпугнуть захватчиков. Антуан внимательно рассматривал детально прорисованные сцены мук несчастных душ, варившихся в котлах, колесования и замораживания в глыбах льда.
Когда карета остановилась посреди мозаичного дворика, называемого патио, маленький Антуан вылез, оттолкнув подоспевшего лакея, помог сойти матери и, огибая суетившихся вокруг сундуков слуг, направился в палаццо. Из окна второго этажа за ним внимательно наблюдал старик. Шедшая позади Летиция заметила старика и, остановившись, почтительно поклонилась ему. Старик коротко кивнул в ответ и опустил гобелен, закрывавший широкое внутреннее окно.
Лакей проводил гостей в большой полутемный зал на первом этаже. Потолок зала был высоким, расписанным неизвестным мастером еще в прошлом веке. Что было изображено на потолке, Антуану разобрать не удалось, так как окна зала были тщательно занавешены. На стенах зала висели портреты мужчин рода Медичи. В углах грозными тенями мрачнели рыцарские доспехи ушедшей эпохи. Посреди зала стоял длинный стол, на котором лежало, покрытое саваном, тело отца Летиции в окружении длинных свечей. Рядом с телом на скамеечке сидел монах и читал молитвенник.
Антуан, никогда прежде не видевший умершего, подошел к телу и осторожно принюхался. Его чуткий нос почувствовал запах распада. Антуан поморщился, ему было неприятно, но любопытство побороло брезгливость, и мальчик, подойдя к телу дедушки, взглянул в лицо.
– Фу, – четко произнес он и недовольно отвернулся.
Антуан предполагал увидеть застывшую маску страха, какие часто видел у преступников во время казни, но лицо деда изображало лишь безмятежную отчужденность. Малыш отметил, что оно удивительно походило на огромные круглые корни, которые иногда выкапывали вместо трюфелей собаки Франсуа Нуаре, такое же бледно-желтое и морщинистое.
Умерший и уже начавший разлагаться человек не понравился Антуану, пусть даже он и был его дедом по материнской линии.
Лакей отвел мальчика в отдельную комнату, где ему была постелена кровать. Антуан лег в нее и тут же заснул спокойным ровным сном, как он обычно спал в родовом замке во Франции, точно так же, как он уснул после того, как маркиз впервые показал сыну казнь. Ничто не обременяло души маленького Антуана, когда голова его касалась подушки, а сны не были тревожными и кошмарными. Малыш не помнил их, когда просыпался.
– Доброе утро, senor, – было первое, что услышал Антуан, когда проснулся.
Над ним склонилось лицо лакея с подобострастным выражением.
– Кто ты?
– Я ваш слуга, senor, я помогу вам одеться. Вас ждет двоюродный прадедушка, монсеньор Антонио Медичи.
Вместо дорожной одежды, которую Антуан сбросил с себя на пол, слуга держал в руках богато убранный малиновый камзольчик с множеством оборок и бантов на рукавах, того же цвета панталончики и белоснежную рубашку тончайшего шелка. Антуан оделся, позволил причесать себя и подошел к высокому зеркалу, стоявшему у стены. В зеркале на него смотрел серьезный мальчик пяти лет, удивительно красивый. Лицо обрамляли длинные, тщательно расчесанные и уложенные волосы цвета соломы, а главным украшением лица были огромные глаза, в которых запечатлелась синева неба над виноградниками в ясный день. Эти глаза строго и придирчиво оглядели отражение, Антуан поправил криво сидевший на плече бант и велел слуге отвести его к прадеду.
Встреча состоялась на втором этаже в огромном зале с множеством окон, из которых зал освещало ласковое итальянское солнце, ложась косыми лучами на выложенный черными и белыми мраморными плитами пол. У центрального окна за маленьким шахматным столиком сидела Летиция. Напротив нее в глубоком кресле в длинной белоснежной сутане восседал сморщенный старичок, чрезвычайно похожий на надменную хищную птицу, с острым носом и маленькими бусинками близко посаженных глаз. Бросив быстрый взгляд на вошедшего правнука, он небрежно помахал высохшей рукой, делая знак слуге, чтобы ребенка сначала накормили завтраком. Слуга отвел Антуана к стоящему у противоположной окнам стене длинному столу с изящными резными ножками, на котором под крышкой стояла турка с дымящимся кофе и большие тарелки с пирожными. Когда мальчик насытился, старик, наконец, закончив партию, разрешил подойти.
– Так вот ты какой, маленький Антуан, – скрипучим голосом по-итальянски сказал двоюродный прадедушка.
– Да, я такой, – серьезным тоном подтвердил правнук, с интересом разглядывая золотое распятие на груди старика.
Старый Медичи пробуравил своими глазами-бусинками мальчика.
– Тебя зовут Антуаном? Меня тоже зовут Антонио. Это Антуан по-итальянски.
– Si, senor, я знаю.
Старик захмыкал, его сморщенное, обтянутое кожей лицо растянулось в улыбке, отчего архиепископ стал похож на говорящий череп.
– Ну, маленький Антонио, спой нам новомодную парижскую песенку, – потребовал он.
– Вот еще, – неожиданно спокойно отказался Антуан. Он вспомнил отца, гордо восседавшего во время казней в первом ряду и коротко кивавшего палачу, разрешая начать казнь. – С чего это дворянин и аристократ будет распевать пошлые песенки, словно бродяга менестрель?
Старик закудахтал от восторга, отмахиваясь от испугавшейся дерзости сына Летиции.
– Он – настоящий Медичи! Маленький Антонио напоминает мне моего деда, – обратился прадед к внучке. – Тот тоже был бризерианцем и обладал великолепным чувством юмора. Однажды, когда умер очередной Папа, он вместе со слугами запер кардиналов, чтобы те выбрали нового понтифика. А чтобы вышло так, как ему хотелось, дедушка приказал замуровать окна и закрыть задвижку в трубе. Когда кардиналы выбрали нового понтифика, они, по обычаю, развели в камине огонь, возвещая дымом из трубы, что у народа появился новый Папа. – Старик гулко закашлялся, и слуга, стоявший в дверях, сразу поднес ему хрустальный бокал с водой. – Так вот, входит дед к кардиналам и спрашивает, выбрали ли они нового Папу. Те показывают совсем не на того, которого хотел
Антуан засмеялся вместе с ним, хоть и половины рассказанного не понял.
– Умеешь ли ты, милый, играть в эту замечательную игру? – обратился к нему Медичи, кивая головой на шахматы.
Мальчик отрицательно покачал головой. На укоризненный взгляд старика Легация поспешно объяснила, что во Франции очень слабо распространена игра в шахматы, она сама давно не играла, а потому дедушка так легко смог ее обыграть. Старик погрозил Летиции скрюченным пальцем и стал неторопливо объяснять Антуану названия стоящих на шахматном столике фигур и правила игры. Было видно, что правнук вызвал у него искреннюю симпатию.
Похороны отца Летиции прошли пышно. Казалось, весь город собрался в церкви Санта-Мария делла Кармине попрощаться с Медичи. Старый архиепископ Тосканский лично руководил похоронами племянника. На Антуана, сидевшего в первом ряду рядом с матерью, огромное впечатление произвело местное распятие. Он с удивлением заметил, что Иисус Христос был на нем прибит гвоздями к кресту не в ладони, а чуть ниже кистей рук. Двоюродный прадедушка объяснил ему потом, что это единственное в мире, не соответствующее канонам римско-католической церкви распятие, отображающее анатомические особенности реального распятия человека.
Три месяца, проведенные Антуаном во Флоренции, пролетели для него как один день. Старик почти ежедневно выезжал на прогулку, на которую частенько брал с собой мальчика. Раскатывая в открытой легкой коляске по улицам города, сидящий в обитом шелком кресле архиепископ Тосканский вызывал у Антуана искреннее восхищение. Народ заламывал перед ним шапки и кланялся, просили благословения, старик лениво крестил воздух иссохшей скрюченной рукой с нанизанными на пальцы бесчисленными перстнями с драгоценными камнями. Во время поездок прадедушка рассказал правнуку множество историй семейства Медичи. Поведал он, в частности, что его племянник, дед Антуана и отец Летиции, умер от остановки сердца прямо на известной флорентийской куртизанке Мальвине Гоцци во время оргии, устроенной им по случаю своего шестидесятилетия.
– Только матери своей не вздумай рассказывать о том, что сейчас слышал, – предупредил, строго глядя на правнука, старик. – Да, не наш он был, не нашей крови. А ты – наш! Ты – настоящий Медичи. Летиция рассказала мне, что ты любишь смотреть на казни.
Антуан кивнул.
– Si, senor.
И прадед повез его в галерею Уффици смотреть знаменитые картины известнейших итальянских живописцев, собранные там и тщательно оберегаемые. Белоснежная мантия архиепископа всюду открывала ему двери, пусть и закрытые для прочих. В галерее оказалась замечательная коллекция картин. Оставив без внимания работы Тициана, Леонардо да Винчи и Рафаэля, старик сразу повел любознательного мальчика к своим любимым картинам.
– Вот это, мой милый Антонио, нравится всем Медичи. Во всяком случае, всем настоящим Медичи, – поправился кардинал, подводя правнука к знаменитому «Святому Себастьяну».
Антуан во все глаза смотрел на чрезвычайно ярко и живо выписанное художником молодое тело мученика, из которого торчали выпущенные римскими язычниками стрелы.
– Как видишь, жить ему осталось недолго, – прокомментировал старик. – Думаю, следующего утра Себастьян уже не увидел.
Он, медленно шаркая, поддерживаемый с двух сторон под локти почтительными служками, прошел в следующий зал и представил маленькому Антуану еще один шедевр, восхищавший, по словам двоюродного прадеда, всех настоящих Медичи.
– «Мучение Сатира». Обрати внимание, как грамотно с него снимают кожу. Если человека подвесить вниз головой, то кровь задержится в мозге и болевой шок наступит не скоро. Таким образом, человек будет находиться в сознании долгое время, гораздо дольше, чем при обычном расположении тела. И еще, видишь, как хорошо сделан разрез. Сразу видно, что Аполлон был мастером потрошить конкурентов. После такого разреза кожу с человека можно снять так же легко, как перчатку с руки. – Старик ткнул морщинистой рукой в тело несчастного сатира, вздумавшего, согласно легенде, состязаться в умении играть на свирели с самим Аполлоном.
Антуан с серьезным видом выслушивал объяснения прадедушки, заложив руки за спину и глядя огромными синими глазами на картину.
– По этой картине можно изучать анатомию, – закончил комментарий старик и повел правнука дальше.
Наслаждение настоящим, по мнению Медичи, искусством продолжалось до самого вечера, пока часы на здании ратуши напротив не пробили шесть часов.
Вечером того же дня Антуан впервые обыграл Летицию в шахматы. Возможно, мать поддалась сыну, но это не имело для мальчика никакого значения. В ту ночь он заснул самым счастливым на свете.
Настал последний день пребывания Летиции с сыном под родительским кровом. Перед отъездом у нее со старым Медичи состоялся секретный разговор по поводу Антуана.
– Дорогая моя Летиция, Антонио – настоящий Медичи, в этом нет никаких сомнений, – скрипучим голосом вещал старик. – Он развит не по годам. Его мозг все более оттачивается, а интересы все стремительнее утончаются. Скоро он пойдет по стопам своего прадеда, моего деда, великого герцога Медичи! – изрек старый архиепископ.
Рассудительность на сей раз оставила Летицию, и та, ахнув, прикрыла рот рукой.
– Ничего страшного, дитя мое. Все имеет свои преимущества. Это не так уж и плохо, если ничто в этом мире не изменится.
На следующее утро карета с Антуаном и его матерью отправилась обратно в Бордо. В завершение следует упомянуть о том, что Летиция увезла с собой в родовой замок Мортиньяков часть огромной библиотеки своего отца, завещанной им дочери среди прочего. На этом настоял дальновидный архиепископ, который рекомендовал Летиции серьезно заняться просвещением Антуана, приучая его к чтению, самому благородному из всех занятий.
Глава четвертая
ЕГО КРОВЬ
Наступила осень, пора, когда крестьяне принимались собирать урожай, а виноделы – уминать в бочках виноград, и в провинции появилась новая группа контрабандистов, незаконно торговавших солью. Первым об этом узнал Одноглазый Валет вскоре после возвращения из Флоренции Летиции и Антуана. Одноглазый Валет срочно приказал запрячь коляску и спешно примчался в кабачок, в котором, как ему было известно, любил проводить свободное время Люка Мясник. Рассказав Мяснику о появлении конкурентов, Одноглазый Валет спросил, что им делать.
– Как всегда, дружище, продавать соль под патронажем моего и твоего господина, маркиза, – ухмыляясь по своей противной привычке, ответил Люка и подозвал стоявшего у дверей мальчишку, сына кабатчика: – Эй, малец, знаешь Петита?
Мальчишка, поймав брошенный Мясником пять солье, согласно кивнул головой.
Поделиться книгой: