Помоги проекту - поделись книгой:
Это было похоже на подъем по пологой лестнице ползком. Для большего сходства затейники-гномы, прокладывавшие этот путь, не поленились вырубить ступени разной ширины на полу, на стенах и даже потолке. Уже на высоте приблизительно третьего этажа Антон понял, что ползет зря. Чем дальше он забирался, тем труднее становилось дышать, так что и без застывшего вертикально огонька свечи нетрудно было догадаться, что он собственным телом перекрывает себе доступ воздуха. Но он не остановился, не развернулся, а продолжил карабкаться вперед и вверх, упираясь коленями в подбородок, смахивая перчаткой пот со лба и страдая от одышки. Причина подобного упорства казалась Антону достаточно веской. Долгое время его основным жизненным правилом, его, можно сказать, девизом была фраза: «Не понравится – вернемся» – и вот куда она его завела. Ему крайне не нравилось здесь. Ему очень хотелось вернуться. И в поиске обратного пути он готов был пройти до конца.
Руками и ногами, не разбирая, с сопением, на ощупь, не останавливаясь даже, чтобы сделать вжик-вжик. Этот способ передвижения разительно отличался от первых шагов Антона под землей. Тогда можно было, едва переставляя ноги, брести по каменистой осыпи как по широкому проспекту, пугать жену страшилками о злобных пещерными обитателях и мысленно радоваться своей редкой удаче. Наконец-то! В коем-то веке повезло, обошлось без обмана. Как будто цветной фотоснимок в рекламном буклетике с изображением старинного имения взял да и совпал с реальным внешним видом достопримечательности. И фасад оказался ухоженным, недавно побеленным, а не обшарпанным, как можно было ожидать, в ржавых потеках с крыши и струпьях потрескавшейся краски. И окна в мезонине сверкают чистотой, а не забиты фанерным листом. И фонтан перед домом в рабочем состоянии, а в пруду неподалеку действительно покоится на воде, переплетясь шеями, пара черных лебедей. Словом, нереальная удача!
Все оказалось в точности таким, как описывал Тимур, бывший соратник Антона по ученичеству. В казахстанскую глушь его занесло в составе геолого-разведочной партии. То ли нефть они искали, то ли газ, Антон особо не вникал, но не нашли в итоге ни того, ни другого. Зато во время своих бесперспективных блужданий обнаружили вот такое, как выразился сам Тимурка, чудо. Подлинный рай для спелеолога. Все, что угодно, на самый притязательный вкус. Тут тебе и анфилады просторных залов, и лабиринт тесных ходов, вырытых как будто заблудившимся в яблоке червяком, и глубоченные колодцы-шкуродеры для настоящих, сильных духом и телом, мужчин. А главное – вот что больше всего подкупило Антона – никаких следов прежнего человеческого пребывания. Ни окурков под ногами, ни небрежно прикопанных консервных банок, ни выжженных кругов на месте давних кострищ, ни единого элемента потерянного или брошенного снаряжения: ни корявого шлямбура, ни дефектного крюка со ржавым карабином, ни воодушевляющей записки, вроде той, что какой-то остряк-превопроходец оставил в Снежной: «Впереди всего навалом».
Да, первое время Антону действительно казалось, что он в раю, а впереди еще «всего навалом». Он испытывал детский восторг, с криками и визгами плескаясь в Поилке. Ощущал спокойную уверенность экскурсовода, объясняя жене, что эти удивительной красоты кристаллические образования, наросшие вдоль трещины в стене и похожие на разноцветную траву или лепестки цветов, на самом деле называются друзами и состоят из аметиста. («Ой, а аметист тоже, ну, как оникс – полудрагоценный?» «Нет, радость моя, он как раз – полностью драгоценный».) А когда слушал Алькины ахи-охи в Колонном Зале, прямо-таки лучился снисходительностью и самодовольством, как молодой папаша, впервые приведший маленькую дочь в зоопарк или на цирковое представление. Все вокруг казалось таким девственным, таким первозданным, и Аля с Антоном были пока единственными свидетелями и обладателями всей этой красоты, первыми обитателями неповторимой внутренней Земли, одинокими и самодостаточными, как Адам и Ева. Временами в атеистическую голову Антона закрадывалась предательская мыслишка: «Если это не рай, то, должно быть, его преддверие». Он не верил, что может быть что-то лучшее, но в глубине души надеялся, что оно еще впереди.
Первые разочарования начались…
Бумц.
Антон не сразу сообразил, что произошло. Не так-то просто разом вернуться из радужных воспоминаний о первых радостях постижения новой, подземной реальности – к ней самой, грубой и не всегда приятной.
Бумц.
Ну вот. Только скажи: «разочарование», как оно тут же тебя настигнет. «Постигнет» – непременно поправила бы Алька, считающая мужа непререкаемым авторитетом во всем, кроме русского языка.
Он пощупал руками перед собой – нет, никакого просвета. Полный бумц.
Вжик-вжик-вжик-вжик.
Антон внимательно осмотрел каждый стык, каждую щелочку, как будто сомневался в правильности первого впечатления. Нет, бумц – он и есть бумц, каской его не прошибешь, тупой башкой не забодаешь.
Тупик. Изящный такой тупичок-с. Даже чересчур изящный, так что, пожалуй, развернуться прямо здесь не получится. Метров пятнадцать назад было, помнится, местечко попросторней, придется сдавать задом, разгружать кузов, включать поворотники…
Только сначала нужно побороть в себе искушение нацарапать на неприветливом камне что-нибудь вечное, достойное гранитных скрижалей, такое, что не вырубишь и топором, разве что скальным молотком – в назидание тем, кто приползет сюда, потея и задыхаясь, вслед за тобой. Наверняка ведь найдутся такие, не последний же он, право слово, на этом свете идиот. Что-нибудь короткое, но емкое и берущее за душу. Например: «Что, обидно, да?» Или: «Тупик, толстяк, тебе крышка». Или что-нибудь сентиментальное вроде «Алька + Тошка =…» Чему, собственно? Лучше просто «Алька + Тошка», а к жирному плюсу добавить в верхней части еще одну покосившуюся перекладинку. Да, так было бы честнее всего. Жаль, инструмент в рюкзаке – не достать. Да и времени нет на подобные глупости.
Сетуя и кряхтя, Антон допятился до места, где лаз немного расширялся и давал пространство для маневра. Здесь он сбросил рюкзак, развернулся на 180 градусов и как жуткая помесь богомола со скарабеем – бесформенный шар в передних лапках и… в общем, туловище выше головы – стал спускаться к развилке.
Спуск отнял неожиданно много времени, и еще столько же, если не больше, ушло на то, чтобы прийти в себя, отдышаться. Если бы у Антона была сейчас фляжка с водой, он выпил бы ее на спор одним затяжным глотком. А еще одну фляжку целиком вылил себе за воротник, чтобы вдоль позвоночника побежала холодная бодрящая струйка. А из третьей ополоснул лицо и намочил волосы, слежавшиеся под поролоновой начинкой каски до жесткости половой щетки. И плевать, что он взял в поход всего одну фляжку, ведь ему остро требовались как минимум три… при том, что под рукой не было ни одной. Вода осталась у Альки, и во фляжке и в кружке, на тот случай, если он задержится с возвращением. Хотя куда ей одной столько? Она ведь даже не встает…
«Значит, налево пойдешь – время потеряешь, – размышлял Антон, сидя на жестком полу, притулившись между стеной и рюкзаком и раскидав натруженные ноги на максимальную ширину. – А прямо? Наверняка ведь то же самое. Лаз ты выберешь или тоннель, в конце тебя все равно ждет одно и то же – обман надежд и разочарование. Причем, возможно, чем шире проход, тем большим получится обман. Тем глубже будет разочарование».
С этими невеселыми мыслями он двинулся вперед по неисследованному рукаву тоннеля. Одной рукой он вел вдоль правой стены, другую выставил перед собой в жесте пионерского салюта – чтобы отсекать возможные препятствия одновременно и спереди, и сверху. По пути обратно он тоже будет придерживаться правой стены и постоянно касаться ее рукой. Таким образом, если у этого хода есть неучтенное ответвление, он его не пропустит. Чтобы не споткнуться, Антон не отрывал подошвы сапог от земли, а просто двигал их вперед, повторяя своими шагами все неровности пола – он, можно сказать, скользил, хотя под ногами было сухо. Свет не включал, даже глаз не открывал. Вжиканье фонарика окончательно ему осточертело, а с закрытыми глазами лучше думалось. Правда мысли на ум приходили все больше мрачные, чернее, чем реальность по ту сторону век, и касались главным образом всевозможных обманов…
Так вот. Первые разочарования начались позднее и поначалу казались такими мелкими и незначительными, что Антону довольно долго удавалось закрывать на них глаза. Так, кое-какая обидная мелочь, легкое несоответствие между ожиданиями и действительностью. Глупо раздражаться, в самом деле, тому, что внутренний мир пещер не всегда и не во всем похож на глянцевые иллюстрации в книгах. То есть, внешнее сходство было как раз поразительным, и Антона иногда по десять раз на дню посещало щекочущее в груди чувство приятного узнавания. Беда в том, что иллюстрации замечательно передают цвет и форму, но не ощущения. Поэтому ни один справочник, ни одна энциклопедия не подготовит тебя к тому, что ты действительно почувствуешь, оказавшись как бы внутри красочной картинки. Они не предупредят, например, что сталактитовая пещера уже не воспринимается так восторженно, когда капли кальциевой воды падают тебе прямо в распахнутый для восхищенного возгласа рот. А аметистовые друзы – это не только безумно красиво, но и опасно, и совершенно несимпатичные шрамы на левом предплечье – лучшее тому свидетельство.
Все это примеры маленьких обманов, даже не обманов – недосказанностей, но, как известно, все маленькое имеет тенденцию накапливаться, а иногда – выплескиваться через край. Многометровый кувшин Поилки тоже ведь набирался по капле не одно десятилетие, но вот заполнился же под горлышко, а кое-где уже и протек.
Только не надо обвинять его в мелочной брюзгливости и необъективности. Антон, конечно, знает за собой кое-какие грешки и недостатки, но привычки снимать с себя ответственность и ровным слоем распределять ее по головам и плечам окружающих среди них не значится. Например, он с легким сердцем признает, что сегодняшний инцидент с лестницей – один из тех редких случаев, когда он обманул себя сам. Да, он сам виноват, смастерил из сэкономленных материалов нечто, не соответствующее ГОСТу, сам же чуть не поплатился за это и теперь с готовностью признает свою вину.
Хотя… если разобраться, только ли свою? Ведь почему он загремел в этот просак? Почему, образно выражаясь, оказался под куполом цирка без лонжи? Не из бравады же, не из желания покрасоваться, нелепого в условиях полного отсутствия публики. Так почему?
Да все потому же. Из-за досадной нестыковки между теоретическими знаниями и практическими навыками. Он честно штудировал пособия для начинающего спелеолога, дотошно выбирал в магазине шнуры и тросы нужной длины и диаметра, догадываясь, чем чревата ошибка даже в миллиметр, а потом, запершись в ванной, бесчисленное число раз отрабатывал рифовый, ведерный, австрийский, бахман, брамшкотовый, встречную восьмерку, стремя и удавку. И он честно пытался страховаться – в первом же колодце, куда им с Алей пришлось спускаться, Антон сначала страховал ее сверху, потом занялся самостраховкой. Как и было рекомендовано в пособии, он спустил страховочный трос параллельно основной веревке, закрепил на нем реп-шнур схватывающим узлом, так называемым прусиком, которому целиком посвятил один из майских вечеров, да не с двумя, а с тремя, для пущей надежности, витками, а другой конец шнура зацепил карабином на обвязке. При этом, как выяснилось вскоре, Антон не учел целых три основополагающих момента, на которых почему-то не акцентировала внимание читателя популярная брошюра. Первое: то, что прусики имеют обыкновение затягиваться при быстром скольжении, а ведь ему хотелось как раз побыстрее, встав в полный рост на вертикальном склоне и гигантскими скачками вниз, с ветерком. Второе: длина реп-шнура должна быть не больше полутора метров, чтобы в случае чего можно было дотянуться рукой и развязать затянувшийся узел. И третье: страховочный карабин на грудной обвязке лучше все-таки закреплять спереди, а не сзади, иначе, в случае срыва, ты, не задохнешься, конечно, но побарахтаешься изрядно в неуклюжих попытках отстегнуться.
В итоге Антон оказался в одной из тех ситуаций, которые он больше всего ненавидел и которые – да, есть у него такое неприятное свойство, а у кого их нет? – он никогда не умел прощать ни себе, ни случайным свидетелям своего позора. В ситуации полной беспомощности. Хорошо, что в тот момент у него под рукой оказался нож, а падать пришлось меньше, чем с трех метров. Но больше он страховкой не пользовался.
А потом был обрыв, поднявший со дна души самые неприятные воспоминания, о которых Антон так старательно, и долго, и в конце концов вроде бы успешно пытался забыть. Ан нет, нахлынули, когда уже не ждал, всплыли несвежим трупом и принесли с собой неприятный осадочек в виде учащенного сердцебиения, затрудненного дыхания и продолжительного головокружения. А ведь он так хорошо, казалось, застраховался от них, так глубоко спрятался.
Восстановить душевный покой более-менее удалось только в Колонном Зале. И то ненадолго. Потому что на другой день после посещения Колонного Зала случилось страшное…
Антон почувствовал, как его взметнувшийся в протестующем жесте кулак уткнулся во что-то твердое и понял, что слишком устал для того, чтобы по-человечески разочароваться. В общем-то он с самого начала не ждал от этой развилки ничего, кроме очередного обмана.
«Эх, Тимурка, Тимурка, вещая каурка! – прислонившись всем телом к выросшей на его пути стене, подумал Антон. – Лучше бы уж ты нашел здесь свое черное золото и, не знаю, утопился бы в нем на радостях».
Он пошарил руками по сторонам, но стена оказалась что надо: добротная, глухая, а пожалуй что и немая. Такой бесполезно жаловаться на жизнь, все равно не услышит. А если услышит – не ответит.
По-прежнему не открывая глаз, едва волоча ноги и придерживаясь рукой за правую стену тоннеля, Антон добрался до развилки… и нос к носу – своим прямым и невыразительным к эдакому здоровенному топинамбуру, иначе говоря, земляной груше – столкнулся с Бельмондо. То есть, естественно, с его изображением.
Актер стоял, не меняя позы, на том же фоне, только небо за его спиной значительно потемнело, из неправдоподобно-голубого сделалось почти сиреневым, предзакатным. Антон не нашел в этом ничего удивительного. Еще бы ему не потемнеть, ведь восемь часов прошло. Кроме того, изменилось выражение лица француза. Теперь уже у него брови сошлись к центру лба островерхим домиком, а пухлые боксерские губы немного провисли по углам. Жан Поль выглядел удивленным, причем удивленным неприятно. Можно сказать, разочарованным.
Ну извини! Антон развел руками и изобразил пристыженную улыбку. Ну тупой, не сообразил проверить сразу. Иначе давно бы встал спиной к развилке, хлопнул веками и догадался, что оба пути не ведут ни к чему хорошему. Сэкономил бы уйму времени и сил. Виноват, мон женераль. Больше не повторится.
«Ничего, если я свет включу? Я быстро, только веревку смотать…» – подумал он, и голос, который озвучивал эти слова внутри его черепа, имел весьма извиняющийся тон.
Вжик-вжик.
Антон отстегнул от пояса катушку, уложенную в специальный открытый ящик с осью и торчащей сбоку ручкой, наподобие тех, которыми пользуются прокладчики кабелей и армейские связисты. Всю обратную дорогу ему предстоит, как шарманщику, упорно крутить ручку и сматывать все те километры нити, которые он оставил за собой, отмечая свой витиеватый, словно вензель на старинном гербе, маршрут.
Он немного покрутил ручку, чтобы выбрать слабину нити, бестолково потраченной на исследование двух тупиковых проходов… Потом покрутил еще немного… И еще…
Странно, неужели он прошел так далеко, что не может смотать пару куцых нейлоновых хвостиков за три минуты? Вернее, судя по светящимся стрелкам на циферблате, уже за пять с половиной минут. Он закрутил ручку еще быстрее, как тот же шарманщик, но стремящийся уже не доставить слушателям удовольствие приятной мелодией, а досадить им режущим слух дребезжанием в надежде, что кто-нибудь не выдержит и за пару монет купит себе немного тишины. Прошла еще минута… Полторы… Но нить все так же легко скользила из темноты и наматывалась на барабан катушки, причем…
Вжик-вжик-вжик…
Руки опустились сами, и левая с катушкой, и правая с фонариком, издавшим напоследок чуть слышное «вжжж», и Антону пришлось сделать над собой усилие, чтобы предметы не выпали из ослабевших пальцев.
Нить, ложащаяся на барабан неровными кольцами, тянулась уже не из-за спины Антона, где остались оба тупика, а спереди, из того ответвления тоннеля, которое полтора часа назад привело его к развилке. И вытягивалась так легко, как будто ни к чему не была привязана. То есть, что значит «как будто»? Она просто не была привязана. Хотя в памяти Антона надежно зафиксировался образ: конец шнура, обмотанный вокруг пирамидального выступа в ближнем к выходу углу Лежбища и продетый сквозь ручку канистры на тот маловероятный случай, если петля соскочит, несмотря на тщательно затянутый двойной штык. А уж канистра по каменному полу загремела бы так, что Аля непременно услышала бы. Не могла не услышать.
Неужели где-то по дороге случился обрыв? То есть – дурацкая двусмысленность! – не тот обрыв, при попытке спуститься с которого он повис кверху ногами или, вернее сказать, кверху ногой, а обрыв нити. Хотя… Не такая уж она дурацкая, эта смысловая неоднозначность, если подумать. Ведь когда вероятнее всего могла оборваться нить? Именно в те несколько минут, которые для Антона превратились в целую вечность, когда он попеременно то прощался с жизнью, то пытался отвоевать ее обратно, отчаянно хватаясь за все, до чего удавалось дотянуться, как утопающий за соломинку. Дергал, дергал и додергался! То есть, нить не сразу оборвалась – этот момент Антон отследил бы на месте и уж как-нибудь исправил – а только начала рваться, перетираться о край обрыва или какой-нибудь выступ поострее. Окончательный же обрыв случился позднее, когда Антон уже поплутал изрядно по извилистым переходам нижнего лабиринта. Либо перетершаяся нить не выдержала собственного веса, либо ей надоели резкие подергивания, которые случались периодически, когда заедало катушку, а, скорее всего, оба этих фактора сыграли свою трагическую роль.
Антон продолжил вращать ручку, теперь уже не так яростно, почти задумчиво, так что ось с насаженной катушкой терлась в местах крепления уже не с громким монотонным визгом, а почти неслышно, с редкими поскрипываниями. Кстати, только сейчас, задним умом или, выражаясь более научно, в ретроспективе, Антон обратил внимание, что не слышал этого тихого поскрипывания, которое точно так же должно было сопровождать автоматическое разматывание нити, достаточно давно. Его не было слышно, когда Антон исследовал последний тоннель, руководствуясь правилом правой руки, и когда он потеющим и пыхтящим поршнем протискивался в горловину узкого лаза, и, может быть, еще задолго до этого. Так когда же на самом деле случился обрыв?
Хотя какая теперь разница? Гораздо важнее другое: как Антон собирается искать обратную дорогу к Лежбищу? По памяти или по собственным следам? На остроту памяти после многочасового изматывающего похода лучше не надеяться, а чтобы оставить след на граните, нужно, во-первых, быть обутым во что-то покрепче резиновых сапог, во вторых, массу иметь примерно как у Пушкинского «Каменного гостя». Хорошо, что у него осталась схема. Вот он – пример предусмотрительности, которым можно гордиться. Ведь не ленился, урывал от заслуженного отдыха минутку-другую, чтобы запечатлеть химическим карандашом на бумажном листочке каждый изгиб пути, каждую развилку, каждый пессимистический крестик очередного тупика. Правда, рисунок получился довольно небрежным, все-таки делался на весу, впопыхах, да и без особой надежды, что пригодится. Естественно, ни о каком соблюдении масштаба речи не шло. Карандаш кое-где не рисовал, а только царапал бумагу, зато в иных местах послюнявленный грифель растекался жирной чертой, которую так легко смазать пальцем. Местами неровные линии разных путей налагались друг на друга, хотя сами пути в действительности не пересекались, а проходили, возможно, один над другим – неизбежное искажение, возникающее при проецировании трехмерной схемы на плоский лист, на этот раз может стать причиной какой-нибудь досадной ошибки. Но в целом, как говаривали инструктора на летних сборах, карта
Он выберется. Родившийся в день великого свершения, он не имеет права пасовать перед такими пустяковыми препятствиями как слабая веревка и собственный не очень четкий почерк. Он пройдет по схеме до самого обрыва или даже меньше, если повезет и конец оборванной нити обнаружится где-то на полпути. Впрочем, нет, вжик-вжик, похоже, не обнаружится. За размышлениями Антон не заметил, что выбрал нить целиком и катушка вот уже некоторое время вращается и поскрипывает вхолостую. Нейлоновый шнур на всей своей протяженности был однородным, без каких-либо меток, позволяющих определить длину отмотанной части, но судя по толщине мотка – вжик-вжик-вжик, – которую Антон мог оценить исключительно на глазок, в катушке не хватало всего двух-трех сотен метров. Так что версия «обрыва на обрыве» вроде бы подтверждается. Вроде бы… Только отчего вдруг стало там муторно на душе? А?
Вжик. Вжик. Вжик. Вжик. Вжик. Вжик. Вжик. Вжик. Вжик. Вжик. Вжик. Вжик.
Он долго стоял, сжимая в руке конец шнура и никак не мог наглядеться на него.
Вжик. Вжик. Вжик.
Правое предплечье давно онемело, из просто каменного сделалось железобетонным, но Антон продолжал сжимать и разжимать кисть в постоянном ритме, как будто превратился в робота, запрограммированного на выполнение всего трех элементарных функций: механическое сокращение мышц, разглядывание нити и мышление.
Вжик. Вжик. Вжик.
Ах, если бы мышление можно было по желанию отключать. Если бы он оказался менее наблюдательным или неспособным к логическим построениям. В самом деле, разве трудно не заметить какую-нибудь мелочь, не вжикнуть фонариком в нужный момент или направить луч куда-нибудь в сторону, просто не разглядеть что-то в тусклом свете, или счесть это недостойным внимания, или сделать из увиденного пусть неверный, зато вполне безобидный вывод? Разве это так трудно?
Вж-вж-вжик! – это пальцы сжались в бескомпромиссном «Да!» Трудно. Как ни больно это признавать, но то, на что так загипнотизировано уставился Антон, не предполагало разночтений.
Он, ожидавший подвоха или обмана откуда угодно, но только не со стороны надежного, как ему казалось, тыла, получил предательский удар именно оттуда. И теперь чувствовал себя обманутым, как мальчишка, обведенным вокруг пальца, оставленным с носом и подвергнутым еще множеству унизительных процедур – по списку.
Вжик. Вжик, хотя это ничего уже не меняет.
Суть в том, что шнур, конец которого сжимал Антон в побелевших пальцах, не производил впечатления перетершегося. Все образующие его нейлоновые волокна были равной длины, ни одно не выбилось из пучка, не отстало и не выперло дальше линии обрыва – впрочем, какого черта он пытается врать себе! – конечно же, линии обреза. Ведь такая аккуратность возможна только в том случае, если веревка была перерезана чем-нибудь острым. Или перекусана чем-то вроде кусачек. Вот только Антон точно знал, что в оставшемся в Лежбище наборе инструментов нет кусачек. А вот нож – есть. Отличный ножик, надежный и дорогой, с двенадцатью выдвижными отделениями, включая пару бесполезных, для дамского маникюра. Уходя, он оставил нож Але. Нет, не так. Она сама попросила Антона оставить его на время своего отсутствия. Зачем он ей, интересно, понадобился? Чтобы охотиться? Чтобы привести в порядок изломанные ногти? Или чтобы отбиваться от участившихся галлюцинаций? Нет, Антон даже не спросил об этом. Просто оставил нож, как сделал бы на его месте любой заботливый муж, пекущийся о спокойствии жены. Но, мамочка моя, до чего же он порой бывает наивен! До какой же степени нелеп и смешон!
И вот в самом сердце грандиозного массива пещер, который пока не включен в спелеологический перечень и поэтому не имеет собственного имени, но который, возможно, когда-нибудь назовут Могилой Доверчивого Идиота, Антон начал смеяться.
Глава пятая
Первым из неудачных Тошкиных увлечений, которые Аля в отличие от своей мамы никогда не называла «бзиками», был альпинизм. Да и могло ли случиться иначе – с ним, появившимся на свет 29 мая 1953 года? То есть в тот самый день, когда индиец Норгэй Тенцинг и новозеландец Эдмунд Хиллари впервые штурмовали высочайшую вершину планеты. Тошка так радовался этому совпадению, в котором лично он усматривал что-то вроде указания свыше (хотя обычно ни в какое «свыше» не верил), так часто напоминал о нем Але, что в конце концов ей пришлось заучить труднопроизносимые фамилии обоих альпинистов-первопроходцев. Вернее, конечно, конечно же, первовосхожденцев, и хватит уже ее поправлять!
К собственному восхождению Тошка готовился долго, месяца три, и очень серьезно. Его подготовка включала в себя не только покупку без малого двух десятков красочно оформленных и наверняка… ладно, не будем о деньгах… книжек: справочников и пособий, альбомов с фотографиями горных вершин, мемуаров известных альпинистов и т. д., но и солидную практическую часть. Выписывая из журнала «Работница» полезные советы по теме «Не спешите выбрасывать старые чулки», Аля и представить не могла, что ее пришедшее в негодность белье может быть использовано не только для хранения лука или плетения коврика на пол ванной комнаты, но и в качестве наглядного пособия для отработки самозатягивающихся или, наоборот, быстроразвязывающихся узлов. Возвращаясь домой на протяжении этих трех месяцев Аля уже не удивлялась, когда заставала Антона, например, висящим вниз головой посреди общего коридора, или штурмующим доставшийся от мамы шифоньер в гостиной, или притаившимся за дверцей антресоли над кухней, чтобы напугать ее внезапным «Ку-ку!» А один раз она столкнулась с ним, едва войдя в подъезд. Тошка был одет не по сезону: в теплые войлочные штаны, овчинный полушубок и вязаную шапочку, хотя на дворе стояла середина июля. Его плечи сгибались под тяжестью рюкзака, набитого, как потом выяснилось, все теми же пособиями и мемуарами. Испуганно отступив перед огромной и какой-то зловещей фигурой мужа, разминуться с которым не было никакой возможности, Аля с удивлением наблюдала, как он преодолел последний пролет вниз, с трудом развернулся на месте и снова зашагал вверх, отрапортовав через плечо бодреньким баском Дуремара:
– Еще пятьдесят тысяч ступенек – и Эверест наш!
Оказывается, Тошка пересчитал высоту Джомолунгмы в стандартных девятиэтажках (получилось приблизительно 327), в лестничных пролетах и даже ступеньках, и весь июль посвятил восхождению, чередующемуся со спуском, на свой персональный Эверест. С грузом знаний за плечами и в своей пародии на альпинистскую экипировку, то есть в условиях, максимально приближенных к реальным.
Польза от этих тренировок была очевидной. Тошка стал гораздо выносливее, приучил к постоянной нагрузке сердце и легкие, укрепил бедра и икры, а Аля всего за месяц перезнакомилась со всеми соседями по подъезду, которые периодически обращались к ней с вопросом, все ли в порядке с головой у вашего мужа. Естественно, их вопросы звучали в несколько смягченной форме, но внутренний смысл был именно таков. И Аля всякий раз с терпеливой улыбкой, отработанной еще на гавриках, заводила разговор на тему, так мол и так, спортсмены мы, не ждем милости от природы, тренируемся в любую погоду, мало ли что лето, у нас по распорядку восхождение на заснеженный пик. Соседи кивали, то ли понимающе, то ли сочувственно, старательно отводили взгляды, но, кажется, не вполне удовлетворенные Алиными объяснениями, продолжали испуганно жаться к стеночке, когда мимо них по лестнице пробегала фигура в лыжном костюме и кедах, если вниз, то насвистывая и вприпрыжку, а когда вверх – медленно переставляя ноги и бормоча под нос что-то вроде «Семнадцать тысяч сто тридцать одна, семнадцать тысяч сто… Доброе утро! Семнадцать… Тьфу ты! Простите, пожалуйста, вы не запомнили, на чем я остановился?»
Для первого восхождения выбрали Воронью Сопку, одну из гряд, образующих протяженный Уральский хребет, вершину высоты невеликой, сложности умеренной, словом, для первого раза – самое то.
В горы ехали шумной компанией, всю дорогу, оставив дверь купе нараспашку, радовали вагон песнями под гитару и запахом хрустящих яблок и портвейна «Три семерки». Или «Три топорика», как называли его Тошкины новые приятели-альпинисты, при этом бросая на Алю поверх бород такие искрящиеся взгляды, что она полдороги мучалась вопросом, не скрывается ли за этим названием какой-нибудь дополнительный, не вполне приличный смысл. Соседи по купе, крепкие мужички в видавших виды спортивных костюмах, тоже принципиально не брились НА ВЫЕЗДЕ, а выезд их, судя по длине «наличной» растительности, длился не первый год.
наравне со всеми басовито, с хрипотцой орал Тошка, делая комически серьезное лицо.
Впрочем, для того, чтобы узнать о себе грустную истину, ему не потребовалось ни камнепадов, ни лавин. Все выяснилось на первом же восхождении. Сначала Тошка уверенно и бодро лез в общей связке, а временами даже обгонял ветеранов. Когда они только сопели, он пытался шутить, страховал Алю, перебираясь вверх и вниз так легко и спокойно, словно двигался по безопасной парадной лестнице с ворохом макулатуры за спиной. Проблемы начались во время привала, когда вся четверка забралась на достаточно широкий и ровный козырек, утомленно вытянулась у его края и свесила головы, оценивая результаты подъема. Тошка тоже взглянул вниз с улыбкой человека, которому природа обязана покоряться всегда и во всем, не может не покориться, куда она денется, не будь он рожденным 29 мая! Увидел ручную змейку далекой реки, и притулившиеся в основании горы домики местных жителей, похожие на спичечные коробки, и их самих, похожих на прямоходящих муравьев, после чего закрыл глаза и потерял сознание. Очнулся уже на спине, ощущая затылком чье-то мягкое колено, а носом – ускользающие нашатырные флюиды. Распахнул глаза, как будто собирался впитать ими всю небесную синь, и спросил:
– Небо? Почему перевернули небо?
– Шок, – авторитетно шепнул один из бородачей.
– Угу, типичный акрофоб, – непонятно согласился другой. – Хорошо, что он, пока карабкались, ни разу не оглянулся.
– Переверните небо обратно, – миролюбиво попросил Антон и снова уплыл куда-то из реальности. Пару раз он чувствовал у самого носа ватку с щекочущим запахом, но уже не мог заставить себя дрогнуть хотя бы веком.
Случившееся походило на розыгрыш изощренного садиста и не укладывалось в голове. Предугадать, что такое в принципе может произойти, не было ни единого шанса. Выросший в частном доме, получивший образование среди приземистых строений Академгородка, наконец въехавший с молодой женой в отдельную квартиру на первом этаже без балкона, зато с зарешеченными окнами, никогда не летавший самолетами «Аэрофлота», и вообще ни разу в жизни не поднимавшийся выше, чем в кабинке Колеса Обозрения, Антон ни сном ни духом не мог предположить, что у него обнаружится ужасная, до дрожи в коленках и бредовых видений, боязнь высоты.
Мучительный спуск со стометровой отметки, растянувшийся на два с половиной часа, относился к той категории жизненных эпизодов, о которых Аля старалась вспоминать пореже. Когда выдохшиеся и обозленные приятели сгрузили дрожащего и спеленутого, точно младенец, Тошку, у подножия непокорившейся Вороньей Сопки, он слабым голосом попросил:
– Дайте папироску, – хотя до этого не выносил даже запаха табачного дыма.
– На! – Первый бородач выщелкнул из пачки мятую «беломорину».
Тошка неловко взял папиросу, попытался расправить дрожащими пальцами, но только надломил, кое-как собрал половинки воедино, засунул в рот и минуты две мусолил в руках коробок и спичку, пытаясь добыть огонь.
– Только не затягивайся, – усмехаясь одними глазами, посоветовал второй бородач.
Антон затянулся и закашлялся.
Почти всю обратную дорогу он молчал. Только один раз пробормотал, глядя в какую-то точку на откидном столике купе, как будто разговаривал с несвежей скатертью:
– Они могли меня предупредить.
– О чем? – ласково спросил Аля, но Антон, кажется, не услышал и не почувствовал плечом ее успокаивающего прикосновения.
– Они опытнее… Они могли… – упрямо повторил он и крепко сжал в пальцах ни в чем не повинную чайную ложечку.
неслось из вагонов, уносящих новую порцию наивных романтиков в сторону Урала, пока Аля с Антоном траурным маршем ковыляли по перрону ко входу в метро.
Аля прикидывала, на что потратит нечаянно освободившийся конец отпуска, а Антон морщился, как получивший на вступительном экзамене «неуд» абитуриент при виде своих более удачливых товарищей.
А через пару месяцев сменил старенький радиоприемник «Альпинист» на «Свиягу», мотивируя свой поступок тем, что у последнего дизайн лучше, а диапазон шире.
Подлинный период угрюмости, неразговорчивости и погруженности в себя, который Тошка предпочитал именовать новомодным словом «депрессия», длился недолго, недели, может быть, три или четыре. Его отличительной особенностью стали совместные ужины, проходящие либо в полном молчании, либо в вялом пережевывании навязших на зубах вопросов о работе, о самочувствии, о прошедшем дне – под отварную картошку с жареными котлетами или макароны по-флотски – настолько формальных, что, право, лучше уж молчать. В это же время у Тошки, кажется, возникло пугающее Алю намерение насильно выработать у себя стойкую никотиновую зависимость. Теперь вечерами он по полчаса, а то и по часу сидел в подъезде, взгромоздясь на отрытую где-то крошечную скамеечку, которую некогда использовал как подставку для правой ноги – в период своих попыток освоить игру на семиструнной гитаре по самоучителю. Он подпирал спиной стену, курил дешевые сигареты и стряхивал пепел несбывшихся надежд в пустую трехлитровую банку. О чем он думал в эти минуты, хотелось бы Але знать. Возможно, прикидывал, сколько миллионов раз ему осталось взобраться на эту скамеечку, чтобы гипотетически добраться до Луны. Или обещал себе: «Вот наполню банку пеплом до краев и начну новую жизнь». По крайней мере Але хотелось надеяться на последнее. Ведь почему-то же муж запрещал ей вытряхивать скопившиеся окурки.
Конец депрессивного периода наступил даже раньше, чем она ожидала, трехлитровая банка не успела наполниться и на четверть. Но на то, чтобы полностью прийти в себя, Тошке потребовалось почти три года. То есть не просто вернуть себе здоровый вид и бодрый голос, способность шутить и страсть к запойному чтению, но прийти в себя настолько, чтобы осмелиться бросить новый вызов природе, судьбе и досадной ограниченности человеческих возможностей.
Правда, Але пришлось изрядно поломать голову над тем, в какие же заоблачные высоты, морские широты или подземные глубины на этот раз увлечет ее неугомонного мужа нелегкое бремя «Родившегося в День Великих Свершений». Впрочем, заоблачные высоты можно было смело отмести. Воронья Сопка начисто отбила у Тошки стремление к высоте, Але казалось даже, что сам он после возвращения стал немножечко ниже ростом. И все-таки, куда теперь? Чего ждать? К чему готовиться?
Факт покупки новых книг она заметила сразу, отследила по солидной прорехе в семейном бюджете, но сами книги Антон долго и умело от нее прятал. Будь в Тошкином характере хоть капелька мнительности, Аля заподозрила бы, что он натурально опасается сглаза, но, будучи убежденным материалистом, муж, скорее всего, просто готовил для нее сюрприз. Однако ждать, пока ее соизволят «осюрпризить» у Али не хватало терпения, поэтому ей приходилось наблюдать, подмечать и строить выводы.
Взять к примеру Тошкины гимнастические упражнения перед зеркалом по утрам. Частота и периодичность занятий остались прежними, но при этом гантели сменились пружинными эспандерами и просто эластичными лентами, которые продавались в аптеке в нарезку, слегка присыпанные тальком. Чаще всего ленты, сложенные в несколько раз, крепились к ножкам кровати, и сидящий на полу Тошка с завидным упорством тянул их на себя то одной рукой, то обеими, то всем туловищем. Но это еще ни о чем не говорило. Сосредоточившись на конкретном упражнении, Тошка мог с равным успехом готовить себя и к продолжительной гребле, и к управлению парусом при шквальном ветре, и к преодолению сопротивления воды на большой глубине, и… мало ли к чему еще. А может, он вовсе ни к чему не готовился, а просто, посмеиваясь про себя и подогревая любопытство жены, день за днем тянул, что называется, резину.
В негромких телефонных переговорах с новыми – но Аля почему-то ни секунды не сомневалась, такими же бородатыми, как прежние – приятелями, Тошка уверенно сыпал незнакомыми ей выражениями. Сорил знаниями, почерпнутыми наверняка в ущерб стиральной машине «Малютка», для которой Аля давно присмотрела уголок в ванной, но вот уже полгода не могла отложить потребную для покупки сумму денег. Но это ничего, это не жалко, можно и еще подождать, лишь бы снова увидеть озорной блеск в глазах мужа, когда он, прикрывая трубку рукой и считая, что говорит достаточно тихо, лопочет что-то про падение уровня на километр трассы, про категории сложности – нашу и буржуйскую, про полукомбинезоны, боты из неопрена, а потом вдруг про какие-то юбки, фартуки и снова юбки, повергая – не подслушивающую, ни в коем случае, просто хорошо слышащую жену в легкий шок. Про разборные и монолитные каркасы, про правый и левый разворот, про какие-то бочки и сливы. «Грузите сливы бочками», – думала Аля и улыбалась. Сильнее всего ее рассмешило неуклюжее, неустойчивое даже на слух словечко «каякинг». Так кричит какая-нибудь северная птичка: «Каяк! Каяк!» Хорошо еще, не каюкинг!
Видимо, все-таки широты, про себя решила Аля. Или глубины, но все равно морские или пресноводные, иначе зачем бы вдруг Тошка так увлекся закаливанием? Однажды, когда она вошла в ванную сразу после мужа и потрогала рукой не до конца слившуюся воду, та оказалась совсем холодной. Хотя Тошка до этого плескался в ней минут пятнадцать.
Так акваланг или хождение под парусом? Или что-нибудь еще, на что просто не хватает ее женской фантазии? Этот вопрос заставил Алю задуматься всерьез. Как-то раз во время просмотра «Клуба кинопутешественников» она будто бы невзначай обратилась к мужу с невинным вопросом:
– А вот почему аквалангисты, когда погружаются, берут с собой еще и трубку от маски? От нее же на глубине никакой пользы.
– А я почем знаю? – пожал плечами Тошка, и Аля вычеркнула из мысленного списка еще одну гипотезу.
Значит, парусник. Это ничего, это даже романтично.
Однако Тошкина задумка, перед которой действительно пасовала ограниченная женская фантазия, оказалась менее романтичной и гораздо более рискованной. Аля поняла это уже на этапе посадки в поезд, когда наблюдала, как пара суетливых, веселых и голосистых мужичков, вызвавших у нее смутное и обманчивое ощущение узнавания, пыталась с пыхтением и прибаутками загрузить в вагон что-то объемное в огромном брезентовом чехле.
– Это у вас палатка? – поинтересовалась она.
– Нет, байдарка, – ответил тот, что пятился по проходу впереди ноши.
– А, монолитный каркас, – с видом знатока небрежно обронила Аля.
Поделиться книгой: