Сильвия

Сильвия никогда не давала мужчинам своих портретов. Она даже представить себе не могла, чтобы ее портрет стоял или висел в доме более или менее знакомого ей человека. Но однажды тетя Ненни, жена епископа, показала ее портрет издателю одного столичного иллюстрированного журнала, где он и был воспроизведен с подписью: «Королева Юга». Портрет был перепечатан во всех газетах Юга. Слава Сильвии быстро росла. Свита ее пополнялась все новыми и новыми поклонниками, съезжавшимися со всех концов штата в ее родной город. На Юге люди совершенно особые. Я, как зачарованная, долгими часами слушала рассказы Сильвии об этих людях, у которых, по определению Леди Ди, не было другой цели в жизни, как быть любимыми женщинами. Я не могла без ужаса представить себе эти существа, обреченные на вечную погоню за самками, и этих самок, вся жизненная энергия которых уходила на то, чтобы толкать самцов на новые и новые безумства.

И это нравилось мужчинам. Они дорожили больше всего своими успехами у женщин. «Мучайте меня, сколько вам угодно, – говорили они Сильвии, – только позвольте любить вас». И Сильвия с течением времени примирилась с этим и позволяла любить себя. Она научилась играть в любовь, играть с. постоянно усиливавшимся азартом, с лукавством и жаждой победы.

Свою последнюю жертву она мучила бесчисленной сменой настроений, в один и тот же вечер то приближала его к себе, то отталкивала, распаляла, вышучивала и тем приводила его в полное недоумение и замешательство. Он унижался до мольбы о возможности хоть раз поговорить с ней серьезно, и, притворяясь растроганной, она разрешала ему прийти и очаровывала его приветливостью и ласковостью. Жертва неизменно попадала в коварную ловушку. Если это был человек, чем-нибудь выделявшийся из ее многочисленной свиты, исключительно богатый или обладавший какими-нибудь особыми качествами, делавшими его особо заметным, она уже не останавливалась ни перед чем, чтобы довести его до отчаяния. Тогда она требовала доказательств любви, подвергала всевозможным испытаниям. Одного несчастного она отправила куда-то на край света. Он уехал, выдержал экзамен, а когда вернулся, застал Сильвию замужем…

9

Так проводили свои дни молодые девушки в обществе Сильвии. Но, надо сказать, у нее, как у немногих, хватало мужества время от времени восставать против нравов, царивших в ее среде. Она не выносила пьяных людей, хотя пьянство в ее среде и не осуждалось. И, раз дав слово, что не будет танцевать с подвыпившими танцорами, держала его. Два-три человека чем-то задели ее, и она сумела урезонить их с самой отчаянной, безудержною резкостью.

Как сказочная царевна, восседала она на вершине своей беспорочной девственности. В мире было только два человека, кроме отца и дядей, которые могли похвастать тем, что удостоились ее поцелуев. О них будет речь впереди.

Мужчины говорили с ней с мальчишеской откровенностью. Говорили ей все, что думали о ней: «Мисс Сильвия, вы похожи сегодня вечером на вашу розу…»; «Мисс Сильвия, вы скоро увянете – выходите замуж, пока не поздно!..»; «Мисс Кассельмен, я приехал, чтобы убедиться собственными глазам, так ли вы красивы, как мне говорили…»

Она только смеялась: «Вы разочарованы? Вы не находите, что я очаровательна?»

Сильвия научилась обращаться с острейшим в руках женщины оружием, о котором говорила ей Леди Ди, – наивностью. «Берегитесь меня! – предостерегала она беспомощную жертву. – Разве вы не слыхали, что я кокетка? Я не шучу! Мне очень совестно и стыдно, но я ничего с собой поделать не могу. Я жестокое, эгоистичное существо и умышленно разбиваю человеческие сердца – меня это забавляет!» И, конечно, новый поклонник трепетал от восхищения и восклицал: «Посмотрим, что вы со мной сделаете. Я пришлю вам, мисс Сильвия, целую охапку роз, если вы разобьете мне сердце». Чем кончались такие пари, догадаться нетрудно.

У природы против таких жестоких амазонок одна лишь оборона – рано или поздно они сами попадаются в расставляемые другим капканы. Подобно скворцу в поэме Стерна, они, покружив, почирикав, пощебетав, пошалив, покапризничав, облекаются в шелковое платье, газовую фату и ландыши и под нежную музыку «Лоэнгрина» сами входят в золотую клетку. И тогда – хлоп! Дверцы плотно закрываются, и собственник клетки с ружьем в руках встает у дверцы.

10

Но пробил час и для этой гордой девицы: она встретила Франка Ширли. Познакомилась она с ним через Гарриет Аткинсон. Об этой пылкой, решительной особе необходимо сказать несколько слов.

Гарриет Аткинсон была единственной слабостью в ограде приличий и благопристойности, которую родители Сильвии воздвигли вокруг нее. Предки Гарриет были простыми янки. Дед держал ссудную кассу в Бостоне, а отец был директором трамвайного общества и устраивал свои дела при помощи подкупов. Сама же Гарриет была просто красавицей, черты лица ее были столь яркими, что она казалась накрашенной, несмотря на все ее усилия казаться естественной.

И, несмотря на все это, Гарриет Аткинсон была самая умная девушка, которую Сильвия встретила за три года своего пребывания в пансионе. Она была увлекательно остроумна и с пониманием относилась к людям. Окружавшее ее общество всегда было интересно. Можно было целые недели проводить с нею без малейшего ощущения скуки, чего Сильвия не могла сказать про других своих знакомых. Хотя среди них были представители самых аристократических фамилий Юга, получасовая беседа с ними наводила на нее смертную тоску.

Сильвии не разрешалось навещать подругу, и Гарриет никогда не приглашали в усадьбу Кассельмен. Но Сильвия не забывала ее и в течение года вела настойчивую кампанию и добилась того, что Гарриет стали приглашать в дома, где бывала сама, и поклонники Сильвии стали бывать в доме Аткинсонов. В конце концов Сильвия сосватала ее за отпрыска знатного рода – о последствиях этого брака речь еще впереди.

Случилось именно то, что предсказывали тетки Сильвии. Благодаря дружбе с Гарриет Аткинсон у нее завелись «нежелательные» знакомые, среди которых оказался и Франк Ширли.

О Ширли Сильвия слышала еще в раннем детстве. Это была часто повторявшаяся тема разговоров за семейными обедами, и Сильвия не раз видела слезы на глазах отца, когда разыгрывался заключительный акт нашумевшей трагедии. Ширли принадлежали к высшему обществу, и в их семье не должна была иметь места подобная история.

Лет двенадцать тому назад правительство ассигновало довольно крупную сумму на постройку инвалидного дома.

Деньги были переданы строительному комитету, а казначеем был избран Роберт Ширли. Года через два проект этот рухнул, но у казначея денег этих не оказалось. Скандал тотчас получил широкую огласку, у Ширли потребовали отчет в судебном порядке.

Майор Кассельмен был среди друзей Ширли, просивших губернатора предпринять предварительно частное следствие. Оказалось, что как человек неделовой Ширли положил деньги в банк на свой личный счет. Из суммы этой оплачивались чеки. Но банк удостоверил, что чеки не были подписаны самим Робертом Ширли. У него был младший брат, мот и игрок, которого он опекал и с которым возился всю жизнь. Однако эти обсуждавшиеся на все лады намеки на брата привели лишь к тому, что Роберт Ширли полетел вдруг в столицу и потребовал, чтобы следствие было прекращено, так как он один во всем виноват.

Это был безумный поступок. Ширли умоляли бежать. Сам губернатор предложил ему уехать из этого штата в какое-нибудь другое место, уверяя его, что следствие и поиски виновника будут формальными. Но он твердо стоял на своем. Деньги растрачены, и кто-нибудь должен понести за это кару. Случилось неслыханное дотоле: человек из хорошей семьи предстал перед судом и был осужден на пять лет тюремного заключения.

Он оставил убитую горем жену и четверых детей. Сильвия помнила, как сокрушались ее мать и тетки, говоря о судьбе, ожидавшей этих детей. Две девушки, почти невесты, теряли всякую надежду на будущее. «Но, мама, – воскликнула раз Сильвия, – чем же они виноваты?» И мать с ужасом, понижая голос до трагического шепота, ответила ей: «Дитя, отец их надел арестантский халат!»

Ширли не делали никаких попыток бороться против налетевшей на них грозы. Они покинули свет – удалились на свои плантации. Несколько лет спустя, когда Роберт Ширли умер в тюрьме, вдова его была уже жалкой человеческой тенью, дочери – старыми девами и два сына – простыми фермерами, в поте лица работавшими на своей земле.

Франк Ширли был старшим из двух сыновей. Среднего роста, крепко сложенный, внешне он производил очень приятное впечатление. Это был самый сдержанный человек, самый молчаливый, какого я знала в жизни, но чувства его, раз проснувшись, бывали глубоки и страстны, и в таких случаях он мог быть красноречив. Это был честный по натуре человек, на которого можно было положиться во всем. Сам он ничего ни от кого не просил, но всегда готов был давать другим, что мог, убедившись, что побуждение его будет верно истолковано.

Мальчиком он был веселый, живой. Но уже с одиннадцатилетнего возраста он стал чувствовать, что люди смотрят на него как-то особенно, не считают его равным себе. И это, конечно, затрудняло его общение с людьми. Если они относились к нему равнодушно, это равнодушие казалось ему обидным, если же относились к нему ласково, ему казалось, что его жалеют. Он знал, что, как бы вежливо и любезно ни раскланивались с ним люди, за спиной его они неизменно повторяют шепотом: «Отец его носил арестантский халат!»

Мучила его и судьба матери и сестер. Он не мог не страдать за них. Он знал, что сестры были милые, красивые девушки, а между тем ни у одного из мужчин их круга не хватило мужества просить их руки. В южных штатах мужчин больше, чем женщин, и девушке почти невозможно остаться незамужней. Об этом никогда не говорили даже в тесном кругу семьи. Но Франк многое стал рано понимать и долго в одиночестве тянул нити безрадостных дум…

Подойти к Франку Ширли было так же трудно, как к коронованной особе или отшельнику. Я часто спрашивала себя, не эта ли замкнутость Франка Ширли сыграла такую роль в судьбе Сильвии. Вокруг нее было так много мужчин, и все были так похожи друг на друга, и так легко было кружить им головы. А Франк был совершенно иной. Это был человек, к которому нельзя было подойти без унизительных усилий. Он был странный, загадочный человек, волновавший душу. Над внезапными вспышками чувств принято почему-то иронически посмеиваться, но поэты и авторы книг о жизни и любви не раз воспевали эти неожиданные, как молния, откровения, которые неразрывными нитями связывали два существа.

Когда Сильвия в первый раз увидела Франка, она не знала еще, кто это, так как видела только его спину. И в тот же миг по телу ее пробежал странный трепет, какого она не испытывала еще в своей жизни. «Что-то такое было в линии его шеи, – рассказывала мне позднее Сильвия, – отчего сердце мое дрогнуло».

О Ширли она не слышала ничего уже много лет. Они отклоняли всякие приглашения этой семьи, отклоняли так упорно, что перестали наконец их получать. Плантации Ширли лежали на самой границе округа, милях в двадцати от усадьбы Кассельмен, и семья вскоре была совершенно забыта.

Среди знакомых Кассельменов была некая миссис Венэбль, молодая вдова, обладавшая охотничьим замком по соседству с плантациями Ширли. И судьбе угодно было, чтобы эта миссис Венэбль стала одной из тех приятельниц Сильвии, которых ей удалось убедить открыть двери своего дома для Гарриет Аткинсон. В один прекрасный день Гарриет, ехавшую в своем автомобиле в охотничий замок миссис Венэбль, в пути захватила страшная гроза. Она совершенно растерялась среди лесного безлюдья, как вдруг появился всадник и вежливо настоял на том, чтобы она накинула на себя его непромокаемый плащ, посадил ее на свою лошадь и повез в свой дом, стоявший недалеко на холме. Гарриет самым романтическим образом появилась в старом и, очевидно, аристократическом доме, где ее приветливо и ласково приняли милейшие, воспитанные люди.

Так как Гарриет была несколько моложе Сильвии, она не знала нашумевшей в местном обществе истории и услышала ее от миссис Венэбль. Это только усилило ее интерес к Ширли, потому что Гарриет Аткинсон была добра и бездумно отдавалась своим порывам. Она еще раз навестила семью Ширли и, вернувшись домой, поспешила поделиться с Сильвией своими впечатлениями. «Солнышко, – так она называла Сильвию, – ты должна познакомиться с Франком Ширли». Она рассказала ей, какая у него привлекательная внешность, какой он молчаливый и загадочный и какой у него чудесный голос. «И очаровательная, томная улыбка, – добавила она. – Если бы он не вел такую серьезную, одинокую жизнь, он, наверно, был бы победителем женских сердец». Слова ее всколыхнули воображение Сильвии, и она без колебаний приняла последовавшее вскоре приглашение миссис Венэбль навестить ее в охотничьем замке.

Одним солнечным утром поздней осенью она с ружьем в руках, красивая и живописная, отправилась на охоту на оленей. Ее поставили рядом с Чарли Пейтоном, который должен был быть в это время в университете, но вместо этого шатался по знакомым и надоедал Сильвии своими вздохами и томными взглядами. Они стояли уже около получаса, когда услышали вдруг из лесу собачий лай. Чарли пошел на разведку, полагая, что собаки напали на медведя, а Сильвия осталась одна. Несколько минут спустя она уловила шум в кустах позади себя и, решив, что это олень, подняла ружье. Животное, заслоненное густой стеною зелени, тяжело пробежало несколько шагов, и вдруг кусты раздвинулись, и Сильвия увидела перед собою не оленя, а всадника.

Она опустила ружье. В лесу опять залаяла собака, и всадник остановил свою лошадь, вслушиваясь. Лошадь выразила беспокойство, всадник крепче натянул узду, тогда она повернулась, и он очутился лицом к лицу с Сильвией. На первый взгляд в нем ничего необыкновенного не было: молодой человек в куртке цвета хаки и коротких спортивных брюках.

Но Сильвия смотрела на него другими глазами. Она начиталась романов и мечтала о возлюбленном, который должен явиться в один прекрасный день и должен отличаться от пошлых салонных и бальных обожателей какими-нибудь необычайностями, рыцарскими свойствами. И во внешности этого человека было что-то рыцарское. Лицо его, не будучи суровым, выражало силу, смягчавшуюся тихой грустью.

Сильвия, наблюдая за собой как бы со стороны, умела рассчитывать свои ощущения и впечатления, особенно при встречах с мужчинами. Но на этот раз она была слишком заинтересована, чтобы анализировать свои чувства и мысли. Она видела его оттененные густыми ресницами глаза, блестящие черные волосы, его будто вылитую из бронзы фигуру и превосходную посадку на лошади. Она хотела, чтобы он взглянул на нее, и, как зачарованная, ждала мгновения, когда их глаза встретятся.

И это мгновение пришло. Он вздрогнул и быстро поднес руку к шляпе.

– Простите! – вежливо сказал он.

Сильвия обратила внимание на его глубокий, звучный голос и, внезапно задрожав, вспомнила рассказ Гарриет. «Неужели это Франк Ширли?» – подумала она. И, тотчас овладев собой, улыбнулась и сказала:

– Это я должна извиниться перед вами. Я чуть не выстрелила в вас.

– Я этого заслужил, – ответил он, тоже улыбаясь, – ведь я забрел в чужие владения.

Сильвия выезжала в свет уже целый год и была в то время довольно искушенной особой. При встрече с новым человеком она всегда задавала себе вопрос: «Смогу ли я полюбить его? Могла бы я быть его женой?»

Воображение ее рисовало разнообразные картины: его дом, круг его знакомств, его занятия, развлечения, его образ мыслей. Она представляла себя путешествующей с ним, принимающей с ним гостей, даже приводящей его в чувство после кутежа. Как утопающий человек в несколько мгновений обозревает все свое прошлое, так и Сильвия могла вообразить свое будущее в течение одной короткой фигуры кадрили.

И только этого человека она никак не могла представить себе в привычной ей обстановке. Это был простой человек, и место его было среди опасностей и повседневной работы. Сильвия читала «Поля и Виргинию», «Робинзона Крузо» и имела смутное представление о близкой к природе жизни, по которой томится девушка в туго стянутом корсете, когда ее посылают в гостиную занимать почтенного друга семейства. Она представила себе рыцаря, возникшего вдруг на ее пути и уносящего ее на своей лошади в. заколдованный мир. Она чувствовала его сильные объятия, слышала его шепот в своих ушах, топот копыт его лошади: вперед, вперед!

Ей надо было сделать усилие над собою для того, чтобы вернуть себя к действительности.

– Вы не заблудились, надеюсь? – спросил он.

– О, нет, – сказала она. – Я в стойке.

– Да! – промолвил он.

И опять оба замолкли. Мысли вихрем проносились в мозгу Сильвии. Частые удары ее сердца казались ей топотом копыт.

Всадник отвернул голову, чтобы вслушаться в собачий лай, и тогда она опять украдкой взглянула на него. Он обернулся и поймал ее взгляд. Надо было сказать что-нибудь тотчас же, чтобы спасти положение.

– Я… я не одна, – пролепетала она.

Это было ужасно: она, Сильвия Кассельмен, смущенно и растерянно искала слова!

– Мой спутник пошел в лес на собачий лай, – добавила она. – Он сейчас вернется.

– О! – только произнес он, и Сильвия заметила быструю перемену в выражении его лица.

Кровь хлынула ему в голову и ярким румянцем окрасила его лицо.

– Прошу прощения, – холодно сказал он. – Честь имею кланяться. – И, повернув лошадь, пустил ее рысью.

Он понял ее слова, как обидную просьбу удалиться. Она мгновенно угадала его мысль. Это был Франк Ширли, и он подумал, что она узнала его и вспомнила, что отец его носил арестантский халат. Да, конечно! Не могло же его обидеть то, что она не желает разговаривать в лесу с незнакомым человеком. Но мысль о том, что он мог ложно истолковать ее слова, повергла ее в ужас.

– Нет! Нет! – крикнула она ему вдогонку со слезами в голосе. – Я вовсе не хотела отослать вас.

Он быстро обернулся, пораженный искренней страстностью ее голоса. Они несколько мгновений смотрели друг другу в глаза. «Как ужасно носиться постоянно с такой мыслью, всегда ждать оскорблений или, в лучшем случае, жалости», – подумала девушка.

– Я думаю все-таки, что мне лучше удалиться! – спокойно сказал он, опять повернул лошадь и уехал, не оглядываясь. Сильвия, крепко сжимая в руках ружье, долго смотрела ему вслед.

11

Сильвия говорила себе, что должна во что бы то ни стало встретиться с Франком Ширли. Она не спрашивала себя, зачем должна его видеть. Она чувствовала всем своим существом – она должна его видеть, чтобы поколебать одну его мысль. Но в течение двух дней она ничего придумать не могла и уныло бродила по дому, так как ей всё и все смертельно надоели. Тут были и несносный Чарли Пейтон, не сводивший с нее своих безжизненных водянистых голубых глаз и при каждом удобном случае пытавшийся коснуться ее руки; и Билли Ольдрич со своими изысканными шелковыми носками, блестящими ногтями и напудренным лицом; и Малькольм Мак-Каллум, франт из Луизвилля, с бесконечной серией безупречных костюмов; и Гарвей Ричард, стальной король из Бирмингама, бросивший все свои дела и поставивший целью надоедать Сильвии. Это был большой, упитанный человек, пользовавшийся исключительным расположением ее родни. Он ласкал ее маленького брата, шалил с ее младшими сестрами, но Сильвия раздраженно говорила, что он имеет дурную привычку тыкать в нее пальцем.

Она поднялась рано утром и поехала верхом на прогулку. Так как дорога была только одна, то она должна была проехать мимо усадьбы Ширли. Если бы он случайно тоже выехал рано утром!..

Она встретила его на третий день. Он внезапно показался на повороте дороги, отвесил ей вежливый, холодный поклон и исчез прежде, чем она успела опомниться. Оглянуться она не решилась. Она не могла предположить, чтобы он тоже оглянулся, но если бы все-таки сделал это, то это было бы ужасно. Она поехала домой, злясь на себя, на свою недогадливость. Вот, встретила его наконец, а удержать не сумела. Она себе этого простить не могла. Конечно, дама не может остановить на проезжей дороге мужчину, с которым, в сущности, не знакома, но мало ли что может случиться в таких исключительных обстоятельствах. Она придумывала разные ситуации, но вдруг разозлилась на себя за эти мысли.

На следующий день она опять выехала из дома рано утром, но заставила себя направить лошадь в противоположную от усадьбы Ширли сторону. Мысли ее, однако, возвращались к Франку, и теперь она уже находила себе извинения… Этот человек был не похож на других. Он избегал ее потому, что чувствовал на себе гнет своего несчастья. Человек бился в сетях ужасных недоразумений: это была вопиющая несправедливость. Высвободить его из этого трагического тупика было бы для девушки не только достойным, но даже героическим поступком. Надо было еще вчера остановить его и заговорить с ним. Ведь она уезжает через два дня.

Она повернула лошадь обратно. И когда уже приближалась к усадьбе, увидела его. Она увидела его еще издалека, и у нее было достаточно времени, чтобы собраться с мыслями. Быть может, он тоже выехал так рано в надежде встретить ее? Или, быть может, ему неприятна будет встреча с ней? А если вдруг он обидит ее, как она это перенесет?

Она сняла с пальца бриллиантовое кольцо, откинулась немного назад и сунула его под седло. Это было дорогое кольцо с крупным бриллиантом в зубчатой оправе, и когда она своим телом надавила на него, лошадь подскочила, так как зубцы впились ей в кожу. Сильвия опять надавила на кольцо – лошадь встала на дыбы.

– Ну, вот! – прошептала про себя Сильвия.

Он подъехал ближе. Сильвия с трудом остановила свою раздраженную лошадь и сказала:

– Простите, пожалуйста!

Он снял шляпу и, держа ее в руке, вопросительно смотрел на нее.

– Моя лошадь, очевидно, занозила ногу!

– О! – Он быстро соскочил с лошади и дал Сильвии подержать повода.

– Которую ногу?

– Не знаю.

Он опустился на землю, осмотрел одно копыто, другое, потом остальные. И, выпрямившись, сказал:

– Ничего не нахожу.

У него был серьезный, озабоченный вид. Какой доверчивый, подумала Сильвия и сказала:

– Но что-то с нею случилось! Она вся в мыле.

– Должно быть, заноза глубоко вошла, – ответил он и, опять осмотрев копыта, добавил:

– Но крови не видно.

Какая у него стройная шея, подумала в это время Сильвия.

Он поднялся с земли и сказал:

– Позвольте мне посмотреть ей в рот. Вы, быть может, слишком затянули узду?

– Не думаю, – ответила Сильвия, – я умею обращаться с лошадьми.

– У иных бывают странные особенности. Быть может, седло ей натерло бока? – заметил он.

– Нет, нет, – поспешно ответила Сильвия, видя, что он собирается распустить подпругу.

Ей всегда бывало трудно удерживаться от смеха. А тут еще эта его забавная серьезность. Но надо было решиться на что-нибудь, хотя бы на что-нибудь отчаянное, потому что еще минута и он сядет на лошадь и уедет.

– Нет, решительно никакой занозы я не вижу, – сказал он.

Сильвия улыбнулась своей очаровательной улыбкой.

– Но тогда, быть может, ваша лошадь занозила ногу? Он с недоумением смотрел на нее.

– Вы не понимаете? – рассмеялась она. – Что-нибудь должно было случиться, иначе вы не стояли бы здесь и не разговаривали бы со мною.

Но он так же растерянно смотрел на нее. Румянец медленно разливался по его лицу. Он, пожалуй, еще и обиделся. Конечно, с таким человеком надо быть только откровенным. И она тотчас переменила тон.

– Вы мистер Ширли? – спросила она.

– Да! – ответил он.

– Вы знаете, кто я?

– Да, мисс Кассельмен!

– Вы знаете, наверно, что наши родители старые друзья?

– Да, я знаю.

– Ну, тогда скажите мне… – она запнулась и добавила, – откровенно!

– Да, но что именно?