Помоги проекту - поделись книгой:
Он затрясся.
– Я… я…
Уставился в потолок, растерявшись, моргая, обливаясь потом.
– Ты так громко кричал…
– Извини… Прости, пожалуйста.
Клио приподнялась, длинные светлые волосы завесили лицо, побледневшее от сна и испуга. Опираясь на локоть, она смотрела на него с непонятным выражением, будто он ее больно ударил. Заранее известно, что сейчас скажет.
– Опять Сэнди, – прозвучал голос, полный упрека.
Он взглянул на нее. Волосы такого цвета, как у Сэнди, и такой же цвет глаз – может быть, в голубой радужке чуть больше серого, стального. Когда-то где-то вычитал, что разведенные и вдовцы часто влюбляются в женщин, похожих на их бывших жен. Сейчас впервые с ошеломлением вспомнил. Впрочем, они совсем не похожи. Миловидность Сэнди мягче классической красоты Клио. Посмотрел на белый потолок, на белые стены спальни, на туалетный столик из черного дерева. Она не любит бывать у него в доме, где слишком чувствуется присутствие Сэнди, предпочитая принимать его у себя.
– Извини, – сказал он. – Дурной сон. Кошмар.
Она нежно погладила его по щеке.
– Может, снова пойдешь к психиатру?
Грейс только кивнул и вновь погрузился в беспокойный сон, боясь увидеть то же самое.
12
Приступы усиливаются, обостряются, возникают все чаще, через каждую пару-тройку минут, вроде схваток при родах.
На часах 3:08. Она заперта в лифте почти девять часов. Может, пробудет до понедельника, если до того кабина на дно не сорвется.
Ее трясло от злости, горло охрипло от крика, голос почти пропал. Передохнув, вновь поднялась на ноги, уже не опасаясь раскачать и обрушить кабину, – отсюда
– Звоню, набираю, ублюдки безмозглые, – просипела Эбби, глядя на табличку, чувствуя, как вокруг снова сдвигаются стены, приближается очередной приступ паники.
Телефон в лифте по-прежнему мертво молчит. Она поднесла к глазам мобильник, глубоко дыша, стараясь успокоиться, жаждая услышать сигнал, проклиная провайдера и все на свете. Кожа на голове натянулась, зрение затуманилось, снова захотелось пи́сать. Внутри как бы двинулся поезд.
Крепко стиснув колени, она втягивала воздух сквозь зубы. Сжатые ляжки дрожат, в животе разливается адская боль, поворачивается глубоко воткнутый нож. Дрожа всем телом, она всхлипнула, выдохнула, свернулась калачиком, как зародыш, прижалась к стене. Ясно, долго не вытерпеть.
Однако старалась бороться с телом – дух сильнее материи, – решив не уступать ничему, против чего протестует сознание. Вспомнила мать, с шестидесяти лет страдавшую недержанием от обширного склероза.
Слова вновь и вновь вырывались сквозь зубы, как мантра, пока позыв усиливался, а потом очень медленно начинал отступать.
Наконец, слава богу, прошел, Эбби без сил раскинулась на полу, гадая, долго ли можно удерживаться, прежде чем лопнет мочевой пузырь.
Люди иногда пьют мочу, чтобы выжить в пустыне. На ум пришла дикая мысль помочиться в ботинок. Пусть послужит горшком. Аварийным запасом. Сколько можно прожить без воды? Где-то было написано, будто можно неделями обойтись без еды, а без жидкости всего несколько дней.
Утвердившись на качавшемся полу, она сняла с ноги правый ботинок, подскочила как можно выше, грохнула каблуком в панель на крыше. Ничего хорошего. Кабина бешено закачалась, стукаясь в стены, кидая ее в стороны. Эбби затаила дыхание. Сейчас точно что-то порвется. Последняя проволочка, отделяющая от неведомой бездны…
В иные мгновения действительно хочется, чтоб она порвалась. Пролететь оставшиеся этажи, сколько б их ни было. Решить дело одним разом. Некрасиво, грубо, но окончательно. Ирония судьбы…
И словно в ответ на ее размышления погас свет.
13
Однажды ночью на брайтонской улице, где рос Ронни Уилсон, загорелся дом. До сих пор помнится запах, шум, столпотворение, пожарные машины, которые он видел, стоя в темноте в ночной рубашке и тапках. Помнится одновременный ужас и восторг. Но лучше всего помнится запах.
Жуткая вонь разрушения и отчаяния.
И сейчас в воздухе слышится то же самое. Не сладкий приятный дымок от поленьев, не уютный вкус угольной золы, а резкое зловоние горящей краски, обугленной бумаги, плавящейся резины, едкие испарения тающего винила и пластика. Ядовитый дым щипал глаза, хотелось заткнуть нос, попятиться, вернуться в деликатесный бар, откуда он только что вышел.
Вместо этого Ронни замер на месте.
Как и все прочие.
Настала тишина, нереальная по утрам на Манхэттене, словно кто-то нажал на кнопку отключения звука. Еще двигавшиеся машины остановились на красный свет.
Люди таращили глаза. Ронни только через несколько секунд понял, куда они смотрят. Сначала оглядел улицу с пожарным гидрантом, расставленными перед магазинчиком козлами с журналами и путеводителями, с лавкой под вывеской «Масло и яйца». Посмотрел за светящийся указатель «Стойте!» с изображением красной руки, за штангу светофора на перекрестке с Уоррен-стрит, видя шеренги стоящих машин с горящими хвостовыми огнями.
Потом вычислил общее направление взглядов.
Посмотрев в ту сторону, сначала увидел в нескольких кварталах небоскребы в густых клубах черного дыма, столь плотных, как будто они шли из топки, заправленной нефтехимическими продуктами.
Понял – горит какое-то здание. Вскоре с ужасом и потрясением понял какое. Здание Всемирного торгового центра.
Застыв в ошеломлении вместе со всеми, он как бы прирос к месту, не веря собственным глазам, не соображая, что видит.
На светофоре загорелся зеленый, машины, фургоны, грузовики поехали. Ронни предположил, что водители ничего не заметили или им просто не видно в лобовые стекла.
Дым на несколько секунд рассеялся, показалась высокая гордая черно-белая антенна на фоне яркого голубого неба. Он узнал Северную башню, которую видел в свой прошлый приезд, и вздохнул с облегчением. Офис Дональда Хэткука в Южной башне. Хорошо. Отлично. Встреча, может быть, все-таки состоится.
Послышался вой сирены, усилился до оглушительного, гулко раскатываясь в царившей вокруг тишине. Ронни оглянулся на сине-белый патрульный автомобиль нью-йоркской полиции с тремя седоками. Сидевший позади наклонился и вытянул шею, приглядываясь. Машина поспешно вильнула на встречную полосу, задев три стоявших в ряд желтых такси, от которых посыпались красные искры, потом резко затормозила со скрипом, протискиваясь между хлебным фургоном, остановившимся «порше» и еще одним желтым такси.
– Ох, Господи Иисусе! О боже! – причитала где-то рядом какая-то женщина. – О боже, он врезался в башню! Ох, боже мой!..
Сирена заглохла вдали, едва слышная в снова надолго установившейся тишине. Чемберс-стрит застыла, разом опустела. Ронни наблюдал за переходившим ее мужчиной в бейсбольной кепке, легком анораке, рабочих ботинках, с пластиковым пакетом, в котором он, видно, нес еду на обед. Даже слышалось, как он топает. Мужчина оглядел пустую дорогу, как бы опасаясь попасть под другой полицейский автомобиль.
Но другого полицейского автомобиля не было. Полная тишина. Словно первого было вполне достаточно, чтобы справиться с ситуацией – мелким незначительным происшествием.
– Видели? – выпалила стоявшая позади женщина.
– Что? – оглянулся Ронни.
У женщины были длинные темные волосы, выпученные глаза. На тротуаре лежали пакеты с продуктами, из которых вывалились картонные упаковки и жестяные банки.
– Самолет! – вымолвила она дрожащим голосом. – Господи боже мой, самолет, будь я проклята! Черт возьми, врезался в башню! Глазам своим не верю. Самолет… В башню врезался!..
– Самолет?
– В башню врезался, чтоб мне пропасть! Врезался в чертову башню…
Женщина была явно в шоке.
Загудела другая сирена, не полицейская, гулкая, низкая. Пожарная машина.
«Потрясающе! – подумал Ронни. – Ох, это надо ж такое придумать! Чтоб в то самое утро, когда у меня встреча с Дональдом, какой-то трехнутый психопат врезался на своем самолете в распроклятый Всемирный торговый центр!»
Он взглянул на часы. Елки-палки, 8:55! Вышел из деликатесной примерно без четверти девять, было еще полно времени. Неужели простоял целых десять минут? Наглая секретарша Дональда Хэткука велела не опаздывать, у Дональда всего час до отъезда в аэропорт, чтоб куда-то лететь, вроде бы в Уичито. Или в Вашингтон. Всего час. Один час, чтобы уговорить его и спасти себя!
Снова сирена. Черт побери. Что за хаос! Хреновы аварийные службы сейчас все кругом перекроют. Надо бежать, пока не успели. Встреча должна состояться.
Ни в коем случае нельзя позволить какому-то разбившемуся в самолете придурку ее отменить.
И Ронни побежал, волоча за собой чемодан.
14
В водосточной канаве стоял неприятный запах, которого вчера не было. Наверно, разлагается какой-то грызун. Рой сразу почуял его по приезде около девяти утра и теперь, через час, сморщил нос, снова входя в трубу с двумя сумками, полными горячих напитков, закупленных в ближайшем магазинчике местным молодым услужливым полицейским.
Дождь барабанил без умолку, превращая землю вокруг в болото, но Грейс заметил, что уровень воды в туннеле не повышается. Интересно, сколько еще до этого должно пройти времени. После того, как несколько лет назад в брайтонской канализационной системе был найден труп молодого человека, он узнал, что все водосточные трубы идут к коллектору, содержимое которого выливается в море у Портобелло рядом с Писхейвеном. Если и эта канава с ним связана, то, скорее всего, почти все свидетельства, включая одежду, давным-давно смыты.
Он пропустил мимо ушей иронические замечания о своей новой роли мальчика на побегушках – нервы на взводе после беспокойной ночи и тяжелых мыслей о скелете – и принялся наливать коллегам чай, кофе, как бы извиняясь и отчасти возмещая испорченные выходные.
В водосточной канаве шла бурная деятельность. По всей длине трубы рассыпались Нед Морган, медэксперты, следователи, криминалисты в белых костюмах. Осматривали каждый дюйм, отыскивая в грязи обувь, одежду, украшения, высматривая любой лоскутик, кусочек, царапинку, которые могут быть связаны с брошенной сюда жертвой. С наибольшей вероятностью в такой сырости могут уцелеть синтетика и кожа.
Сотрудники бригады, ползающие на четвереньках в темной, выложенной кирпичом канаве, в серых тенях, перемежающихся с белым светом, производили фантастическое впечатление.
Криминалист-археолог Джоан Мейджор, тоже в белом с головы до ног, работала молча и сосредоточенно. Если дело дойдет до судебного разбирательства, она должна представить точную трехмерную модель скелета. Побегав вокруг, улавливая сигналы ручного спутникового навигатора, определяющего координаты останков, Джоан принялась зарисовывать точное положение скелета относительно туннеля и склонов вырытой ямы. Через каждую пару секунд вспыхивала фотокамера криминалиста.
– Спасибо, Рой, – почти автоматически поблагодарила Джоан, принимая протянутую кружку кофе с молоком и ставя ее на деревянный ящик с инструментами на небольшом треножнике, чтоб не промок.
Грейс решил обойтись в выходные сокращенной бригадой, а уж в понедельник собрать все силы, поэтому, к непомерному облегчению Гленна Брэнсона, отпустил его на воскресенье. Работали не торопясь – спешка требуется лишь в случае недавней смерти, наступившей пару дней, недель или даже месяцев назад. Первый брифинг пройдет очень скоро – в понедельник утром.
Возможно, им с Клио все-таки удастся поужинать нынче вечером в Лондоне, где заказан столик в ресторане, провести запланированный романтический уик-энд, если – очень важное
И, будто в ответ на реплику, доктор, сплошь в белом, как все остальные, осторожно и вкрадчиво вышел на сцену, словно вынюхивающая сыр мышка. Крепко сбитый человечек ростом меньше пяти футов двух дюймов, с неаккуратной копной курчавых волос и густыми гитлеровскими усиками под носом, смахивающим на клюв «конкорда». Гленн Брэнсон однажды заметил, что ему не хватает лишь толстой сигары, чтобы посоперничать с Граучо Марксом.[2]
Бормоча извинения и ссылаясь на не заводившуюся машину жены, в которой он должен был отвезти дочь в музыкальную школу на урок кларнета, патологоанатом подбежал к скелету и, описав широкий круг, подозрительно его оглядел, как бы решая, друг это или враг.
– Да, – молвил он наконец, ни к кому конкретно не обращаясь. – Хорошо. – Оглянулся на Роя, ткнул в скелет пальцем. – Это и есть тело?
Грейс всегда считал Теобальда несколько странным, а в данный момент особенно.
– Угу, – кивнул он, немного опешив.
– Где ты загорел, Рой, – поинтересовался патологоанатом, шагнув поближе, – куда-нибудь ездил?
– В Новый Орлеан, – ответил Грейс, заглядывая в собственную кружку с кофе и желая по-прежнему оставаться в Новом Орлеане. – На международный симпозиум следователей по делам об убийствах.
– Как там идет строительство? – продолжал расспросы Теобальд.
– Медленно.
– Еще не преодолели последствия наводнения?
– Нет.
– На кларнетах часто играют?
– На кларнетах? Играют. Ходил пару раз на концерты. Эллиса Марсалиса слышал.
Теобальд просиял редкой для него улыбкой, одобрительно заявил:
– Патриарх! Ничего не скажешь. Повезло тебе его услышать, – и снова повернулся к скелету: – Ну, что мы тут имеем?
Грейс быстренько ввел его в курс дела. Потом патологоанатом принялся обсуждать с Джоан Мейджор, надо ли перемещать скелет целиком, что займет много времени и потребует больших трудов, или лучше забирать по частям. Решили, что, поскольку он найден целым, пускай лучше таким и остается.
Грейс на мгновение отвлекся, глядя на дождевую воду, упорно просачивающуюся в пробитую неподалеку кирпичную обшивку канавы. Падавшие в луче света отдельные капли напоминали длинные пылинки. Сдувая с кофе пар, делая осторожный глоток, стараясь не обжечься, он вспомнил Новый Орлеан. Клио ездила с ним, оба взяли недельный отпуск после конференции, любуясь городом и радуясь друг другу.
Казалось, обоим стало легче вдали от Брайтона. Вдали от Сэнди. В благословенной жаре объезжали еще не отстроенные кварталы, пострадавшие от наводнения, ели суп из стручков гамии, джамбалайю,[3] крабовые рулеты, устрицы, пили «Маргариту»,[4] калифорнийские и орегонские вина, каждый вечер слушали джаз в разных клубах. Грейс еще сильней влюбился в Клио.
Он гордился присутствием Клио на конференции. Красивая женщина, занятая весьма некрасивым делом, привлекала внимание, вызывала немалое любопытство, удостоившись места в числе пятисот лучших в мире детективов, главным образом мужского пола. Выглядела она потрясающе, по обыкновению сексуально выставляя на обозрение изумленных присутствующих ноги длиной пять футов одиннадцать дюймов.
– Рой, вы вчера меня спрашивали о возрасте, – напомнила криминалист-археолог, прервав раздумья Грейса.
– Да? – Он сразу сосредоточился, глядя на череп.
Джоан указала на челюсть:
– Судя по присутствию зуба мудрости, женщине было больше восемнадцати. Дантистом поставлены белые пломбы, применявшиеся в последние двадцать лет, причем дорогие. Возможно, она обращалась к частному врачу, что сужает круг поисков. На левом верхнем резце коронка.
Грейс нервно затрясся. На одном из их первых свиданий Сэнди сломала передний верхний зуб, наткнувшись на осколок кости в бифштексе, после чего пришлось ставить коронку.
– Что еще? – спросил он.
– По состоянию и цвету зубов я бы установила возраст в соответствии со своей предварительной вчерашней оценкой – между двадцатью пятью и сорока годами. – Джоан оглянулась на Фрейзера Теобальда, который невозмутимо кивнул, как бы понимая, но не совсем соглашаясь с таким заключением. Тогда криминалист-археолог указала на руку: – Длинная трубчатая кость образуется из трех частей – двух эпифизарных и диафизарной. Процесс их соединения называется эпифизарным слиянием, которое обычно заканчивается лет в тридцать пять. Он еще не совсем завершился. – Джоан ткнула пальцем в ключицу. – И тут то же самое. Видите посередине линию сроста? Она образуется около тридцати. После лабораторного анализа смогу сказать точнее.
Поделиться книгой: