Помоги проекту - поделись книгой:
Вот тогда-то Митька и разобрался кое в чём.
Он понял, что смелый человек не боится говорить про свой страх.
Это, наверное, только трусишки, да хвастуны, да дураки кричат на всех перекрёстках про свою бесстрашность и неслыханную отвагу.
— Митька, а Митька, расскажи, какой дед добрый, — просили ребята.
— Добрый, — соглашался Митька, — это все знают.
…У деда в доме живут три собаки: волкодав Чако, дворняжка Братец и белоснежный шпиц Тенор; шесть котов, которых дед называет одним именем — Мурзик; ёжик Ёжка и ворон Кирюша.
Всех, кроме Чако, который был куплен для охоты, дед подобрал ранеными или беспризорными.
Братца топить хотели, ворону Кирюше какой-то горе-охотник крыло прострелил, Ежке какие-то паршивцы иглы подстригли, и была бы ему скорая гибель, если бы не дед. А шпиц Тенор потерялся, видно хозяин на пароходе уплыл. Тенор несколько дней сидел на самом конце пристани и выл тенором. И никого не подпускал, рычал и бросался. Все решили, что он бешеный и его надо застрелить. А дед не дал. Он с Тенором сразу как-то подружился, все даже удивились.
Бабушка всякий раз ворчит, когда дед приносит очередного найдёныша, но не очень сильно, привыкла. А дед только улыбается молча. Самое забавное — глядеть на весь этот зверинец, когда дед разговаривает со своими воспитанниками. Он усядется в саду на табуретку, а они стоят перед ним полукругом и слушают. Вообще-то звери живут между собой удивительно мирно, но иногда случаются ссоры.
И зачинщиками бывают, как правило, двое: Кирюша и Братец.
— Эх вы, — говорит дед, — вовсе вы бессовестный народ! Невоспитанные вы хулиганские разбойники! Ну что мне с вами делать! Уйти от вас насовсем? Уйду, пожалуй, от вас к другим, хорошим зверухам.
Когда дед начинает стыдить зверей, такие у них становятся печальные, понурые морды, что без смеха и глядеть невозможно.
А как услышат, что дед уйти от них хочет, сразу — кто выть, кто лаять, кто мяукать, кто каркать — прощения просят.
— Ладно уж, — говорит дед, — остаюсь, если даёте слово исправить ваше плохое поведение.
А этим летом у деда появился новый житель. И какой! Медвежонок! Пушистый, ростом с валенок, медвежонок Потап. Это Митька его увидел здоровым, весёлым и пушистым. А дед принёс его полумёртвого. Думал, и не выживет. Но у Потапа оказалось медвежье здоровье, выкарабкался.
Дед его в горах подобрал, на охоте. Медведицу, мать Потапа, видно, застрелили охотники, а медвежонок остался сиротой.
Когда дед его увидел, медвежонка рвали собаки. Они б его давно прикончили — огромные, свирепые пастушьи псы, но Потап забрался в колючие кусты и оттуда лапой, лапой по носам, по носам.
Когда дед его вытащил из куста, то еле отбился от собак. Они набросились на него, прокусили ногу в двух местах, изорвали штаны и ватник. Если б не Чако, неизвестно, чем бы всё это кончилось. Но у Чако разговор короткий. Он ростом с телёнка, а зубищи, как у крокодила, — он ими волку хребет перекусывает.
Медвежонок был весь в крови и почти не дышал уже. Целый месяц отлёживался. Дед его поил из соски молоком с мёдом. Когда Митька приехал, Потап был развесёлым, хитрющим и таким забавным зверёнышем, что в него сразу же все влюбились. И папа, и мама. А Митька — тот не отходил от него, даже спали вместе, в обнимку. Потапу прощались все выходки с людьми и зверьми, он был самым маленьким и чувствовал, хитрюга, что все его обожают.
То туфлю утащит и так её отделает острыми зубами, что приходится выкидывать. То в буфет заберётся в поисках варенья, тарелки переколотит. То подберётся к спящему Тенору или Братцу да как наподдаст лапой! А она у него тяжёлая, медвежья, даром что маленький.
Дашь ему ириску, он, дуралей, в неё вцепится и склеит себе пасть — не раскрыть. Бежит к Кирюше, скулит, жалуется. Тот ему своим крепким костяным клювом принимается выковыривать коварную ириску и ворчит по-своему, по-вороньи. А Потап, нахал маленький, вместо благодарности тут же выдерет пару перьев из роскошного Кирюшкиного хвоста.
Но деда Потап слушался беспрекословно. И если дед его ругал, у медвежонка даже слёзы текли, так он расстраивался.
Вот какой у Митьки дед.
— Митька, а расскажи, какой дед умный, — просили ребята.
— Дед очень умный, — говорил Митька, — я вам потом много ещё чего расскажу. А теперь хватит, я устал.
13. Снова доброе дело
— Придумал, — кричит Лёшка, — придумал!
— Что придумал? — спрашивают у него.
— Как что?! Дело! Думаю, доброе.
— Выкладывай, — говорит Мишка.
— Ну-ка, ну-ка, — говорят Нина и Вика.
— Послушаем, — говорит Митька.
— Дело такое: видали, как тётя Поля, нянечка, мучается, в целых шести классах полы моет?
— Видали, — говорят.
— Так что ж, мы безрукие? Сами за собой вымыть не можем? Сами намусорим, натопчем, свинюшник разведём, а тётя Поля убирает.
— Что ж, мы одни? — говорит Мишка. — Весь класс мусорит, а мы за ними убирай.
— За Лисогонова, значит, убирать прикажешь? — возмущается Митька.
— Да, да, за весь класс! Да, и за Лисогонова тоже! Дело не в том, за кого, а в том, кому помогаем, — говорит Лёшка, — а потом другая звёздочка, а после третья, четвёртая. Это вроде как бы почин. Мы вроде бы, значит, починатели.
— Зачинатели, — поправляет Вика.
— Пускай зачинатели.
— А как они узнают, что мы мыли? — спрашивает Нина.
— Как это как? — удивляется Лёшка. — Сами скажем. Бросим клич!
— Эх ты! — говорит Нина. — Ничего ты не понимаешь! Какое же это доброе дело, если про него на всех углах трезвонить. Мы всё сделаем и никому не скажем!
— Здорово! — говорит Митька. — Правильно. Так ещё и лучше. Пусть она нас украсит.
— Кто?
— Наша скромность.
— Пусть, — согласились все и поглядели друг на друга с нескрываемым уважением.
Правда, Мишка Хитров немного сомневался.
— Подумаешь, — говорит, — великое дело — полы вымыть. Вот если бы придумать что-нибудь такое, чтобы ого-го! Чтобы — во! Чтобы, знаете, ах!
— Вот и придумай, — обиделся Лёшка, — что ж ты не придумываешь?
Но Мишка зря беспокоился. Уже минут через пятнадцать после того как они взяли у растроганной тёти Поли швабры, тряпки и вёдра с тёплой водой и приступили к мытью, он понял, что беспокоился абсолютно зря.
Может, это было и не совсем «ого-го!» и «ах!», но и пустяковым делом мытьё полов никак не назовёшь.
Парты двигать — раз! За горячей водой в котельную бегать — два! А этаж-то четвёртый! А воды-то уходит прорва! Выносить грязную воду — три!
Но, конечно, тяжелее всего было само мытьё.
Ребята даже представить себе не могли, сколько мусору скапливается в классе.
— Это надо же умудриться так насвинячить, — ворчал Мишка, гоняя тряпкой, намотанной на швабру, лужу.
— Будто нарочно! Никогда бы не подумал! — удивляется Митька.
— Варвары! Троглодиты! Самоеды! — ругалась Вика папиными словами.
— Теперь если увижу, кто мусорит, не знаю, что с ним сделаю, — грозился Лёшка.
— А ты под своей партой погляди, — сказала Нина.
— Да-а, все мы, оказывается, хороши!
На том и порешили.
А труднее всего было загнать воду назад в вёдра.
Тут уж швабра не помогала! И на коленки не станешь — мокро. А поясница уже через пять минут начинает трещать, просто немеет вся от напряжения.
И мыть пришлось не один раз, а три. После первого раза только грязь размазали. Вот каким непростым делом оказалось простое дело — мытьё полов.
Но до чего же приятно было сидеть потом на учительском столе, болтать ногами, вдыхать свежий запах только что вымытого пола и любоваться делом рук своих!
А на следующий день, перед началом второго урока Таисия Петровна сказала:
— От имени всего класса я хочу поблагодарить звёздочку «Светлячков» за то, что все мы сидим в чистом, опрятном классе. «Светлячки», ребята, вчера сделали доброе дело, помогли тёте Поле и позаботились о всех нас — убрали класс и даже вымыли полы. Предлагаю поставить им в таблицу соревнования десять очков.
— Кто наболтал?! — сердито шепчет Лёшка.
— Подумаешь, делов-то, пол вымыть! — говорит Лисогонов и бросает демонстративно смятую промокашку на пол.
— А ну подними! — тихо говорит Мишка и встаёт.
— Подними, хуже будет, — говорит Вика.
— Помни про аперхук, — шепчет Митька.
— Тихо, ребята. Гоша, конечно, пошутил. Ты пошутил, Гоша?
— Пошутил, — мрачно говорит Лисогонов и поднимает промокашку. — Я пошутил, а они не понимают моего чувства юмора. Даже смешно!
— Вот и хорошо, — говорит Таисия Петровна, — пошутили и хватит. Приступим к уроку.
С тех пор второй «а» убирает класс самостоятельно.
14. Варенье
Папа и мама ушли в гости. Папиному сослуживцу Бородулину стукнуло пятьдесят. Мама надела любимое серое платье, папа долго вывязывал галстук.
А Митьке было скучно и завидно.
Наконец папа укротил непокорный галстук, а мама оторвалась от зеркала.
— Чего это ты куксишься, — говорит папа, — завидуешь чёрной завистью? Нас-то небось не повёл на Викин день рождения!
— Была нужда — завидовать, — говорит Митька, а сам всё равно завидует. — А здорово его стукнуло?
— Кого? — удивляется папа.
— Бородулина вашего.
— А-а! Ты слышишь, мать, какой у нас остряк-юморист объявился?
— Слышу. Ему бы для Аркадия Райкина писать.
— Ладно уж, идите, веселитесь, — мрачно говорит Митька.
— И пойдём, — говорят папа и мама.
Они ушли. Митька послонялся без дела по квартире, попытался читать, но книжка попалась уже читанная, да и читать чего-то не хотелось.
Покрутил приёмник. Передавали что-то о коровах.
Скукота.
Тогда он пошёл в ванную и напустил в ванну немного воды.
Он туда фикус поставил. Это был тропический остров Таити.
К нему плыли корабли — мыльницы.
И тут вдруг зазвонил звонок.
Он трезвонил без перерыва. Пока Митька шёл из ванной, пока открывал, он всё звонил, не переставая.
Митька отворил дверь… и никого не увидел. А в звонке торчала спичка.
Поделиться книгой: