Песнь торжествующей любви

Вошел камердинер.

– Так что гость изволили отбыть, – доложил он.

– Куда? – спросил Иннокентий.

– Не имею чести знать-с…

– Неужто в Петербург отправился спозаранку… – вслух размышлял Иннокентий, и вдруг его озарило какое-то подозрение. – Лера, зачем все-таки ты едешь в Петербург?

– Мне нужно во дворец. Я обещала великим княжнам…

– Ну что ж… – Иннокентий был недоволен. – Николай, распорядитесь, чтобы закладывали авто.

– Слушаю-с… – поклонился камердинер и исчез.

Через некоторое время Иннокентий провожал жену в город.

Авто подкатило к главному входу в особняк. Валерия в своем обычном автомобильном костюме, состоящем из кожаных галифе, пиджака и шлема с очками, поцеловала Иннокентия и села в машину.

Машина тронулась. Иннокентий помахал ей вслед.

Автомобиль выехал на шоссе и почти тут же повстречался с пролеткой, в которой ехал священник в рясе. Это был отец Диомидий, духовник Иннокентия. Батюшка раскланялся с Валерией на ходу. Авто поехало дальше.

Батюшка, остановив пролетку, долго смотрел ей вслед, потом перекрестился, озабоченно что-то бормоча и поехал дальше.

Через минуту он уже въезжал в поместье Иннокентия. Подъехав к главному входу, батюшка остановил лошадь и вышел из пролетки.

Иннокентий ждал его. Он подошел к батюшке и поцеловал ему руку, а святой отец осенил его крестным знамением.

– Здравствуйте, батюшка.

– Здравствуйте, сын мой…

– Святой отец, я пригласил вас, чтобы вы приняли от меня дар нашему храму… – продолжал Иннокентий.

– Спасибо, Иннокентий Петрович. Вы нас не забываете. Что же за дар, смею осведомиться?

Они не спеша пошли по аллее вглубь сада.

– Серебряная чаша. Она досталась мне от моего покойного дядюшки генерала Раевского. Он был бездетен, одинок… Скончался в своем имении под Тулой. Чаша большая, ею можно пользоваться при причащении…

– А как же. Освятим и воспользуемся. Благодарю… Вы наш постоянный даритель, – еще раз поблагодарил батюшка.

– Но не только это заставило меня обратиться к вам. Я хотел просить вашего совета. Не знаю, как мне поступить… – Иннокентий замялся.

– А вы расскажите, сын мой, что вас заботит.

– У меня есть друг, вы его знаете. То есть, знали…

– Венедикт?

– Он. Самый близкий друг, с которым мы вместе выросли. Вы крестили нас в один день. Он вернулся из дальних странствий…

А Венедикт в это время скакал на своей черной лошади в поле, а рядом с ним скакал оседланный белый конь. Венедикт был в своем индийском костюме, в чалме с бриллиантом. Он доскакал до высокого берега реки и спешился. Здесь он привязал лошадей к стволу дерева, подошел к кромке обрыва и уселся на краю пропасти в буддийской позе «лотоса».

Солнце садилось в тучу у горизонта. Закат зловеще пылал всеми красками. Лицо Венедикта было печально и сосредоточено.

Белый конь и черная лошадь смирно стояли, положив морды друг на друга.

Солнце блеснуло последним лучом и погрузилось за горизонт. Зажглись звезды. Лицо Венедикта потемнело, лишь глаза ярко блистали, когда он открывал их и беззвучно молился.

А в Петербурге, на квартире матушки Валерии, происходил спиритический сеанс.

Снова сидели за круглым столом при свече матушка, Валерия и няня Серафима. На этот раз дух отца вызывала Валерия, которая проникновенно говорила:

– Отец, услышь меня! Помоги мне! Я не понимаю, что со мной. Я люблю своего мужа, хоть у нас и нет детей, я счастлива с ним… Каждое утро я радуюсь, когда вижу Иннокентия, он мил со мной, у нас мир и покой в семье. Но недавно… это началось.. Не знаю, как тебе сказать… Во мне поселились тревога, непокой. Я будто лечу куда-то и не могу остановиться. А сны, сны! Что-то черное и непреодолимое облекает меня… Сладость и истома. Отец, такого не было! Что это? Я не знаю этому названия. Куда и что меня влечет? Ответь!

Дрожащими пальцами она дотронулась до блюдечка. То же сделали матушка и няня.

Блюдце поползло по столу и остановилось на букве «А».

– А! – выдохнула матушка.

Следующей была буква «М». Весь ответ сложился в короткое слово «АМОК».

– Амок? Что это? – проговорила Валерия.

– Первый раз слышу, – сказала матушка.

– Амок… амок… – потерянно повторяла Валерия, и вдруг вскочила с места, заторопилась. – Матушка, мне ехать пора! Матушка, не поминайте лихом!

– Боже, Лера, что с тобой! Да ты не в себе!

– Матушка, не останавливайте! Амок! Да-да! Это амок! Я не знаю, что это, но слово страшное и верное… Я возвращаюсь!

Батюшка и Иннокентий сидели на высокой открытой террасе над ночным садом и пили чай.

– И его слуга очень странен. Он малаец, немой, но не глухой, – рассказывал Иннокентий. – Он часто колдует в павильоне…

– Чары бесовские! – воскликнул батюшка. – Венедикт, помнится, был не совсем тверд в вере, а поскитался по странам диким и растерял остатки…

Внизу на темной, освещаемой луной дороге, показался Венедикт в белой чалме верхом на черной лошади. Рядом шла оседланная белая. Их силуэтв четко виднелись на темной дороге.

– Вот, вот он, смотрите! – указал Иннокентий.

Всадник въехал в парк и последовал по аллеям. Сквозь листву кое-где мелькали профили белой и черной лошадей.

– Вот что я скажу, Иннокентий Петрович, – начал святой отец. – Хоть старинная дружба и предъявляет права, но благоразумная осторожность указывает на необходимость проститься с Венедиктом. Удалите его по-хорошему, по-христиански… Вам и супруге вашей будет спокойней.

– Спасибо, батюшка! Я непременно это исполню.

– Вот и славно…

Вдруг на дороге показались горящие автомобильные фары. Иннокентий подался вперед, встревожился.

– Валерия возвращается! Почему они возвратились одновременно! Неужели они… – он не договорил, но огонь ревности вспыхнул в нем.

Автомобиль с Валерией, прожигая фарами пространство, двигался по ночному саду, волшебно освещая деревья.

Батюшка и Иннокентий спустились по лестнице в холл первого этажа особняка.

В холл из сада вошла Валерия.

Она подошла к батюшке, поцеловала ему пуку.

– Здравствуйте, святой отец!

– Здравствуйте, дочь моя! А мы с вами туда-обратно. Здравствуй и прощай. Мне уж домой пора.

– Хотите, я вас доставлю на авто? – спросил Иннокентий.

– Нет, спасибо… Я больше лошадкам доверяю, чем вашим моторам…

Они распрощались. Иннокентий вышел на крыльцо и проводил батюшку. Едва дождавшись, когда пролетка отъедет от крыльца, он бросился в дом. Валерии в холле не было, он нашел ее в спальне.

Она стояла у окна, как была с дороги, не переодевшись, и смотрела в ночной сад. Ветер шевелил темную листву.

Иннокентий подошел к ней сзади, обнял за плечи.

Она обернулась.

– Отец Константин посоветовал мне вежливо выпроводить нашего гостя. Он уверен, что твое нервное состояние связано с ним… – сказал Иннокентий.

Она вздрогнула, потом неожиданно улыбнулась, обняла мужа.

– Вот и правильно! Он очень тяжел… Эта восточная мистика…

Валерия посветлела. Поцеловав мужа, она начала переодеваться.

– Я ужинала у матушки…

– Ты была у матушки?

– Да, заезжала на полчаса… У нее новый выводок. Семь котят. Ты по-прежнему не хочешь взять у нее котенка?

– Нет, Лера… Я не любитель, ты знаешь.

– Устала… Ванна и спать! – объявила она. – Боже, неужели мы избавимся от этих фокусов!

Уже подойдя к двери ванной, она оглянулась.

– Иннокентий, ты не знаешь, что такое «амок»?

– «Амок»? Зачем тебе? Амок – это вид помешательства, часто наблюдаемый среди малайцев… Человек, не помня себя, убегает прочь, сокрушая все на своем пути…

Она застыла, пораженная.

– Малайцев? Ты сказал «малайцев»?

– Да. Это болезнь жителей Малайи…

Она вошла в ванную и прикрыла дверь.

Слуга-малаец в ночном саду стоял, сложив руки на животе, перед мраморной скульптурой сатира.

Внезапно он поднял руки и простер их по направлению к сатиру.

Сатир ожил, заиграл на свирели, из которой вырывались звуки песни торжествующей любви. Но они были странно искажены, словно злобная усмешка пронизала песню.

Малаец словно дирижировал ожившей статуей и наконец, сделав завершающий жест, остановил его – но остановил совсем не в той позе, в которой он был изваян.

Удовлетворенно покачав головой, малаец направился к павильону. Проходя мимо освещенных окон спальни супругов, он остановился и очертил руками круг, как бы обнимающий дом хозяев.

В спальне супругов Валерия уже спала, а Иннокентий тихо ступал по ковру взад и вперед в глубоком раздумье. Он еще настойчивее задавал себе вопросы, на которые не находил ответа. Точно ли Венедикт стал чернокнижником? Не отравил ли он Валерию?

Он часто поглядывал на жену, но ее лицо было спокойно. Ночной сад за окном таинственно играл тенями.

Луна опять взошла на безоблачное небо, и вместе с нею в спальню сквозь открытую форточку проникло дуновение. Занавеска слабо зашевелилась.

Иннокентий бросился к окну, отдернул занавеску, пристально вглядываясь в ночную тьму. Ему показалось, что со стороны павильона раздается та же мелодия, но на этот раз какая-то бравурная, боевая…

Как вдруг шум и шелест крыльев донеслись из сада, и в стекло мягко и тяжело что-то ударилось. Иннокентий испуганно отскочил от окна. За окном что-то трепетало и билось. Он снова шагнул к окну и увидел за ним на земле, точнее, на каменной террасе, куда выходила дверь спальни, раненую птицу, которая билась в конвульсиях. Мелодия стала громче.

Он услышал какой-то шум за спиной и оглянулся. Валерия приподнялась на постели, чутко вслушиваясь с закрытыми глазами в музыку. Затем она опустила сначала одну ногу, потом вторую и, как лунатик, безжизненно устремив прямо перед собою потускневшие глаза и протянув вперед руки, тихо и медленно направилась к двери в сад.