Стая

— Вот ведь, — удивлялся за столом командир, — псу седьмой месяц всего. И гостей, и солдат накормил рыбой! Быть твоему псу, прапорщик, великим охотником!

Слова командира сбудутся после, значительно позднее, а пока… лагерь принимал людей, прапорщику сделалось не до Бима. Он размещал людей в полевые палатки, а они все продолжали прибывать. Всех их следовало накормить, напоить, умыть, согреть, разместить, обеспечить всем необходимым для жизни в лагере. Николай Васильевич успевал все. Служба даже мелочей не прощала. Он никогда не забывал этого. Позабыл лишь о Биме.

Большое количество одинаково одетых людей в лагере Бима ничуть не смущало. Напротив, около полевых кухонь пес всегда находил теперь вкусные косточки и солдатскую ласку. Многим очень хотелось погладить Бима, поиграть с ним. Бим охотно принимал игры и откликался на разные клички. Видимо, Шарики, Бобики, Рексы остались у солдат в далеком родном доме, и Бим добродушием своим напоминал им о гражданской жизни.

В один из выходных дней приехал Ильюша. Дежурный контрольно-пропускного пункта быстро отыскал ему папу, а Бима, к огорчению Ильи, в лагере не оказалось. Выходной подходил к концу, последний автобус из лагеря уходил скоро. Отец провожал к остановке сына, а Илья хмурился почему-то, думал о своем. Вот-вот должен был показаться автобус,

Может быть, Бим искал по следу хозяина, может, совершенно случайно оказался около автобусной остановки, но он объявился. Он выбежал из леса, остановился, наблюдая за людьми на остановке. И Илья увидел его, выронил из рук портфель:

— Бим! Ко мне, Бим! Бимушка!

Бим не двигался с места, кончики острых ушей у него высоко вздернулись, младшего своего хозяина он пока не узнал.

— Бимчик! Бим! Я здесь! — Илья побежал к собаке, а пес, словно кто-то поддал ему сзади, сорвался с места, чуть не сшиб Илью.

— Узнал, дурачок! Узнал? Тихо ты. Уронишь! У-ух, какой стал! Би-имушка!

Радости Ильи не было конца. Повзрослевший Бим принимал ласки хозяина-младшего, повизгивал, как маленький щенок. Николай Васильевич тоже весело улыбался, но поглядывал в сторону дороги, хотелось поскорей проводить Илью, закончить несделанные дела в лагере.

Наконец показался автобус. Илья обнял Бима за шею, что-то зашептал ему в ухо. В эту минуту Николаю Васильевичу было чуть-чуть неудобно перед Ильей. У сына в портфеле лежало запечатанное письмо, где он сообщал: «Ниночка! Жду покупателя. За Бима дают сто рублей…»

Бим провожал взглядом автобус, долго сидел на обочине дороги. Хозяин не стал ждать его, заторопился в лагерь, а Биму почему-то не захотелось за ним бежать. Он смотрел в ту сторону, куда скрылся автобус, смотрел, как на лесную дорогу медленно опускается пыль. Уже ни о хозяине-старшем, ни об Ильюше Бим не думал. Он даже не понимал, отчего в его собачью душу вселилась сейчас тоска.

Домашних кур Бим видывал и раньше, но охотиться на них ему не приходилось — мешали люди. Сейчас же около сторожки никого не было, а куры спокойно разгуливали далеко за колючей проволокой, что-то искали в песке.

Сторожку Бим навещал часто. Овчарка Чапа, подружка его, встречала Бима приветливо, не сердилась, если он проверял ее миску. Дедушка Игнат, хозяин Чапы и сторож лагеря, к гостю относился неплохо, любил поговорить с Бимом:

— Пришел, парень? На кур-то, мил, не косись — не надо. Петуха моего не серди. Не получал — получишь от него.

Бим понимал деда, из уважения к нему петуха не трогал. Приходилось только удивляться, почему Чапа не замечает кур, разрешает им ходить около своего носа. Видимо, цепь мешает? Нет — вроде бы, не мешает! Деда боится? Это так и осталось загадкой для Бима.

Сегодня Бим пришел в гости, а хозяев дома не оказалось. Он заглянул в Чапину будку — пусто, деда тоже не видно, пообщаться не с кем. Бим решил подождать. Пролез под проволоку, улегся в крапиве, стал наблюдать за курами.

От той лесной тетерки куры отличались лишь цветом. Белые, черные, красные птицы не обращали на Бима никакого внимания. Бим облизнулся, вспомнив лесных цыплят. Жаль, здесь их не было. Биму очень понравилась самая большая птица с красным гребнем на голове и ярким золотистым хвостом. Птица разгребала землю, кокала, и все стадо бежало на это коканье.

Бим понял — со стадом ему не справиться, и наблюдал только за большой птицей. Почему-то вспомнилась Чапа, ее равнодушие к этим птицам. Может быть, они несъедобные?

Нахальный яркий золотистый хвост продолжал дразнить Бима. У самой крапивы птица чистила шпоры, а земля из-под шпор чуть не долетала до носа. Бим снова вспомнил Чапу, понял вдруг, отчего птицы не боятся ее. Она сама их боится!

Трусом Бим никогда не был — прыгнул. Яркий хвост треснул в его зубах, крепкий удар клюва раскровянил нос. Шерсть вместе с кусочками кожи сыпалась с морды Бима, петух ощипывал ее яростно и быстро. Если бы хвост птицы был чуть покрепче, неизвестно, кто оказался бы пойманным. Клюв долбил, долбил, целился достать глаз. К счастью для Бима, хвост треснул снова, остался в зубах, а птица, не такая красивая теперь, подняла настоящий переполох. Куры ныряли под проволоку, перелетали через нее, в воздухе кружили перья. Некрасивая злая птица убегала тоже, и никакая сила не заставила бы Бима ловить ее еще раз.

Дед Игнат, хозяин сторожки, застал самый конец куриного переполоха. Щипаный петух, видно, и ему не понравился, и он принялся ругать Бима:

— Ты что делаешь!? Разбойник ты эдакий! Почто его красоты лишил? Ух, я тебя!

Вечером этого дня хозяин сторожки пришел к Николаю Васильевичу, долго о чем-то рассказывал, кивал на собачью будку, проволоку над ней. Уходя, дед погрозил Биму пальцем:

— Чешется морда-то? Чеши-чеши! Предупреждал ведь — получишь. Мой петя с вашим братом так разговаривает!

С этого дня детство для Бима кончилось. Его посадили на цепь, дни сделались похожими друг на друга. Пришлось привыкать и к будке — от дождя одно лишь спасение. С утра до вечера позванивали над головой три метра цепи. Десять шагов от будки к дому, десять — от дома к будке. Не порезвишься. Площадь около будки медленно засорялась обглоданными костями, пустыми консервными банками, старыми солдатскими мисками. Если хозяин вспоминал о Биме, приносил ему в такой миске еду. Уносить их позабывал. Можно было пересчитать эти миски и узнать, сколько раз за эти дни Бима кормили.

Лето стояло жаркое, скрыться в тени от солнца цепь не позволяла. А оно безжалостно палило, особенно в те дни, когда хозяин забывал налить воды в миску. Иногда Биму казалось, что его жизнь медленно и мучительно подходит к концу. Не жизнь — пытка, и сколько она будет длиться, Бим не знал.

Бим не умел думать о хозяине плохо. Все-таки он вспоминал о нем и приносил попить. Бим жадно нахлестывал языком воду, в знак благодарности легонько поскуливал, добрым взглядом смотрел на близкого человека.

— Пей-пей! Еще принесу. Вот это жарит сегодня! — Бим управлялся и со второй миской, с третьей, а хозяин смотрел на него с удивлением, пожимал плечами — Не лопнешь? Как в тебя убирается?

Убиралось. Бим даже вылизывал края у миски. Они были мокрыми, холодными, не такими, как несколько минут назад, когда больно царапали язык.

За все лето Илья приезжал к отцу в лагерь только один раз. Он торопился вернуться в город, и праздник Бима оказался скомканным. Успели лишь сходить на реку выкупаться. Илья сам пристегнул Бима на блок, а пока прощался с отцом, тот спрятался в будку.

— Бим! Я уезжаю, Бимушка! До свидания!

Последний раз взглянуть на молодого хозяина Бим не захотел, из будки не вышел.

Покупатель прислал письмо, извинялся, что приехать за Бимом не может. Если Николай Васильевич согласен ждать, собаку заберет осенью. Покупатель просил подтвердить согласие и сообщить новую цену.

На покупателя Николай Васильевич обижался не долго. Он написал ему письмо, указал последнюю дату, жирно вывел и округлил цифру — 150. Ответ не заставил ждать. Его условия принимались.

Осень принесла Биму большие жизненные перемены. Лагерь почти опустел, хозяин Бима с несколькими солдатами свертывал последние палатки, все готовились к отъезду. Бим сделался почти взрослым, густая шерсть надежно укрывала от холодов, а они в эту осень пришли рано. Как-то хозяин сжалился над Бимом, на ночь спустил с цепи. Утром Бим пришел к дому, и хозяин долго подзывал его к себе. Бим не торопился выполнять команду, радовался свободе, лаял на хозяина, звал поиграть. Хозяин бегал за ним с ошейником и сердился все больше. Бим, наконец, понял — не до игры с ним, подошел виновато. Когда карабин на кольце ошейника щелкнул, Николай Васильевич пнул сапогом Бима, схватил подвернувшуюся под руку палку, стал избивать пса.

От обиды Бим не чувствовал боли. Кто-то другой, не хозяин, замахнись на него палкой, — он бы сумел показать зубы, постоял за себя. Бил хозяин. Может, и не любил его Бим, но преданность свою отдавал ему, огрызнуться, броситься на него он не мог. С каждым ударом палки Бим плотнее прижимался к земле, не скулил, не просил пощады. И страха он не успел ощутить, потому что били его первый раз.

Полдня Бим пролежал у будки, уткнув морду в лапы, не пошевелился ни разу. Он не пошевелился и когда услышал шаги. Кто-то приближался к нему, на слух определил — не хозяин. Мягкий добрый голос заставил поднять голову:

— Обиделся? Обиделся, да? Так-то дураков учат!

Бим узнал хозяина Чапы, привстал. Видеть ему сейчас никого не хотелось.

— А ты, парень, не скалься! Ваш-то брат меня за своего считает. Видел я, как на тебе силу пробовали. И у нас всякие есть. Тебе вот не повезло — парень ты вроде умный, а такому достался. Не рычи, говорю!

Дед подошел вплотную к Биму, разговаривал с ним, оглядываясь по сторонам:

— Палкой-то не ласкают! Твоему-то сказал про это, так выругал меня. Я ведь не обидлив. Обидлив всегда завидлив! Своему не говори, чего сделаю!

Дед еще раз оглянулся, потрепал холку Бима и расстегнул ему ошейник:

— Вот так-то! Ишь, ты. Не продам, говорит, патрон, видишь ли, не пожалею. Себя жалей. Молоко на губах вытри, потом и ругай стариков. Беги, парень, беги!

Не Бим, сто пятьдесят рублей пропало у Николая Васильевича. Завтра в лагере останется зимовать один сторож, завтра приедет покупатель… «Неужели украли? Украли, так с ошейником бы! Сам расстегнулся? Не-ет! Не сам!»

Рядом со своими следами на жиденькой пороше можно было разобрать следы от подшитых валенок. «Он… Старый черт! Двух-то псов ему для чего? Зря вот с ним поругался утром. Надо идти…

Николай Васильевич быстро шагал к сторожке, готовил деду слова: «Ты у меня заежишься — заежишься сейчас! Пенсии-то не хватит…»

У помойки за караульным помещением Николай Васильевич увидел вдруг Бима, и злость к старику поутихла. «Неужели сам отстегнулся? А подшитые валенки?» Думать об этом было не время.

— Бим! Ко мне! — Николай Васильевич пожалел, что не прихватил поводка, сам заспешил к собаке. — Ко мне, говорю!

Бим мог, конечно, простить. Он даже обрадовался — не одинок он, нужен хозяину. То, что произошло утром, просто дурной сон.

— Ко мне! — хозяин звал Бима, а сам шел к нему, словно не он, а собака отдавала эту команду.

Оставалось несколько шагов, Бим совсем близко подпустил хозяина, отскочил от вытянутой руки прочь.

— Лежать!

Бим не вспоминал зла, но выполнить команду не мог. Властный голос хозяина воспринимался им как удар палки.

— Кому говорю! — вытянутая рука снова целилась на загривок, шаги хозяина сделались покороче, голос вдруг подобрел: — Не бойся, дурачок! Не трону!

«Не укусил бы, — подумал Николай Васильевич, — смотрит-то на меня как. Кто его знает…»

Вот так же, с протянутой рукой, утром подходил к Биму хозяин сторожки.

— Иди ко мне, Бим! Би-имушка! — Николай Васильевич остановился. Расстояние протянутой руки и еще столько же отделяло его от Бима. Руку он на всякий случай убрал, легонечко постучал себя по колену. — По-хорошему прошу, Бим. Ко мне!

«Чего это с псом? Глаза-то как меня сверлят! Не взбесился? Может, боится? Жаль, в руке палки нет. Лучше бы друг друга поняли».

Бим смотрел на хозяина. Властный, потом просительный, снова властный голос путал его собачьи мысли. Как бы он хотел подчиниться этому властному голосу — справедливому, доброму. Ни справедливости, ни доброты он не чувствовал сейчас в близком для себя человеке.

«Как же его поймать-то? Завтра покупатель… Полторы-то не валяются на дороге. А ведь укусит. Укусит, гад!»

Укусят или не укусят полторы сотни рублей — эта мысль полностью владела Николаем Васильевичем. Если бы у него сейчас был в руках пистолет, он бы не пожалел этих денег.

Бим слегка показал зубы, холодные глаза его жестко смотрели на хозяина.

«Укусит!» — вдруг обожгло Николая Васильевича. Он даже почувствовал острую боль, съежился, жалея себя.

Бим замер, чего-то ждал. Николай Васильевич поуспокоился, осторожно сплюнул поднакопившуюся слюну под ноги, тихонечко отшагнул назад, потом еще и еще.

«Денег что ли не видывал!» — не отводя взгляда от настороженных глаз Бима, чтобы не испугать его, шаг за шагом Николай Васильевич увеличивал расстояние. Прежде чем повернуться к собаке спиной, еще раз зло плюнул уже не под ноги, в сторону пса. Бормоча кому-то проклятия, Николай Васильевич шагал к дому. Бима он теперь ненавидел.

Покупатель оказался на слово верным, приехал. Чемоданы Николая Васильевича стояли собранными, с минуты на минуту должна была подойти машина.

— Здравствуйте! — приветливо поздоровался покупатель, — успел вот. А где же Дозор мой?

— Здравствуйте! Раздевайтесь! Какой Дозор?

— Вы меня извините, — спохватился и заулыбался покупатель, — нехорошо, конечно, кличку менять. У деда когда-то, у отца и у меня потом, всегда овчарки Дозоры. Да вы не беспокойтесь. Привыкнет!

Это не беспокоило Николая Васильевича. Хоть Дозор, хоть Трезор — не его дело. Беспокоило другое. Все утро он проискал Бима, а его и след простыл, словно нарочно мстил на вчерашнее.

— Так где же мой песик, — повторил вопрос покупатель, — не передумали?

— Нет-нет, — успокоил гостя Николай Васильевич. — Вы раздевайтесь! Позову сейчас, погулять его выпустил.

Николай Васильевич оставил гостя, чтобы не отвечать на новые вопросы, поспешно вышел на улицу. Морозило. Мягко опускался на землю снег, поздняя осень встречала зиму. Ни следов, ни самого Бима нигде не было. «Прячется от меня? А что если…» Простая мысль осенила его, и он ухватился за нее, поторопился вернуться в дом. Быстро открыв чемодан, он затолкал во все карманы банки мясной тушенки, извинился перед гостем:

— Я сейчас. Баночки забыл передать! — гость сидел за столом, а перед ним были разложены веером новенькие червонцы. Николай Васильевич сделал вид, что не видит их, еще раз извинился и поторопился выйти.

— Значит так, — едва отдышавшись, говорил прапорщик солдатам, — каждому по банке тушенки. Кто встретит Бима, открыть банку, и подзывайте его. Поводков всем не хватит. Режьте бельевую веревку. Вопросы есть?

Вопросов не было, задача казалась простой.

— Жду дома, отъезд из лагеря в тринадцать ноль-ноль!

До тринадцати ноль-ноль Николай Васильевич несколько раз оставлял гостя одного, выходил на улицу покричать Бима. Ровно в тринадцать у дома засигналила крытая автомашина, один из солдат постучал в дверь:

— Разрешите? Товарищ прапорщик, — стал докладывать с порога солдат, — ваше задание не выполнено! Бима ни в лагере, ни за лагерем нет! Разрешите вернуть тушенку?

Солдат выкладывал из кармана банки, с удивлением смотрел на червонцы, разложенные на столе. Когда он закрыл за собой дверь, Николай Васильевич тяжело вздохнул, попросил гостя убрать деньги:

— Нет Бима! Пропал, понимаете. Вот так…

Снова сигналила машина, покупатель собирал со стола деньги, а Николай Васильевич торопился запихнуть в чемодан банки мясной тушенки. Не теряя надежды, что пес найдется, он посадил покупателя рядом с шофером, сам сел с краю. Пока выезжали из лагеря, он несколько раз приказывал остановить машину, звал Бима. Уже за лагерем он велел остановиться еще раз, вышел из машины и долго-долго смотрел в одну сторону. Выругавшись, он кому-то погрозил кулаком, прыгая на подножку, вслух пожелал Биму: «Чтобы ты сдох!»

Бим не издох. Одиночество его не пугало, густая плотная шуба надежно защищала от холодов. К голоду Бим привык еще при хозяине, и сейчас инстинкт охотника просыпался в нем с каждым днем.

Озеро замерзало медленно. Стылая вода пыталась сопротивляться морозу, но закраины уходили от берегов, медленно передвигались к центру озера. Лисьи следы привели Бима к месту охоты. В самом центре озера, в большой полынье, скопилась стая подранков. Обреченные чирки, кряквы пока еще спасались от лис, метались по полынье от края к краю.

Бим оставил уток в покое, начал охоту с лис. Большой рыжий лисовин очень хотел утятины, края у полыньи подмел брюхом, а поймать уточку никак не удавалось. Лис увлекся охотой, бегал вокруг полыньи, заставлял уток нырять. Бима он принял за волка, не раздумывая, бросился наутек. Добежать по льду к спасительному берегу лис не успел. Бим подмял его, хрустнул шейный позвонок лиса, он вяло попытался защищаться, но «волчья» пасть снова сомкнулась на его шее.

Бим не торопился, подождал, пока перестанет дергаться тело лиса, оттащил его к берегу. Наблюдая за полыньей, за своими утками, он попробовал крепость шкуры, стал ее разрывать. Мягкую густую шерсть пришлось выплевывать вместе с обрывками шкуры, но Бим на такие мелочи не обращал внимания. Шкура не могла спрятать от него вкусное горячее мясо.

Лиса он доедал на второй день. Полынья на середине озера сделалась еще меньше, и Бим очень удивился, заметив у своих уток вторую лису. Он не спешил, прожевал кусочек мякоти, проглотил и с интересом наблюдал за охотой на диких уток. Лиса разгонялась по льду, делала вид, что бросается в воду. Утки разом ныряли, под водой шарахались к противоположной закраине. Резвая лиса успевала сделать вокруг полыньи круг. Один из таких загонов оказался успешным.

Бим перестал есть, затаился. Лиса с уткой шла прямо к нему. Шла неторопливо, отыскивая глазами местечко для вкусного завтрака. Бим перестал дышать, радостное волнение охватило его. Первый раз в жизни ему подавали завтрак.

Рыжая, рыжая! Хитростью своей гордилась. А осторожность? А лесной закон сильного? Сколько раз, догоняя зайца, ты слышала его горькое верещание! Для тебя эти предсмертные мучения зайчишки были приятной музыкой. Закон леса добавлял тебе новых сил, давал право распоряжаться жизнями слабых. Отнимая чужую жизнь, ты ведь никогда не раскаивалась? Ты выбирала в лесу местечко поглуше, долго потом сладко жмурилась от сытости и удачи…

Лиса опешила, растерялась, когда увидела мчавшегося на нее большого зверя. В первый миг она о себе не подумала. Испугалась, что утка может достаться не ей. Жадность отняла у нее несколько секунд, и этого оказалось достаточно Биму. Не выпуская утки, она бросилась прочь, но лапы пробуксовывали на гладком льду, не сразу удалось набрать скорость.

Когда лиса бросила все же утку, а страшный зверь даже не приостановился у ее дичи, вспомнился и ей загнанный обреченный заяц. Как и он, почувствовала за спиной свою смерть, заверещала по-заячьи жутко и жалобно.

Утку Бим съел прямо на льду озера. Вкус дичи оказался приятнее лисьего мяса. Прежде чем оттащить задавленную жертву, он сходил к полынье и полюбовался на уток. Их было много. Вытянув шеи, утки настороженно наблюдали за ним, в любой миг готовы были нырнуть. Бегать за ними от одного края полыньи к другой Бим не собирался — полынья становилась все меньше…

Бим лапой очистил морду от прилипших утиных перьев, оглянулся на задавленную лису, снова повернулся к уткам. Он решил охранять их от лис.

Ночь Бим проспал рядом с полыньей не зря. Несколько раз утки будили его, поднимали переполох, жаловались на свою горькую судьбу. Бим выручал уток, делал вокруг полыньи круг, натыкался на свежие следы лис. Утки успокаивались, и он снова засыпал, свертывался калачиком на холодном льду. Запах свежей утятины делал его сон беспокойным.

Светало. Бим окончательно продрог, долго разминался, царапал когтями лед. И утки проснулись, шумно поздоровались с Бимом, стали беспокойно отряхиваться. Бим перестал потягиваться, радостно вздрогнул. В нескольких метрах от него утки собрались в кучу, о чем-то переговаривались. Полынья, как и предполагал вчера, исчезла.

Бим не спешил, дождался окончательного рассвета, убедился — лис на озере нет. Прежде чем начать собирать уток, Бим полаял на все четыре стороны, предупредил лис — он здесь.