Помоги проекту - поделись книгой:
Я начал собирать автомат.
— Неужели нам придется стрелять, Страатен? Мне все еще не верится, что это всерьез.
— Надеюсь, что все обойдется благополучно. Но если другого выхода не будет… Во всяком случае, помни, что нас с тобой не пощадят.
— Давай пока закусим, — предложил я. — Кто знает, что с нами будет в ближайшее время.
Страатен достал банки с ветчиной и плумпудингом.
— Только не бросай ничего на землю. Подвести может любая мелочь.
Ели мы с аппетитом. Только сильно хотелось пить. Но вся вода у нас уже вышла.
— Ты уверен, что мы найдем там воду? — спросил Страатен.
— В лесу, во всяком случае, она есть. Ты будешь пить росу, как эльф. Помнишь сказку о королеве эльфов?
— Нашел о чем вспоминать!.. Огня мытам разводить не будем. Только спиртовку. А у тебя больной желудок. Как ты будешь обходиться без горячего?
— Я-то как-нибудь обойдусь, но за желудок, конечно, поручиться не могу.
— Далеко еще?
— С какой скоростью движется вагонетка?
— Сейчас поглядим. — Страатен поднялся и взглянул на часы. — Между вышками не более тысячи футов. Так?
— Пожалуй. — Я никогда не умел определять расстояние на глаз и просто согласился с Страатеном.
— Есть! — сказал он минуты через три. — Через каких-нибудь полчаса надо готовиться к высадке.
— Скорей бы! — сказал я.
— Да. Здесь чувствуешь себя не очень приятно. Странно, что до сих пор мы не видели никаких следов охраны.
— Наверное, она сосредоточена вблизи резерваций.
— Сильная?
— Кто ее знает… Думаю, что их там много.
— Значит, мы прежде всего уходим в горы и наблюдаем оттуда в бинокли.
— Угу. Как условились.
Мы замолчали. Говорить было не о чем, да и не хотелось. Я прислушивался к скрипу блоков и птичьему щебету. Закрыв глаза, можно было представить себя раскачивающимся в гамаке среди просыпающегося сада.
— А вдруг мы ошиблись, Страатен? Что, если там самые обыкновенные рудники?
— Вряд ли.
Он опять поднялся во весь рост, точно надеялся разглядеть что-то впереди.
— Как ты думаешь, что это такое? — спросил он, указывая наверх.
— Где? — Я тоже поднялся.
— Вот это, над вагонетками.
— По-моему, кабель… Я как-то не обратил внимания на него.
— Это высоковольтный кабель. Ты не знаешь, зачем может понадобиться на рудниках высокое напряжение?
Сначала мы спустили на веревках рюкзаки. Потом стали спускаться сами. Когда мои ноги коснулись земли, я отпустил канат и сейчас же упал в сухую колючую траву. Следом за мной свалился и Страатен. Он тоже выпустил канат, который теперь убегал от нас вместе с вагонеткой. Страатен сейчас же вскочил, догнал волочащиеся по пыльному краснозему концы и, схватив один из них, вытянул канат из скоб вагонетки.
— С благополучным приземлением, — сказал я, еле переводя дух.
— Хорошо, что веревка не зацепилась. Теперь никаких следов.
Вернувшись немного назад, мы подобрали вещи и быстро пошли прочь от подвески, спугивая при каждом шаге стайки стрекочущих кузнечиков.
— Скорее! — торопил меня Страатен. — Нас могут обнаружить в любую секунду.
Солнце подымалось все выше. Слепящее и чуть влажное, каким видишь его в далеком детстве. Далеко впереди, оставляя за собой ржавое облако пыли, пронеслось стадо антилоп. Осевшие за ночь запахи поднимались с земли невидимыми струйками пара.
Мир и покой царили над саванной. Спали в своих душных берлогах ночные хищники. И мне вдруг захотелось пойти на водопой вместе со стадом зебр или, подобно гиппопотаму, медленно погрузиться по самые ноздри в прохладную и жидкую грязь. Хорошо ощущать себя частичкой природы!..
Мое патетическое настроение нарушил скрипучий голос Страатена:
— Как ты находишь вон те ксерофитовые заросли? Высокие колючие кустарники отбрасывали голубоватую пятнистую тень.
— Пожалуй, они не просматриваются сверху?
Я кивнул головой.
— Но все же не мешает натянуть брезент.
Страатен, как всегда, рассуждал сам с собой. Мое мнение его, видимо, мало интересовало, и я покорно побрел вслед за ним.
Утреннее солнце вконец разморило меня. Я отказался от завтрака и сразу же лег спать. Нам предстояло идти всю ночь. Хотелось как следует выспаться.
К следующему утру мы вышли к Куруманскому хребту. Переобулись в альпинистские ботинки и полезли по довольно крутому, но удивительно ровному склону.
Синие фосфорические нектарницы, как пчелы, стояли в воздухе над влажными цветками опунций. Всюду журчали ручьи. Золотистые лишайники пятнами и крапинками расцветили камни.
Мы вошли в галереи дождевых лесов. Ветки серебряных деревьев были скрыты длинными латунного цвета лохмотьями волокнистых лишайников. Меж стволами висел туман. Нас обступили сырость и тишина.
Рубашка моя скоро сделалась влажной, а вороненый ствол автомата потускнел.
Почва под ногами стала зыбкой. Ботинки все глубже уходили в зеленый, наполненный водой мох.
— Дальше идти вверх нет смысла, — сказал я.
— Пожалуй, — согласился Страатен. — Свернем теперь к востоку. Если ты не ошибся, то мы как раз выйдем к резервациям. Они будут прямо перед нами.
— Насчет резерваций я ничего не говорил. Я обещал привести тебя только к рудникам.
— Это одно и то же. Давай вскипятим кофе. Немного. Всего по глотку. А?
— Посмотри, какой туман внизу. Мы же ничего не увидим. А ты еще собирался снимать.
— Я думаю, что туман рассеется. Так как насчет кофе?
Я сбросил рюкзак и вынул спиртовку.
— А ты уверен, что они есть на самом деле, эти резервации?
— Скоро мы всё увидим своими глазами. Теперь поздно гадать. Да и к чему?
То, что я увидел в сильный бинокль с высоты четыре тысячи футов, сильно разочаровало меня. Это скорее напоминало стратегический поселок, чем лагерь смерти.
Подвесная дорога подходила прямо к шахтам. Судя по терриконам, их было две. Шахты находились внутри большого, в несколько тысяч акров, круга, разделенного на четыре сектора. Очевидно, это и были резервации. В трех секторах стояли чистенькие бараки. Со стороны они казались гораздо более благоустроенными, чем жилища бедноты Претории или Йоханнесбурга.
В четвертом секторе в тени пальм и эвкалиптов прятались уютные голубые коттеджи с красными черепичными крышами. Повсюду цвели олеандры и канны. Над сеткой теннисного корта носились пестрые попугайчики. Вода в плавательном бассейне была кристально прозрачной и отсвечивала зеленым. Легкий ветерок бросил на нее сухой желтый лист. Сначала мы решили, что в этом уединенном санатории благоденствует охрана и администрация. Потом оказалось, что это резервация для европейцев. В каждом секторе стояла пулеметная вышка. Но, сколько мы ни приглядывались, нигде не было видно часовых. Секторы окружала колючая проволока. Это было скорее символическое ограждение — невысокое и очень запущенное. Проволока заржавела. Столбы местами лежали на земле, открывая ничем, кроме кустарников, не защищенные бреши. И хотя к каждому бараку и коттеджу было подведено электричество от крохотной трансформаторной подстанции, ограждение явно не находилось под током.
Глядя на свежую красную и синюю краски трансформаторов, я подумал, что, может быть, здесь просто еще нет заключенных. Впрочем, это вздор. Мы же видели движущиеся вагонетки с породой. Не святой же дух выносит ее из шахт!
— А что, если это не резервации, а обычные рудничные поселки? — спросил я, поворачиваясь к Страатену.
— Зачем тогда пулеметные вышки? — сказал он, пожимая плечами, и взял у меня бинокль.
— Может, здесь и была резервация, но ее перенесли?
Он молча возвратил мне бинокль и пошел ставить палатку. Я остался наблюдать.
Ровно в шесть часов над крышей самого большого коттеджа показался голубоватый дымок. В шесть часов десять минут из остальных домиков высыпали люди с белыми полотенцами в руках. Они побежали к душевым кабинам, расположенным вблизи большого коттеджа. Из кабин люди выскакивали уже одетыми в шахтерские робы. В шесть пятнадцать все уже находились в большом коттедже. Я подумал, что там, наверное, находится столовая. В шесть тридцать все выстроились в колонну по четыре и по усыпанной кварцевым песком дорожке направились к шахтам. Я насчитал сорок одну шеренгу. В последней одного не хватало. Всего, значит, было 163 человека. И все мужчины.
Я перевел бинокль на одну из африканских резерваций. Примерно такая же колонна одетых в робы людей уже подходила к шахтам. Меня поразил этот крест, образованный четырьмя колоннами, в которых не было ничего человеческого. Мне почему-то вдруг пришли на ум роботы…
И еще я поразился тому, что не увидел нигде ни надзирателей, ни охранников. Люди шли сами. Без предводителей, без бригадиров, без ужасных капо гитлеровских лагерей. Это были безликие колонны, медленно тающие у шахтных клетей.
В шесть пятьдесят все уже были под землей. А ровно в семь, как и вчера, пришла в движение воздушная дорога.
И опять все замерло внизу. Только одна за другой скользили черные вагонетки.
Мы наблюдали по очереди. Каждый час. Пока один лежал с биноклем, другой отдыхал или возился с нехитрым снаряжением.
Вся утренняя процедура уже была заснята на кинопленку.
До полудня никаких происшествий внизу не было. В одиннадцать сорок задымила труба столовой, а ровно в двенадцать у терриконов стали расти четыре серых ленты. Колонны тронулись в обратный путь. Мне показалось, что это в обратном направлении крутят скучный фильм. В течение получаса люди умылись, переоделись в легкие холщовые пижамы, пообедали и разошлись по своим коттеджам. Скорее всего, они отправились спать. Во всяком случае, ровно на час все вокруг замерло. Потом опять распахнулись двери, все побежали в душевые, одели робы и отправились на работу. В два часа они уже исчезли, как гномы, и до семи оставались в шахтах. В семь замерла подвеска, а в семь десять клеть подняла наверх последнего горняка, и колонны отправились на ужин.
После ужина людям на два часа была предоставлена известная свобода. Они могли поиграть в теннис, покрутиться на турнике, поплавать в бассейне. Но во всем этом было что-то страшное. Мне стало как-то не по себе, и я долго не мог понять, в чем дело.
Страатен отобрал у меня бинокль и не прекращал наблюдения до самого конца «игр». Очевидно, он искал там Брайтона. А я все никак не мог успокоиться, мучительно стараясь понять, что же так неприятно поразило меня в этих «играх». То, что вертелось в подсознании и ускользало от меня, сумел выразить Страатен.
— Ты знаешь, — сказал он, закрывая рукой уставшие глаза, —
— Не знаю. Может быть, это вовсе и не люди… Брайтона видел?
— Здесь его нет.
В десять все разошлись по своим коттеджам. На столбах вдоль песчаной дорожки вспыхнули фонари. И погасли, погорев пятнадцать минут.
— Думаю, на сегодня уже все кончено, — сказал я. — Можно и нам отправляться на покой.
— Да, можно, — согласился Страатен. — Десятичасовой рабочий день с перерывом на обед и послеобеденный сон. Два часа спортивных упражнений на воздухе и восемь часов сна… Не так уж плохо. Верно?
— Притом чистота, порядок, известный комфорт и, наверное, неплохое питание… А ты говорил, что больше двух лет здесь никто не выдерживает.
— Посмотрим, — уклончиво отозвался Страатен. — Может быть, все это действительно не так уж плохо для рабочих скотов. Но вот для людей…
На другой день все в точности повторилось, минута в минуту. Разве только, когда рабочие шли на обед, я недосчитался в последней шеренге одного человека. Теперь в ней шагали только двое.
— Наверное, с ним что-то случилось в шахте, — сказал Страатен.
— Это довольно обычное дело, — согласился я. — В шахте часто с кем-нибудь что-то случается. На то она и шахта. Но… Куда они его дели? Оставили там, в глубине?
Страатен ничего не ответил. Как только люди внизу разошлись по коттеджам, мы улеглись спать в нашей палатке. Мы тоже начинали привыкать к распорядку резервации.
На следующее утро мы увидели, как из самого дальнего коттеджа вынесли на носилках что-то, накрытое простыней. Сначала мы решили, что это был тот несчастный, который погиб вчера в шахте.
— Очевидно, его принесли сюда ночью, когда мы спали, — сказал Страатен.
— Зачем же его поместили до утра в коттедж? Могли ведь прямо отнести в тот белый домик с кружевными занавесочками. Там у них, наверное, мертвецкая.
— А может быть, он еще жив и его понесли к врачу? — возразил Страатен.
Но, когда рабочие построились в походную колонну, мы увидели, что в последней шеренге идет только один.
— Значит, то был не вчерашний, — сказал я. — Наверное, он умер ночью в коттедже.
Страатен ничего не ответил.
Поделиться книгой: