Помоги проекту - поделись книгой:
Две ладьи скользили по тихой ночной реке. Небо было ясным, светили звезды и почти полная луна, оковцы гребли, помогая течению, и ладьи быстро удалялись от Ратиславля.
Вдруг на темном берегу впереди мелькнул огонек. Мужчины в ладьях насторожились, на всякий случай приготовились взяться за оружие.
Издалека стала доноситься песня.
протяжно и неспешно выводили звонкие девичьи голоса.
Как видно, здесь еще задержались самые неутомимые гуляки из тех, кому не хватало терпения дождаться настоящей Купалы. Махнув рукой гребцам, Доброслав велел пристать и неслышно скользнул в воду у берега. Выбравшись на сухое, он, скрываясь за кустами, стал пробираться ближе к поляне.
неслось ему навстречу.
Прислушиваясь, Доброслав разобрал, что певиц три или четыре, не больше. Поначалу он хотел только вызнать, много ли здесь людей, смотрят ли они на реку и заметят ли проплывающие ладьи; а если заметят, то представляют ли опасность. Конечно, два десятка вооруженных и ко всему готовых оковцев прорвутся, но не хотелось, чтобы в Ратиславле их бегство заметили почти сразу. Доброслав рассчитывал, что время до утра у них есть, и надеялся далеко оторваться от вероятной погони.
Неслышно пробираясь через кусты, он подкрался к самой поляне. Костер горел ярко, хорошо освещая пространство вокруг. Людей тут сидело немного. Один парень помешивал в небольшим железном котелке, откуда доносился запах вареной рыбы, еще один сидел просто так, глядя на девушек.
Девушек оказалось три. Одна, маленькая ростом, худенькая, с рыжей косой, была одета только в некрашеную рубашку и происходила, судя по всему, из ближайшей веси. Узоров на поясе и рубахе разглядеть отсюда не получалось, но Доброслав сразу подумал, что она – сестра вон тому, что мешает в котелке. В их лицах замечалось нечто общее: не столько в чертах, сколько в выражении отпечаталось некое неуловимое единство, которое сразу отличает членов одного и того же рода.
Зато на двух других девушках его взгляд сразу остановился и задержался. Первая, пышнотелая, с длинной темно-русой косой, приходилась одной из старших дочерей князю Вершине, он встречал ее в Ратиславле. Вторая была Лютава, которую Доброслав только сегодня вечером видел на луговине, возле хороводов. Потом она вроде как пошла провожать Далянку до дома через лес – из Мешковичей та в этот раз пришла одна, – а теперь оказалась на этой поляне. Сейчас она сидела на бревне между сестрой и той, рыжей, помахивала прутиком и пела:
Гуляй, батюшка, гуляй здорово!
Сойми мня, батюшка, с камешка белого!
Доброслав застыл, почти не дыша. Она могла обнаружить его даже сейчас, в полной темноте и без единого звука с его стороны. Но при виде этих девушек его вдруг осенила мысль, как обезопасить себя на всю обратную дорогу, а может быть, и вовсе выполнить поручение отца и оковского веча. Дочери князя Вершины стали бы ценными заложницами по пути до дома. А когда он привезет их на Оку, князь Вершина будет просто вынужден заключить этот союз, от которого так упорно уклоняется. Пренебречь своими дочерьми, рожденными от знатных жен, княгинь и жриц, он никак не сможет.
Доброслав мысленно возблагодарил богов, судьбу и чуров – они послали ему такую удачу, когда он уже ни на что не надеялся и хотел только уйти невредимым! Никогда не надо отчаиваться! Надо внимательно смотреть по сторонам, а потом, как заметишь белую лебедь удачи, не упустить ее из рук.
Белая лебедь… Ему невольно вспомнилась женщина, всегда жившая в мыслях, та, что умела летать на лебединых крыльях. Ее образ уже семь лет помогал Доброславу во всех трудностях жизни, хранился в глубине души, как самый ценный оберег, придающий сил.
Вот только бы эти две летать не умели… А то ведь упустишь – потом не поймаешь.
В случае неудачи не только сорвется такой великолепный замысел, но и свое бегство оковцы выдадут раньше времени. Доброслав подобрался и прогнал все посторонние мысли. Взять пленниц нужно так, чтобы не поднять тревоги. Брать всех пятерых с поляны слишком хлопотно. Но и убивать трех лишних Доброслав не хотел: не упырь все-таки.
безмятежно пели девушки, не подозревая, что из темноты на них смотрят жадные враждебные глаза.
Мгновения уходили одно за другим. Еще ничего не решив, Доброслав неслышно отступил назад и вернулся к ладьям.
– Быстро проходим вперед, там опять пристанем, – распорядился он. – Здесь людей немного, но надо парочку взять.
– А нужны они нам? – шепнул второй десятник, Будило.
– Нужны. Там две Вершинины дочери.
Под пение про то, как и родная матушка не пожелала снять девушку с белого камушка, две ладьи проскользили по темной воде пониже и снова пристали. С высокого берега их не было видно, и на поляне никто ничего не заметил. Только раз, когда кто-то из кметей плеснул веслом, парень поднял голову, но махнул рукой, решив, что рыба играет.
– Идем! – Позвав за собой Будилу, Доброслав снова выбрался на берег.
Теперь они подошли к поляне с другой стороны. Здесь обрыв был довольно крутым, но множество кустов давали вполне надежную опору, а главное, скрывали их от глаз.
пели совсем близко.
И тогда Доброслав, потеряв терпение, громко запел в ответ:
Дай мне белу рученьку, свет ты мой!
Припас тебе перстень я золотой!
Услышав неожиданно совсем близко мужской голос, отвечавший на их песню, девушки сначала вздрогнули, потом рассмеялись.
– Кто это там? – крикнула Молинка. – Честень, ты, что ли, опять? Никак домой не дойдешь – заблудился, может? Выходи.
Доброслав и не подумал выходить. Тогда она встала и подошла к обрыву.
– Стой, куда ты! – Рыженькая девушка в испуге попыталась схватить ее за рукав. – Не ходи! Это ж водяной тебе отвечает!
– Сейчас погляжу на этого водяного! – Не слушая ее, Молинка подошла к обрыву и склонилась, держась за куст. – Эй, кто там?
Тут же перед ней возникла темная фигура, сильные руки сдернули девушку с обрыва, и Молинка исчезла в кустах, только белая рубашка мелькнула.
Лютава мигом вскочила и кинулась за ней, точно пытаясь поймать и удержать. Она не успела заметить мужчину, ей показалось, что сестра просто упала с обрыва.
– Молинка! Ты где? Ты жива? Отзовись, эй! – крикнула она.
В ответ послышались только неясная возня и сдавленное мычание: ни говорить, ни кричать Молинка уже не могла. А Лютаву мгновенно пронзило чувство тревоги – рядом была опасность.
Чья-то черная фигура вдруг выросла перед ней и протянула руки; Лютава отшатнулась, наткнулась на куст и чуть не упала.
И тут же другая тень, серая и размытая, мелькнула в воздухе, сбила с ног того, черного, и вместе с ним покатилась по обрыву. Раздались крики, жуткий вопль, и тут же еще несколько человек бросилось: одни – к Лютаве, другие – к тем двоим, что уже барахтались на мелководье. К человеку и волку.
Лютава знала, что нужно бежать, но не могла оторвать глаз от тех двоих внизу, облитых белым светом луны. Молодая поджарая волчица, одна из стаи, обитавшей в лесах под самым Ратиславлем, из хорошо знакомой стаи, которой сама Лютава по известным «волчьим» дням носила в лес жертвы. Лютава хорошо помнила ее «в лицо» – еще в щенячестве волчица повредила заднюю лапу, и хотя бегать это ей не мешало, хромота была заметна.
Сейчас Хромая лежала в воде, сжимая зубами горло незнакомого мужчины. В боку ее торчал нож, всаженный по самую рукоять.
Полусидя на кусте, Лютава не успела даже встать на ноги. Какие-то темные фигуры заслонили от нее человека и волчицу, схватили ее, подняли, завернули руки за спину и потащили чуть ли не волоком вниз по крутому травянистому склону, через мелкие кусты, к воде, в которой перед началом отмели уже ждала ладья, полная людей.
Это уже видели и остававшиеся на поляне трое. Девушка по имени Лазорка, из рода Отжинковичей, ее брат Молва и еще один парень, из Коростеличей, припозднившийся после гуляний и не успевший домой, разом вскочили, не зная, то ли бежать на помощь, то ли спасать собственные головы. Парни и девушка в эти дни не бывали в Ратиславле, оковцев не видели и сейчас были уверены, что княжеских дочерей похитил леший или водяной. А значит, скорее надо спасаться, чем спасать.
Но такой возможности им не дали. Убедившись, что забрать двух нужных девушек совсем без шума не получилось – да и как можно забрать двух человек из пяти, чтобы оставшиеся не заметили? – Доброслав подал знак своим кметям.
Мигом еще человек пять или шесть вскарабкались по обрыву, и парни с девушкой не успели даже опомниться, как оказались схвачены. Лазорка сразу зарыдала от страха, не понимая, что это за черная нечисть на них напала, горько жалея о том, что осталась в лесу ночью перед Купалой, когда темный, чужой мир так близко подходит к человеческому!
– Вязать этих троих, рты заткнуть, – распорядился Доброслав.
Тем временем тех двоих расцепили. Человек уже был мертв; речная вода смыла, слизнула, сразу поглотила кровь с его тела, но разорванное горло не оставляло никаких надежд. Один из его спутников злобно пнул тело волчицы, другой наклонился и, упираясь ногой ей в спину, вытащил нож. Понятное дело – зачем оставлять?
Лютаву по воде перенесли в ладью и положили на днище. Почти не осознавая, что происходит с ней самой, она не сводила глаз с волчицы и извернулась, как уж, чтобы продолжать ее видеть. Она была так потрясена, как будто на ее глазах погибло самое близкое существо. Погибло, пытаясь ее спасти…
Хромая волчица, которую уже, видимо, посчитали мертвой, вдруг перевернулась – или это мелкая волна на отмели ее толкнула – и подняла голову. Лютава дернулась, не осознавая, что связана и не может двигаться, – все ее существо рвалось туда, где умирала волчица, такая молодая, прекрасная, полная сил…
Но Хромая сумела поднять голову, и Лютава встретила ее взгляд. Там не было сейчас боли и ужаса неизбежной близкой смерти. В глазах зверя стояли чувство вины и просьба о прощении – прости, я не успела… не смогла…
«Нет, зачем! – хотелось крикнуть Лютаве. – Ты не должна была… Я погубила тебя!»
«Ты возродишь меня!» – вдруг сказал в душе ее голос, сказал не словами, а напрямую – так, как в древние времена человек говорил со зверями и птицами, деревьями и травами, землей и водой, луной и солнцем.
Взгляд волчицы угас, голова опустилась в воду. А ладья тем временем двинулась – похитители снова заняли свои места, вот только один из них уже никогда грести не будет. Тело волчицы быстро исчезло с глаз, сама отмель растаяла в темноте и осталась позади.
Два парня и девушка, связанные и с кляпами во рту, остались лежать у погашенного костра. О них Доброслав не беспокоился – до утра ничего с ними не случится, а завтра авось найдут. И пусть они тогда рассказывают что хотят. Князь Вершина тоже не дурак и сумеет сосчитать три пальца – он и сам догадается, кто похитил его дочерей в ту самую ночь, когда оковские гости так неожиданно покинули Ратиславль. Но пусть пеняет на себя, он, забывший священные обычаи гостеприимства!
До утра похищенных никто не искал. Любовидовна, мать Молинки, зная, что та ушла гулять с Лютавой, подумала, что девушки ночуют у Далянки в веси Мешковичей. Хватились их только наутро, когда обнаружилось исчезновение оковских гостей.
Узнав о том, что луговина пуста, что шатры и ладьи вятичей исчезли, как сон, князь Вершина не очень удивился. Видимо, Доброслав сам понял, что ему нет смысла дожидаться веча, потому что ничего хорошего ему угряне не скажут. Однако тайный уход, от которого веяло недоверием и неприкрытой враждой, очень настораживал. Как бы не случилось чего похуже!
Ухода гостей никто из сродников не видел и не слышал, и бабы уже заговорили между собой о ворожбе, которая, дескать, подняла оковцев да сразу и унесла на край света. Лучениха будто бы даже видела, как шатры косяком летели на полуденную сторону, но этого никто, кроме ее золовок, за правду не принимал. Княжеский ключник Крыка истово пересчитывал скотину, ночевавшую на лугу по другую сторону пригорка, кричал и причитал, что «в иную ночь все хозяйство вынесут какие-нибудь лешие, а никто и не чухнется!» – но не слишком громко, потому что в первую очередь должен был «чухнуться» он сам. Тем более что вся скотина оказалась цела.
– А Лютава где? – между делом спросил князь Вершина и огляделся. Он помнил, что старшая дочь с вечера не пошла в Варгу, а собиралась гулять с сестрами, и надеялся, что она что-то знает.
– Где? – Любовидовна удивленно поглядела на него. – Сама бы я ее спросила, где Молинка? Обе же дома не ночевали.
– Не ночевали?
Князь переменился в лице. Вот оно – неприятное известие, которого он ожидал с того мгновения, как узнал о внезапном отъезде гостей. Лютава и Молинка! Еще не желая верить, еще надеясь, что отсутствие дочерей никак не связано с бегством оковцев, он мгновенно настроился на все самое худшее. Если Доброслав просто бежал – это неприятность, но вполне терпимая. Однако если он увез старших дочерей – это беда, большая беда, которая тяжким бременем ляжет не только на его род, но на все племя угрян. Внутренне ужасаясь, стараясь скрыть дрожь в руках, князь Вершина приказал немедленно всем Ратиславлем искать – девушек, следы, видоков, что угодно!
– Где они гуляли? – Вершина огляделся, требовательным взглядом впиваясь в лица домочадцев. – Кто знает?
– Да там, на Ярилиной Плеши, где всегда, – ответила ему Ветлица, еще одна из семи княжеских дочерей, четырнадцатилетняя бойкая девица. – Мы там гуляли с девками, а потом я спать пошла, они с Молинкой еще оставались, и с ним из Отжинковичей кое-кто – ну, Лазорка с Гостянкой, Востряк, Точило, ну, еще какие-то их парни. Мы с Премилкой устали потом и ушли, а они еще оставались…
Во главе гомонящей толпы князь Вершина сам бросился бегом на Ярилину Плешь.
И первый, кого он там увидел, был его старший сын Лютомер. Он стоял возле отмели, не отрывая глаз от чего-то большого, серого, косматого, лежащего в тихой маленькой заводи под ветвями старой ивы.
Взгляд его был таким напряженным и горестным, словно он видел мертвое тело кого-то из близких. У Вершины остановилось сердце – конечно, ему лишь показалось, что сердце пропустило несколько ударов, но за этот миг, полный мучительной боли, он уже в мыслях увидел свою дочь мертвой…
Не помня себя, он подбежал ближе и увидел, что в воде под ивой лежит мертвый волк. Скорее даже волчица. От громадного облегчения Вершина так ослабел, что сел прямо на землю на склоне, опершись спиной на крутой обрыв.
Но Лютомер все так же смотрел на мертвую волчицу. Он хорошо понимал, что здесь произошло. Даже не следы, которые он уже успел бегло осмотреть, а это тело серой красавицы рассказало ему главное: Лютава в большой опасности, раз лесная сестра пыталась спасти ее ценой собственной жизни. И не смогла…
Еще на ранней заре, почти в темноте, его разбудило поскуливание и царапанье под дверью. Что-то случилось – ведь волки не приходят просто так. Лютомер очнулся и осознал одновременно несколько вещей. Первое: что он лежит не на полатях в большой землянке, где его обычное место, а у Лютавы, на ее лежанке. Второе: что самой Лютавы рядом нет. Ночь уже прошла, а она так и не вернулась! Они расстались в Ратиславле – она хотела еще погулять с девушками, а он забрал бойников с луговины и пошел с ними домой в Варгу. Именно в эти теплые, душистые, кружащие головы длинные вечера бойникам строго предписывалось не покидать без разрешения Волчий остров, чтобы их потом не искали разгневанные отцы и матери чересчур податливых девушек. По существующему ряду, за такие дела Варга платила виру роду испорченных девушек. Однако взрослеющих парней и без того нелегко держать в узде, а в этом деле и подавно, поэтому Лютомер следил за этим сам, не перекладывая заботу на десятников.
Он спокойно оставил сестру возле хоровода – никто из людей на Угре не захочет ее обидеть, а от нелюдей защитят братья-волки, всегда провожающие по пути через лес тех, кого признают своими. Убедившись, что все бойники дома, выставив дозоры – в такое время «волков» требовалось держать в загоне, как овец, и «отреченные волки», сменяя друг друга, всю ночь сторожили младших побратимов, – Лютомер пошел в землянку Лютавы и прилег на ее лежанку, чтобы дождаться сестру и сразу убедиться, что она вернулась.
Лежанка была достаточно широкой, рассчитанной на двоих, – ведь сколачивали ее давно, для какой-то из предыдущих «волчьих сестер», которые имели право в любое время принимать у себя «отреченных волков» из числа обитателей Варги. Перед Лютавой здесь жила Ледяна – тоже Маренина волхва. Но после гибели Ратислава, предыдущего вожака бойников и младшего брата князя Вершины, она не захотела жить – пронзила себя ножом над его погребальным костром и была сожжена вместе с ним.
Несколько лет землянка «волчьей сестры» стояла пустой, а обряды принятия новых «волков» или прощания со старыми проводили бабка Темяна и Числомера. А потом Лютаве, единственной родной сестре Лютомера, исполнилось двенадцать лет.
В детстве она плохо знала брата: когда он ушел в лес, ей сравнялось всего четыре года. Она росла в Ратиславле, возле матери; Семилада, имея только двоих детей, часто беседовала с девочкой о своем первенце, на котором лежало первое благословение Матери Лады и Отца Велеса. Постепенно обучая дочь, волхва Семилада раскрывала ей смысл древних преданий, обычаев и обрядов. Бойничество, уходящее корнями в те темные времена, когда человек и волк охотились плечом к плечу и почитали общего предка, было одним из наиболее священных установлений, и девочке казалось, что ее старший брат живет не просто в лесу, а непосредственно в той седой, волшебной, божественной древности. И когда взрослеющий Лютомер по праздникам приходил повидать мать, маленькая сестра смотрела на него с восторгом и благоговением.
В двенадцать лет единственная дочь Семилады прошла первое взрослое посвящение. Иной раз боги выбирают и призывают служить себя случайных вроде бы людей совсем иного происхождения, но среди потомков древних волховских родов, по наследству передающих умение ходить по тропам Навного мира, божественного покровителя имеет каждый.
Сама Семилада была посвящена Ладе, но ее дочь выбрала Марена. Богиня устами Темяны, своей старшей жрицы, нарекла девочку именем Лютава – Лютая Волчица, по одному из воплощений самой богини. Лютава приняла это с удовлетворением и без удивления. Чего-то подобного она давно ждала, чутьем угадывая, к кому из богов ее дух ближе всего. Ничего страшного в этой участи она не видела. Марена, Ночная Мать, богиня тьмы, зимы и увядания, так же необходима мирозданью, как Лада и Леля, рассыпающие цветы из рукавов, – ибо если Марена не очистит место от прежних, куда же они посеют новые цветы? Как левый берег любой реки самой водой соединен с правым берегом в неразрывное целое, так и Марена Темной Водой, соединяющей жизнь и смерть, привязана к Ладе и является ее неотделимой частью.
Выбор Марены определил ее судьбу и подтолкнул к тому, чего давно хотелось. Лютава пожелала уйти к бойникам, тем более что землянка Ледяны уже два года пустовала и ей требовалась новая хозяйка.
Князь Вершина огорчился – он любил старшую дочь, многого от нее ждал и не хотел отпускать в лес, где она навсегда останется исключенной из рода и его будущего. Но Семилада одобрила решение дочери. Старшая волхва даже не думала о том, чтобы спорить с богиней, да и саму Лютаву предпочла бы видеть под защитой родного брата.
И Лютава ушла в лес. Через три года, после второго взрослого посвящения, она должна была получить права исполнять те обязанности, которые сейчас несли Темяна и Числомера, – посвящать старших бойников в тайны Лады и Ярилы перед возвращением «в люди» или хоронить их, если они погибнут, оставаясь «волками».
О втором бойники старались особо не думать, но надежды на первое так их воодушевили, что кое-кто даже задумался, а не отложить ли свое посвящение до тех пор, пока она подрастет. Но Лютомер откладывать не советовал. Он знал, что дух-покровитель, которого Лютава получила при посвящении, наложил на нее запрет любить мужчин, выбирать мужа, пока сам он не укажет ей нужного человека.
Узнав в двенадцать лет, что ждет ее в будущем, Лютава сосредоточилась мыслями на том неведомом избраннике, которого укажет ей дух-покровитель, и несколько лет думала только о нем – мечтала, как многие молоденькие девушки мечтают о витязях из сказаний, пыталась вообразить
Но мечты оставались мечтами, а пока из всех парней на свете только Лютомера, родного брата, ей разрешалось любить. И Лютомер, не имея права жениться или держать при себе какую-то подругу, кроме волхвы, тоже видел в сестре единственную близкую женщину. Общее происхождение, общее посвящение и условия жизни сделали их ближе друг к другу, чем братья бывают близки с сестрами, а жены – с мужьями. И с тех пор как землянку «волчьей сестры» заняла Лютава, Лютомер был единственным из мужчин Варги, кто иногда здесь ночевал.
Весь второй год пребывания Лютавы в Варге он просто жил здесь: в тот год бойников оказалось так много, что в больших землянках все не помещались, и Лютомер ушел к юной волхве. Так он сам меньше беспокоился за взрослеющую сестру, да и теплее вдвоем… Весной сразу десять бойников разошлись по своим родам, места освободились, и он перебрался обратно к десятку Дедилы, где и прожил, как обычно, два следующих года. Застревать здесь на всю ночь он снова начала только пару лет назад – но тут уже теснота была ни при чем…
Вчера он не собирался засыпать, не дождавшись ее, а только лежал, глядя в темную низкую кровлю, и мечтал о том, как она вернется – веселая, утомленная, принесет в волосах запах вечерней прохлады и лесных трав. Она сразу почувствует его присутствие, но сделает вид, что в темноте ничего не заметила, – развяжет поясок, снимет тесьму с головы и сразу бросится на лежанку, а потом вскрикнет, будто очень испугалась, обнаружив здесь кого-то. И как он обнимет ее, перевалит через себя к стене, прижмется к ней… Он уже ощущал жар такого знакомого и желанного стройного тела под одной льняной рубахой, и холод босых ног, еще не согревшихся после ходьбы по лесной тропе, и запах немного разгоряченной кожи – тоже знакомый, будто свой собственный… И как она будет отталкивать его, но потом наконец сдастся и прильнет к нему…
Это началось той весной, когда Лютаве исполнилось пятнадцать лет. Она вошла «в пору», как это называется, то есть миновало три года после ее женского созревания. В пятнадцать лет девушки обычно выходят замуж. Ну, кто-то и до семнадцати сидит, но это уж кому не везет. Она думала, что в этом году, когда настанет Ночь Богов, ее судьба определится. Но до Ночи Богов еще были весенние игрища – Ярила Молодой, Ярила Мокрый, Купала… В весенних хороводах она веселилась пуще всех – и никого не искала, как другие девушки, не высматривала себе жениха, и весь жар ее юного сердца предназначался одному Яриле. И в какой-то игре она вдруг выскочила прямо на Лютомера – как же без него, ведь Ярилой Ратиславльской волости был он.
Лютомер, которому тогда сравнялось двадцать два, уже понял, что Лютава, его сестра и «сестра волков», стала взрослой. Она уже не та маленькая девочка, которую он водил по лесу за руку, и не та девушка-подросток, которую он оберегал здесь, в Варге. Она почти женщина. И когда она вдруг выскочила из круга среди всеобщей суеты и беготни и налетела прямо на него – он поймал ее, взял за плечи, чтобы не упала, засмеялся, видя радость на ее разгоряченном, румяном лице с горящими глазами, – и неожиданно для себя поцеловал в губы, совсем не по-братски. Он просто не думал тогда о том, что она – его сестра. Он видел в ней прекрасную женщину, единственную на свете в этот миг, как единственной была для Велеса Лада. И она только улыбнулась ему, задорно и лукаво, вырвалась и убежала.
Никто из кричащей и бегающей вокруг молодежи ничего не заметил. А произошедшее они сами осознали позже. Ведь весенние игрища прошли, а это совсем не родственное чувство, соединившее их в тот краткий миг, никуда не делось…
Лютомер уже не мог побороть своего однажды возникшего влечения к ней, да и не особенно старался. Для него их родство не имело значения, вернее, не служило основанием для запрета, а, напротив, подталкивало к тому, чтобы сделать их близость наиболее полной. Для него это было естественно. И Лютава ощущала почти то же самое, с той разницей, что помнила о существовании запрета, который для всех прочих людей был внутренним, а для них – только внешним. Но, живя в лесу и продолжая обычаи глубочайшей древности, они имели право не считаться ни с чем, кроме воли богов. А что сами боги подталкивают их к этому, им не только говорило собственное убеждение, но даже подтвердила бабка Темяна.
Поначалу Лютава думала, что на нее просто наваждение какое-то нашло, и пошла к бабке Темяне, своей наставнице, с просьбой помочь. Для Лютомера, сына Велеса и оборотня-волка, их кровное родство имело то же значение, что для Велеса родство с его сестрой и супругой Ладой или для вожака волчьей стаи – родство с самой лучшей волчицей, скорее всего, тоже сестрой, ибо вожак стаи одновременно с этим является и отцом всех волчат. То есть это родство означало именно близость и привязаннось наивысшей степени – так, как это у зверей и у богов. Но она, Лютава, находилась все же ближе, чем он, к человеческому миру, и человеческие законы нынешних времен для нее значили больше. Та древняя общность рода, при которой все мужчины-братья являлись мужьями всех женщин-сестер, закончилась тысячи лет назад.[7] Но мать рассказывала ей об этом, как обязательно должна была рассказать волхва-наставница своей будущей преемнице. И уже тогда Лютава думала, что ей, с таким братом, как Лютомер, никакие чужие мужчины и не понадобились бы. Но сейчас так не живут. Сейчас так нельзя. Боги дали людям другие законы, и значит, так надо.
Старая волхва, их с Лютомером родная бабка, поворожила, поговорила со своими духами и развела руками:
– Твой дух на тебя отсушку наложил, сердце затворил, чтобы ты никого не любила, его дожидалась. А нельзя любовь совсем в сердце запереть – Лада-матушка всякого духа посильнее будет! Где-нибудь да прорвется. А Марена Велеса не любить не может – вот и прорвалось.
– Что же мне делать?
– Справляться.
Поделиться книгой: