Ошибки здоровья

ЛЕВИ Владимир Львович

"ОШИБКИ ЗДОРОВЬЯ"

Книга о вкусной и здоровой жизни

Запев. НЕИЗБЕЖНОСТЬ ХОРОШЕЙ ПОГОДЫ

Знай твердо, что вместе с телами мы очищаем

и души больных. Но это — только пожелание.

Гиппократ

ДВОРЕЦ ЗЕРКАЛ

письмо как лекарство

У слова «врач» (не нравится оно мне созвучием с «врать») в русском языке несколько близких почти-синонимов: медик, лекарь, доктор, целитель...

«Почти» — потому что значение каждого поворачивает немного в свою сторону: доктор — вообще ученый человек, необязательно медик; целитель в последние десятилетия являет какую-то альтернативу врачу в обычном понимании, ближе уже к магу или экстрасенсу; лекарь — звучит пренебрежительно, эдакий затрапезный ремесленничек от медицины, обслужка...

Это я к тому, как понимать возможную лечебность или целительность печатного слова.

Самая докторская, самая лекарская из моих книг имела первоначальное название «Разговор в письмах».

Увидела свет в начале восьмидесятых. Переиздавалась обильно, переведена на разные языки. (Перевод, художественно самый удачный — французский). Настроилась на переписке с моими читателями, большинство которых относит себя к числу «пациентов-заочников». Имя им. как изречено, легион, а после выхода этой книги — уже армия, только с обратным знаком.

Несметное множество безоружных перед судьбой, беспомощных перед собой, одиноких если не в жизни, то в смерти - вот воинство мое, и не командир я в нем, не начальник. А кто?» Назвавшись рядовым, не совру, но, быть может, что-то недоскажу...

...Началась книга с того, что папа мой (по профессии металлург, а по призванию как раз доктор), посетив одно из моих выступлений в большой аудитории, попросил меня дать ему почитать слушательские записки.

Больше ста штук их было — в основном, вопросы и просьбы личного характера, мини-письма.

Через пару дней папа записки вернул, но уже не в виде беспорядочной кучи бумажек, которую ему отдал я.

Все вопросы и просьбы были тематически сгруппированы и аккуратно наклеены на листы бумаги. Передо мной был развернутый план будущей книги, не одной даже — нужно было всего лишь ответить на поставленные вопросы: каждому написать письмо.

Из булыжников или из пляжной гальки можно построить дворец — был бы скрепляющий раствор. Из писем или записочек - как из видеокадров или кусочков звучащей речи - составить роман, пьесу, поэму, фильм... А можно и просто пустить их друг за дружкой — сюитой, серией — тогда получится старый добрый эпистолярный жанр, удобный для диалогов, для исповедей и проповедей...

Одна из версий «Разговора» вышла в 1988 году в издательстве «Физкультура и спорт». Название «Везет же людям» — довольно-таки неудачное; точен лишь сухонький подзаголовок: психология здоровья - хотя еще верней было бы: психология выздоровления.

Запомнился один из читателей, мужчина лет тридцати пяти, поблагодаривший меня за книгу: "Прочел — будто в месячном отпуске побывал на берегу моря под солнышком". А работал этот человек в тяжелом цеху, на одном из крупнейших московских заводов (я выступал там в библиотеке). Это был свежий отклик.

Еще годы потом — подкрепляющий урожай признаний, пиратские перепечатки...

Я же время от времени поступаю с этими текстами, как и с другими своими: вынимаю из морозильника памяти (да, первое дело с тем, что уже написано и отправлено к адресату, пускай даже только мысленному — забыть напрочь, освободиться); оттаиваю, перечитываю насвежо, погружаю в свое сегодня...

И — делаю то, что делаю вот сейчас.

Книги живут в режиме реального времени.

Каждое чтение каждым читателем — выход и здесь-и-сейчас. Любой текст, скоро ли-долго ли, замерзает, с неизбежностью обретая качества ископаемого; чтобы оживить его и сделать доступным для усвоения, нужны свежие ферменты сегодняшнего отношения.

Физически существующий автор, предпринимая публикации своих писаний, обязан соотносить их с переменами жизни, с новыми читателями, с новым собой: прежние тексты менять, дополнять, освежать.

К своим текстам я отношусь, как к любым другим, — насколько удается, внимательно и свободно. Как к собеседникам, с которыми могу и соглашаться, и спорить. Как к людям, которые могут меня разозлить, рассмешить, устыдить, заставить скучать. Иногда хочется их перебить, поправить, иногда вовсе заткнуть...

Главная сила письма — адресат.

Речь обретает мощность, когда обращаешься к живому, вот этому человеку. Когда знаешь, зачем ему твое слово, когда отдаешь себя этой надобности, как хирург операции, как пилот полету, как музыкант музыке. Тогда все слова и фразы, все составляющие до самой крошечной запятой, словно магнитные зернышки, выстраиваются по силовым линиям сверхзадачи в узор убедительности и красоты — и уже не ты пишешь, а тобой пишется, уже книга, письмо или стих вживую пишет себя тобой.

Случалось, я слал письма одному человеку в течение нескольких лет. а вместе они составляли письмо-симфонию во многих частях, с главной и побочными темами.

Как обрабатывается читательское письмо.

Берется подборка из многих сотен — как бы вскрываю почтовый ящик, помеченный ключевым словом (допустим, тонус). Выбираю самое представительное и выразительное письмо, самое яркое — одно, реже два или три, как вариации на одну тему. Редактирую, лишнее убираю, длинноты сжимаю, главное выделяю...

А иной раз из нескольких, близких по сути, сотворяю письмо как бы от совокупного человека (ведь и каждый из нас внутренне множествен...). Строжайшим образом устраняю частную узнаваемость. За все долгое время, пока публикуется моя переписка, ни одного нарушения личной тайны не было и не будет.

Зачем публикую письма?..

Чтобы дать читателю зеркала, в которых можно увидеть себя или что-то в себе, галерею, дворец зеркал...

Одинаковых людей не бывает, но однотипных характеров, однородных проблем и болезней — уйма. Публикация позволяет, работая с одним, помогать многим.

Подозревали, будто бы некоторые читательско-пациентские письма я пишу сам: форма, дескать, уж больно литературная, стиль узнаваем... Что на это ответить?..

Первое: читателей и пациентов моих обижаете. Какие иногда попадаются гении, какие великолепные стилисты, какие потрясающие поэты, куда мне до них.

Второе: спасибо за одобрение. Да, иногда я не только правлю ошибки в письмах ко мне, но и кое-какие слова заменяю на более точные. А в основном — лишь уплотняю и в должном порядке выстраиваю.

Все, что пишется для прочтения, должно восходить от читабельности к художественности.

Иначе — действия не возымеет.

ИЗНУТРЯВИНО ИЛИ ОШИБКИ ЗДОРОВЬЯ

Из беседы в редакции Журнала «Медицина и Жизнь»

Еще любимый мой вид общения, для печати пригодный. — устный разговор, живая беседа. Если в записи потом вычистить мусор и кое-что подразвить...

Корр. — Владимир Львович, ваша деятельность в обеих ипостасях — писателя и врача — активно продолжается и в новом тысячелетии... Чем вы заняты как писатель сегодня?

— Осуществлением сразу нескольких замыслов, или, как нынче говорят, литературных проектов. Недавно вышел в свет первый том новой моей серии «Доверительные разговоры». Общение с читателем — свободное, разнообразное, многожанровое. Проза и стихи, авторские рисунки и коллажи, лирика, эссеистика, юмор, музыка с нотами. Раньше я только мечтал о таком многомерном единстве выразительных средств, стремился к нему, а теперь осваиваю... Книги оформляю вместе с женой Наташей, мастером компьютерной верстки.

— Вам, наверное, надоели одни и те же вопросы, задаваемые на каждой встрече с читателями. И все же... Как пришли вы к выбору врачебной профессии? Когда и как дозрели до решения?

— Спасибо, это серьезнейший вопрос не только для меня — о побуждениях человека к врачебной деятельности. Я к нему возвращаюсь, стараюсь переосмысливать.

Скажу, может быть, странное. Выбор врачебной профессии мною совершен, но не завершен. Я имею в виду понимание смысла дела, призвания — и самоотождествление с ним. Меняется это и после сорока лет непрерывной практики и, наверное, дальше будет меняться.

Глаза все еще открываются...

В мединститут я поступил шестнадцатилетним юнцом.

Колебался — стать ли биологом, химиком, а может, геологом или геофизиком, науки о земле волновали.

Папа сумел углядеть момент моей растерянности и вставил промеж извилин свое собственное пожелание.

Сделал это мастерски, без нажима, так, что мне показалось, будто я сам вдруг прозрел и увидел свою дорогу пожалуй, это и вправду произошло, только на миг...

Еще важный семейный факт: бабушка, мама мамы, была детским доктором, очень хорошим. На мой выбор это влияния вроде бы не произвело, я даже не помнил об этом — бабушка погибла во время войны, работая с ранеными, я тогда был совсем малышом — но теперь понимаю, что тайное воздействие все же произошло..

Поступил наобум, еще не желая стать врачом, только исследователем мозга, думалки, как мы говорили, — очень меня занимало, как думалка работает, мечтал совершить открытие, чтобы человечество поумнело...

Что психиатром стану, понял к концу четвертого курса. Это был уже основанный на некоем опыте выбор.

Но ни тогда, ни даже лет через пять после начала работы, я еще не мог осознать, в какую великую и грозную стихию погружаюсь, чему отдаюсь — и по каким тайным стремлениям... До осознанности в этом вопросе начинаешь дозревать только году на пятнадцатом службы, если только, конечно, ты не такой сразу сложившийся нравственный гений, как доктор Чехов, Швейцер или Гааз...

— Какими же были те, первоначальные побуждения на сегодняшний, более зрелый взгляд?

— Смешанными — что естественно, и что плохо, если дальше не происходит фильтрации. И низкими, и высокими, и бескорыстными, и корыстными. Шла борьба мотивов. Сказать, что она окончилась, еще рано...

ЧТО ОБЩЕГО МЕЖДУ ИМПОТЕНТОМ И ЕГО КОШЕЛЬКОМ?

— Есть ли разница между пациентами первых врачебных лет и сегодняшними?

— За тот срок, в течение которого я наблюдаю и изучаю людей, черное может успеть показаться белым и наоборот. Изменился я сам, продолжаю меняться, вижу пациентов иначе, чем прежде, и понимаю, что разница между моими первыми и теперешними пациентами наверняка меньше, чем мне кажется.

Я — величина переменная; зато все, что я до сих пор увидал и что удалось продумать, — приводит к выводу, что суть человеческая — величина постоянная.

Сущность человеческих страданий, трудности характеров, сложности взаимоотношений, зависимости, конфликты и возникающие отсюда неврозы, законы наследственности, глубины душевной жизни, тайны развития личности, телесные и душевные болезни, судьба, любовь, смерть — все это данности, не зависящие от того, советекая ли власть у нас на дворе или антисоветская, коммунизм или капитализм.

— С чем теперь чаще обращаются к вам, с какими проблемами?

— Не веду статистики, но некоторые наблюдения и умозаключения могу привести. Нынешнее время существенно изменило, выражаясь научно, структуру обращаемости к психотерапевту.

Когда я начинал, например, было много алкоголиков, как и сейчас, но наркоманов мало, а сейчас просто обвал.

Неврозов, страха, фобий, в общем, столько же, сколько всегда, но поводы меняются. Больше стало боящихся авиаполетов и лифтов, а вот трамваев, машин и собак уже почти не боятся.

Раньше боялись шпионов и стукачей, теперь в моде мания порчи — и того хуже, заказной порчи.

Люди стали откровеннее, свободнее признаются в своих бзиках, охотнее лечатся, если им это мешает. Терпимость общества к странностям и болезненным отклонениям психики отдельных своих представителей начинает в целом возрастать, это хорошо, но... Доза психотерпимости в нашей Госдуме и в кремлевских коридорах давно и, кажется, безнадежно превышена.

Дает себя знать повышение непредсказуемости существования, агрессивность и жестокость среды, отсутствие какой-либо общественной заботы и защищенности человека. Гораздо многочисленнее стали депрессии и состояния тлеющей и обостряющейся, как зубная боль, боли душевной... Эти состояния, чреватые самоубийствами и криминальными исходами, я назвал «психалгиями», помощь при них должна быть точной и незамедлительной.

— Правильно ли толковать ваш ответ, что меняются не столько пациенты и их проблемы, сколько отношение к этим проблемам?..

— Меняется характер отношений между людьми, а это меняет и относительный вес той или иной проблемы.

Заикающихся, например, на душу населения сегодня ровно столько же, сколько было, когда я начинал работать. Зато импотентов — а это страдание психофизиологически точно той же природы, что заикание, только на ином уровне — стало гораздо больше.

— Неужели так катастрофически успели ослабнуть представители сильного пола?

— Нет, но очень уж выросло сексуально-психологическое давление на мужчин. Давит и возрастающая требовательность так называемого слабого пола — как к потенции мужчины, так, и в гораздо большей степени, к его кошельку: давит переполнение телеэфира порнухой; давит медицинская реклама: ты импотент или вот-вот им станешь, внушает она, — кушай наш препаратик, и все будет хоккей... А при этом психологическая образованность наших дам растет медленно и не в ту сторону...

Входит в моду выяснение отношений в семье через посредство психолога. Раньше по вопросу измены мужа обращались в партком, а теперь ко мне. Проблемы учебы в мое школьное время решались с помощью ремня, второгодничества или ремесленного училища. Теперь к ремню прибавились денежки и психолог опять же, но...

Что еще вам поведать?.. Радостно ли узнать, что многие из таких, кого в брежневские и даже в горбачевские времена пихали в психушки в качестве шизофреников или опасных для общества психопатов, сегодня преуспевают, разъезжают в иномарках, владеют большой собственностью, избираются на высокие должности?..

ПОЧЕМУ МЫ ПЕРЕСТАЕМ ВЕРИТЬ В ТАБЛЕТКИ?

...А при всем том — в сути человеческих дел, забот и невзгод мало что меняется даже по сравнению со временами древнеегипетскими и библейскими, тем паче временами Римской империи... Если почитать Сенеку, его рассуждения о болезнях, о жизни и смерти, то станет очевидно: человек уже не первое тысячелетие стоит перед все теми же вопросами бытия и небытия...

Я сейчас заново увлекся Чеховым — увлекся не только как писателем, но и как врачом, а врачом он был того же качества, что писатель. Великий доктор Антон Павлович Чехов мне показал с ясностью дважды два, что проблемы нашей отечественной медицины остались в основном теми же, что в его времена.

Медицина развивается технически, как все в наше время, но психологическое положение больного, степень невежества и пороки медиков, конфликт между коммерциализацией медицины и ее сущностью остаются прежними, а кой в чем и неприятно обострились...

— Однако некоторые проблемы за век, отделяющий нас от Чехова, человечество все же решило. И в общей медицине, и в психиатрии применяется множество эффективно действующих средств...

— Верно, не спорю — как верно и то, что сегодня вся мировая медицина вошла в крупный кризис, смысловой и этический. Кризис доверия, кризис совести.

— Как вы относитесь к лекарствам? Назначаете ли своим пациентам? Принимаете ли сами?

— Хорошо отношусь, но с осмотрительностью. Назначаю и принимаю, но, -  Внутренне помолясь — когда совсем уж невмоготу, в малых дозах... Предпочитаю медленное естественное выздоровление быстрой искусственной «поправке», чреватой разбалтыванием организма.

— Постоянно появляются и рекламируются какие-то новые препараты. Неужели каждый из них лучше прежних?

— Неужели обувь каждой новой модели обязательно лучше тех, что носили вчера?..

В медицине старый друг лучше новых двадцати двух.

К примеру, эуфиллин — чудесный препарат для сосудов мозга и сердца, сильный и мягкий, гармонично вписывающийся в естество, сам себя умеряющий. Позабыт-позаброшен, врачи уже не знают его, хотя еще выпускается и в аптеках есть...

Как-то еще можно понять тех, кто гоняется за модной одеждой. Но предпочитать лекарство только потому, что оно новое... Опасная дурь.

И обидно за старые добрые средства, незаслуженно забываемые. Как и за добрые старые книги, добрых людей, добрую музыку, добрые мысли...

— Но почему же все-таки знаменитые лекарства, когда-то хорошо помогавшие многим больным, теперь не в моде? Уже не действуют — или?..