Что моё, то моё

Хорошо, что она по крайней мере прекратила жаловаться. Вначале, а особенно после того, как исчез Ким, она начинала плакать, стоило ему только открыть дверь. Казалось, что она вот-вот задохнётся, но она только притворялась. Он уже давно установил хорошую систему вентиляции, в его планы не входило уморить ребёнка отсутствием свежего воздуха. Теперь она стала спокойней. Хотя бы не плачет.

Решение о том, что Эмили должна остаться в живых, пришло как-то само собой. Так не было задумано с самого начала. В ней было что-то особенное, она, конечно, об этом не догадывалась. Теперь он знал, сколько ей осталось жить. А её задача – не делать глупостей. Он стал сентиментальным, но и это до поры до времени.

Скоро она будет не одна.

Он поставил стакан на стол и мысленно представил восьмилетнюю Сару Бордсен. Он запомнил её черты, выучил их наизусть, так что теперь всё время и повсюду видел её. У него не было фотографии. Зачем? Она только мешает. Вместо этого он представлял её на школьном дворе, по дороге к бабушке или в автобусе. Один раз он даже сидел рядом с ней в кинотеатре на протяжении всего фильма. Он знал, как пахнут её волосы. Сладостью и теплом.

Он закупорил бутылку и поставил её на одну из почти пустых кухонных полок. Случайно взглянув в окно, он остолбенел. Совсем рядом, всего в нескольких метрах от стены дома, стоял красивый олень. Животное повернуло голову и какое-то время смотрело прямо ему в лицо, а потом медленно двинулось в сторону леса. У него на глаза навернулись слёзы.

Сара и Эмили, безусловно, поладят. Пока им придётся жить вместе.

17

Международный аэропорт Логан в Бостоне занимает огромную площадь. Воздух под невысоким потолком наполнен пылью и запахом плесени. Всюду на глаза попадаются предупреждения, чёрные буквы на красном фоне: не наступать на кабели, которые лежали на полу, остерегаться балок, свисавших со стен, не дотрагиваться до брезента, под которым скрывались бетономешалки и строительные материалы. Четыре самолёта из Европы приземлились в течение получаса, так что перед паспортным контролем образовалась длинная очередь, и Ингер Йоханне Вик принялась заново читать уже выученную наизусть за время полёта газету, чтобы скоротать время. Когда очередь двигалась, она подталкивала ногой свой багаж. Француз в пальто из верблюжьей шерсти постоянно толкал её в спину всякий раз, как она чуть задерживалась.

Накануне вечером пришла Лине с тремя бутылками вина и двумя новыми компакт-дисками. Исак заранее забрал Кристиане. Лучшая подруга резонно заметила, что Ингер Йоханне нет нужды беспокоиться о завтрашнем дне, поскольку в Гардермуене[9] она должна быть после двенадцати. Не было также никакого смысла заезжать перед этим на работу. Бутылки, которые принесла Лине, опустели, равно как и кварта коньяка и две чашки кофе по-ирландски. Когда в понедельник 22 мая скоростной поезд остановился на перроне у нового главного аэропорта Норвегии, Ингер Йоханне пришлось бежать к туалету для того, чтобы расстаться с остатками этой слишком весёлой ночи. Ей предстояло утомительное путешествие.

Над Гренландией ей удалось уснуть.

Наконец подошла её очередь. Она прикрыла рот, пытаясь скрыть тяжёлый запах после сна и вчерашней выпивки. Контролёр возился с паспортом слишком долго, он смотрел то на неё, то на фотографию, думал о чём-то. И в конце концов поставил печать, ударив по ней изо всех сил. Добро пожаловать в США.

Раньше ощущения были иными. Попадая в Америку, она словно снимала с плеч тяжёлый рюкзак. Чувство свободы было настолько конкретным, что она начинала ощущать себя моложе, беззаботнее, веселее. Выйдя из аэропорта, она съёжилась от порывов промозглого ветра и тщетно пыталась вспомнить, где находится автобусная остановка. Она не собиралась брать напрокат машину в аэропорту, а решила добраться до Хайэнниса на автобусе. Только бы ей удалось найти этот проклятый автобус. Как и в аэропорту, снаружи царил полный хаос, всюду виднелись следы временной разметки и щиты с предупреждениями. Они нагоняли на неё уныние, которое накладывалось на не отпускающую её тошноту. Запах туалетной воды нетерпеливого француза пропитал её одежду.

Двое мужчин стояли, облокотившись на тёмный автомобиль. У обоих на головах были кепи, на плечах – характерные чёрные дождевики. Им не было необходимости поворачиваться спиной к Ингер Йоханне, чтобы та смогла прочитать на их широких спинах три большие буквы – «ФБР».

У неё и самой был такой дождевик. Он висел в шкафу, на даче у родителей, и использовался лишь во время проливного дождя. «Ф» стёрлась наполовину, а «Б» почти полностью.

Мужчины смеялись. Один из них положил в рот пластинку жевательной резинки, а потом поправил кепи и открыл дверцу перед женщиной на высоких каблуках, подошедшей к автомобилю. Ингер Йоханне отвернулась. Ей нужно было поторопиться, чтобы успеть на автобус. Она по-прежнему ощущала слабость и тошноту и надеялась, что сможет поспать в автобусе. Иначе ей придётся остаться на ночь в Хайэннисе – вряд ли она будет в состоянии вести машину в темноте.

Ингер Йоханне уже почти бежала. Чемодан подпрыгивал и шатался из стороны в сторону на маленьких колёсиках. Задыхаясь, она вручила водителю свой багаж и вошла в автобус.

Тут ей пришло в голову, что за всю поездку она ни разу не вспомнила об Акселе Сайере. Может быть, уже завтра она встретится с ним. Каким-то непостижимым образом у неё сформировалось представление о внешности этого человека: довольно привлекательный, не особенно высокий, скорее всего с бородкой. Одному Богу известно, захочет ли он встретиться с ней. Приехать в США, сорваться с места, без договорённости, без каких-либо конкретных сведений, за исключением адреса в Харвичпорте и старой истории о человеке, осуждённом за преступление, которого он, вероятно, не совершал, – всё это было настолько не похоже на её обычное здравомыслие, что она, думая об этом, улыбалась своему отражению в стекле. Она в США. В определённом смысле она снова дома.

Она заснула, как только автобус въехал в тоннель.

Последний, о ком она подумала, был Ингвар Стюбё.

18

Проснувшись во вторник утром, Ингер Йоханне Вик никак не могла понять, какое за окном время суток. Накануне вечером она взяла напрокат автомобиль в аэропорту Барнстейбл, представляющем собой всего-навсего две взлётные полосы и невысокое вытянутое в длину здание терминала. Продавщица газетного киоска протянула ей ключи и смущённо зевнула. До полуночи оставалось два часа. Несмотря на то, что до отеля в Харвичпорте, где она заранее заказала комнату, можно было добраться меньше чем за полчаса, рисковать она не стала. Ингер Йоханне остановилась в мотеле «Хай-энниспорт», который находился в пяти минутах езды от аэропорта. Приняв душ, она решила немного прогуляться.

На набережной во всём ощущалось приближение лета. Подростки проскучали всю зиму, а теперь шумели и громко смеялись, объединившись в весёлые компании. Дети помладше разъезжали на самокатах, не обращая внимания на недовольные возгласы матерей и напоминания о том, что уже пора спать. До Дня поминовения[10] оставалось меньше недели. Тогда население Кейп-Кода с его курортами увеличится раз в десять и останется таким до сентябрьского Дня труда[11], до начала нового мёртвого сезона.

Ингер Йоханне нагнулась, пытаясь в потёмках на ощупь отыскать упавшие на пол наручные часы.

Часовая стрелка только что прошла цифру шесть. Она проспала всего пять часов, но чувствовала себя выспавшейся и хорошо отдохнувшей. Уныло гудящий кондиционер внезапно замолчал. В комнате было градусов двадцать пять. Она подняла жалюзи, и комната наполнилась солнечным светом. Ингер Йоханне постояла у окна, щурясь от ярких лучей. Скоростной катер «Martha's Vineyard» – «Виноградник Марты», вычищенный и подкрашенный, стоял у пристани; ветер дул с берега, так что швартовые время от времени натягивались. За пристанью, среди небольшой рощицы, возвышался внушительный серый памятник Кеннеди. Вчера вечером она была там, сидела на лавочке и любовалась морем. Солёный воздух к тому времени заметно похолодал. Монумент, массивная стена с невыразительным медным рельефом посередине, был у неё за спиной. Расплывшийся в сумерках профиль погибшего президента напомнил ей короля, изображённого на гигантской монете.

– Король Америки, – пробормотала Ингер Йоханне, включив ноутбук в сеть.

Всего одно письмо имело ценность – рисунок Кристиане. Три зелёные фигуры, образующие круг. Кристиане, мама и папа. Огромные руки, которыми они держались друг за друга, сплелись пальцами, словно мангровые деревья корнями. Посреди круга было изображено зубастое существо. Ингер Йоханне не могла понять, кого нарисовала дочь, и прочитала сообщение в приложении к рисунку.

– Он подарил ей собаку! – простонала она.

В начале десятого Ингер Йоханне села в машину в ужасном настроении. Она уехала всего сутки назад, а Исак уже успел купить дочери собаку. Кристиане, безусловно, станет настаивать на том, чтобы в те недели, когда будет жить у неё, Ингер Йоханне забирала и эту бестию. А ей совсем не хотелось иметь никаких собак.

Исак мог хотя бы поинтересоваться её мнением.

Раздражение не проходило. Она ехала по двадцать восьмому шоссе вдоль побережья. Дорога петляла между небольшими городками, время от времени за кораблями и лайнерами становился виден пролив Нантакет-Саунд. Солнце слепило глаза. Она остановилась у популярного туристического магазина, чтобы купить недорогие солнцезащитные очки. Свои тёмные очки с диоптриями она забыла в Норвегии. Перед ней стоял выбор: либо плохо видеть, заменив очки солнцезащитными, либо сохранить ясность зрения, но мучиться от слепящих солнечных лучей. Продавцу так хотелось всучить ей ковбойскую шляпу, что в конце концов она согласилась. Какая ковбойская шляпа в штате Массачусетс? Тридцать долларов псу под хвост. Она надеялась, что он не увидел, как она запихивала экзотический головной убор в зелёную урну. У продавца не было правой ноги, вероятно, в 1973 году, когда американцы ушли из Вьетнама, он был девятнадцатилетним рядовым.

Шоссе Мид-Кейп соответствовало своему названию. Четыре полосы разделяли полуостров вдоль на две части. Ингер Йоханне заподозрила себя в желании оттянуть время: она решила всё-таки выбрать дорогу, проходящую по побережью. Вчера она улыбалась своей импульсивности. Теперь её радость куда-то улетучилась.

Ей показалось, что барахлит коробка передач.

Что она скажет?

Исак мог и ошибиться. Он положил руку на сердце и закатил глаза, когда она спросила: уверен ли он, ведь на свете живёт не один Аксель Сайер? Пусть их и не много, но уж наверное Аксель Сайер из Харвичпорта – не единственный человек с таким именем на земле. Этот, возможно, никогда и не жил в Осло. И в тюрьме он тоже мог не сидеть. А если и отбывал наказание, то, вполне вероятно, не захочет вспоминать об этом. У него, скорее всего, семья. Жена, дети, внуки, абсолютно не подозревающие о прошлом своего pater familias, отца семейства. Совсем ни к чему эти воспоминания. Несправедливо по отношению к Акселю Сайеру. Вчера она улыбалась своей импульсивности. Сегодня ей уже казалось, что поездка в США, которая представлялась ей «поиском истины», больше напоминает бегство от… Нет-нет, не от чего-то серьёзного, сразу же перебила она себя. Да и не бегство это вовсе. В Америке ей лучше удаётся разобраться в собственных намерениях, поэтому-то она сюда и приехала. Ей только не совсем ясно, в чём именно она хочет разобраться…

Когда до дома Акселя Сайера, чей адрес, записанный на бумажке, лежал под фотографией Кристиане в блокноте, оставалась всего одна миля, она твёрдо решила вернуться. Ну что ж, поездка не удалась. Альвхильд Софиенберг должна понять. Исследование Ингер Йоханне вполне обойдётся и без Акселя Сайера. Его дело не такое уж интересное. У неё есть на примете и другие осуждённые, добраться до которых можно было на метро или на самолёте местного сообщения. Например, в Тромсё.

Рычаг переключения передач сильно скрипел.

Она продолжала ехать в том же направлении.

Наверное, ей стоит хотя бы посмотреть на его дом. Совсем не обязательно с ним общаться. Раз уж она добралась сюда, неплохо было бы посмотреть, как Аксель Сайер обустроился здесь. Дом, сад и припаркованный рядом автомобиль могут поведать историю, ради которой стоило проделать такой длинный путь.

Аксель Сайер жил на Первой Оушен-авеню.

Дом оказалось найти несложно. Небольшой, как и остальные в ряду, крытый кедровым гонтом, серым от старости. На окнах голубые ставни, флюгер на крыше неповоротливо двигается за ветром. Плотный мужчина возился с лестницей, лежащей у западной стены. Время ланча ещё не наступило. Однако Ингер Йоханне почувствовала, что уже проголодалась.

Акселю Сайеру надо было залезть на крышу. Давно нужна новая лестница! У старой не хватает трёх перекладин, а те, что остались, еле держатся. Ему хотелось сменить флюгер. Аксель просыпался по ночам от свиста ветра, который пытался развернуть упрямую металлическую птицу, а она жутко скрипела, особенно если ветер дул с юго-запада.

– Hi, Aksel! Pretty thing you've got there![12]

Молодой мужчина в клетчатой фланелевой рубашке, смеясь, прислонился к забору. Аксель кивнул соседу и поднял перед собой поросёнка. Он наклонил голову набок, слегка пожал плечами и ответил тоже по-английски:

– Странная немного, наверное, но мне нравится.

Поросёнок был сделан из меди, изящная свинка, словно приготовившаяся к прыжку. Под поросёнком на шесте были закреплены четыре стрелки, соответствующие сторонам света. Аксель Сайер отдал за этот флюгер несколько цветных поплавков для сети. Буйки давно рассохлись и были уже непригодны для использования по назначению, но на блошином рынке и на них нашлись желающие.

– Не поможешь мне с этой лестницей?

Мэтт Дэлавер был молод, но очень толст. Хорошо бы он не вознамерился лично заменить птицу на поросёнка – Аксель опасался, что лестница не выдержит его веса. Когда они установили лестницу, Мэтт, сдвинув бейсбольную кепку на затылок, сказал:

– Я бы и сам туда полез, ты знаешь, но…

Аксель хихикнул. Он осторожно поставил ногу на первую перекладину. Выдержала. Он медленно добрался до крыши. Птица до такой степени проржавела, что рассыпалась в руках, когда Аксель попытался снять её с крепления, которое в отличие от флюгера неплохо сохранилось. Поросёнок, пристроенный на место птицы, легко начал вращаться, и сразу стало понятно, откуда дует ветер.

– Потрясная! – заявил Мэтт, глядя на свинью. – Просто потрясная штука!

Аксель пробубнил слова благодарности. Мэтт положил лестницу на место. Аксель ещё долго слышал его тихое похмыкивание, после того как Мэтт скрылся из виду за углом дома О'Коннеров, ещё не заехавших на лето.

Какая-то машина остановилась на Оушен-авеню. Аксель обернулся и без особого интереса взглянул на «форд». В машине сидела женщина. В этом месте нельзя парковаться, ей следовало поставить машину на стоянке у Атлантик-авеню, как делают все приезжие. Он был уверен: она определённо нездешняя, хотя и не мог бы объяснить причину своей уверенности. Летний сезон – настоящий ад. Везде эти жители мегаполисов, набитые деньгами. Они думают, что здесь всё продаётся.

– Name your price, Aksel, – уговаривали его маклеры, занимающиеся недвижимостью. – Назови свою цену.

Он не собирался ничего продавать. Какой-нибудь бостонский мешок с деньгами с удовольствием выложил бы миллион долларов за этот маленький домик на побережье. Миллион! Аксель фыркнул, подумав об этом. Его маленький дом нуждался в ремонте, но Аксель сумел сделать лишь самые неотложные ремонтные работы. Причём почти всё – своими руками, потратился только на материалы. А ещё пришлось платить водопроводчику и электрику. Недавно он заменил водопровод. Выхода не было: трубы протекали, а из кухонного крана вода едва капала. Коммунальщики требовали оплатить счета и угрожали иском. Закончив ремонт и погасив задолженность, он обнаружил, что на его счёте осталось всего пятьдесят шесть долларов.

Миллион!

Денежные мешки мечтают сорвать куш. Побережье! Частный пляж! Право устанавливать огромные щиты с надписями «No tresspassing» и «Police take notice»[13]. Аксель Сайер выставлял маклеров за дверь, предлагая им сэкономить силы для других. Ему нужно было всего-навсего несколько сотен долларов, да и то заработанных собственным трудом. Он даже и придумать-то не мог, на что можно истратить целый миллион.

Аксель убрал инструменты. Женщина в «форде» всё ещё не уехала. Это вызвало у него раздражение. Он не любил время отпусков, толпы отдыхающих, ему хотелось всё лето провести, не появляясь на улице. Но тут что-то не так. Ему казалось, что эта женщина рассматривает его. Её автомобиль слишком далеко от моря и будто прячется под большим дубом, раскинувшимся над домом Пиккола. Летом им придётся что-нибудь с ним сделать: срубить, наверное, или по меньшей мере спилить некоторые ветви. Они уже почти лежат на крыше и постепенно сдвигают кровлю. Скоро она начнёт протекать.

Женщину, сидевшую в машине, море явно не интересовало. Её внимание, без всяких сомнений, было приковано к нему. Он почувствовал, как по телу волной прокатилось чувство уже давно забытого страха. Аксель Сайер вздохнул и резко отвернулся. Он вошёл в дом и закрыл за собой дверь, хотя на часах ещё не было и одиннадцати.

Аксель Сайер был именно таким, каким его себе представляла Ингер Йоханне. Плотным и коренастым. На расстоянии сложно было определить, гладко ли он выбрит, но бороды у него точно не было. Она пыталась представить себе, как выглядит пожилой Аксель Сайер через тридцать пять лет после освобождения, ещё в ту ночь, когда читала документы, переданные ей Альвхильд Софиенберг.

Сейчас на нём была старая тёмно-синяя куртка. На ногах тяжёлые сапоги, хотя на улице было больше двадцати градусов тепла. Его волосы поседели и нуждались в стрижке – видно, его не очень заботит, как он выглядит. Даже издалека – машина стояла метрах в ста от дома Акселя – Ингер Йоханне разглядела, что у мужчины крупные, натруженные кисти.

Несколько раз он смотрел в её сторону. Тогда она пыталась как можно глубже вжаться в сиденье. Она не делала ничего противозаконного, но, когда Аксель во второй раз взглянул на машину, почувствовала, что краснеет. Если он запомнит, как она выглядит, будет весьма нелегко вызвать его на откровенность.

Но пока она не собиралась этого делать. Она только хотела посмотреть, как он живёт. А у него, судя по всему, всё в порядке. Дом небольшой и построен давно, но участок стоит немалых денег. Во дворе стоит грузовичок, truck, не такой уж старый. К нему приходил молодой человек, они поболтали о чём-то. Мужчина смеялся и махал рукой, когда уходил. Аксель Сайер спокоен и ни в чём не нуждается – здесь его дом.

Ингер Йоханне проголодалась. В машине стало невыносимо жарко, хотя она и остановилась в тени большого дуба. Она медленно опустила стекло.

– You can't park here, sweety![14]

Женщина в огромном розовом ангорском свитере была похожа на большой ком сахарной ваты. Её широкая улыбка терялась на фоне всего этого розового изобилия. Ингер Йоханне, извиняясь, закивала в ответ. Она завела двигатель, надеясь на то, что коробка передач протянет ещё хотя бы сутки, и посмотрела на часы: 23 мая, ровно полдень.

Он заметил, что часы показывают пять пополудни. Кто-то повесил на стену конюшни большие вокзальные часы. Короткая стрелка была сломана, и лишь по направлению оставшегося обломка можно было предположить, что, вероятно, сейчас пять. Ингвар Стюбё чувствовал какое-то беспокойство и ещё раз проверил время по наручным часам.

Мальчик стоял рядом с гнедой лошадью. Сабра качала головой и негромко ржала. Ингвар Стюбё подошёл, подхватил внука на руки и усадил Амунда на спину лошади.

– Ну вот. Попрощайся с Саброй. Нам пора домой, нас ждёт обед. Тебя и меня.

– И Сабру.

– Нет. Сабра живёт здесь, на конюшне. Она ведь не поместится в дедушкиной столовой, верно?

– Пока, Сабра!

Амунд наклонился и уткнулся лицом в гриву.

– Пока!

Волнение не проходило. Оно охватило цепенящим холодом спину и шею Стюбё. Он крепко прижал ребёнка к себе и направился к автомобилю. Пристёгивая внука ремнём безопасности, он ощущал странную неудовлетворённость. Раньше он всегда заранее предчувствовал надвигающиеся неприятности и испытывал даже некоторую гордость, если другие обращали внимание на эту его отличительную особенность. Время от времени по телу прокатывались ледяные волны, заставлявшие его поглядывать на часы. Запоминать время. Когда-то он полагал, что это полезное качество. Теперь же стыдился своего волнения.

– Соберись! – скомандовал он себе сквозь зубы и завёл двигатель.

19

Позднее выяснилось, что никто в автобусе не обратил особого внимания на Сару Бордсен. Был час пик, поэтому люди стояли даже в проходе. Все сиденья были заняты. В автобусе было много детей, и почти все ехали вместе со взрослыми. После того как были опрошены более сорока свидетелей, удалось выяснить лишь, что Сару посадили на автобус 20-го маршрута, отправляющийся в пять минут шестого. По вторникам она всегда в это время стояла на автобусной остановке. Мать провожала её до автобуса, пока коллеги подменяли её на работе. Саре было восемь лет, и она уже больше года ездила одна к своей бабушке, которая жила в районе Тёйен. На всю поездку у неё уходило не больше четверти часа. Судя по описаниям, Сара была послушной и самостоятельной девочкой, и, хотя мать теперь не могла простить себе, что не поехала вместе с ребёнком, вряд ли кто-нибудь упрекнул бы мать-одиночку в том, что она отправила дочь к бабушке без присмотра.

Два факта не вызывали сомнений: Сара села в автобус и до бабушки она так и не доехала. Та ждала её на остановке. Сара хорошо знала, когда нужно выходить, и всегда первая спрыгивала со ступенек в объятия бабушки, как только двери автобуса открывались. Но на этот раз она из автобуса не появилась. Бабушка почувствовала что-то неладное и лично два раза тщательно осмотрела весь салон автобуса, не обращая внимания на явное раздражение водителя. Сары нигде не было.

Кому-то показалось, что девочка сошла на улице Карла Бернера. На ней была синяя кепка, утверждали два свидетеля. Они стояли у задней двери и сокрушались, что такая маленькая девочка одна едет в переполненном автобусе.

На Саре не было никакой кепки.

Пожилая женщина, по её словам, обратила внимание на маленькую девочку лет шести, ехавшую с мужчиной средних лет. У девочки были светлые волосы, а в руках она держала тряпичную куклу. Она так горько плакала, сообщила эта женщина. Казалось, мужчина был зол на девочку. Группа подростков утверждала, что автобус был забит маленькими детьми, которые ныли и капризничали. Мужчина, подчеркнувший, что его профессия выработала у него особые навыки – умение подмечать детали и наблюдательность, утверждал, что какая-то девочка с бутылкой колы сидела впереди, возле кабины водителя. Внезапно она поднялась и вышла, как будто увидела что-то неожиданное, на остановке «Музей Мунка».

У Сары тёмные волосы, и у неё не было с собой колы. У неё никогда не было тряпичных кукол, а кроме того, ей восемь, и она выглядит старше своего возраста.

Если бы пассажиры переполненного автобуса 20-го маршрута в тот вторник в конце мая были более внимательны, они обязательно заметили бы, как какой-то мужчина подошёл к девочке, сидящей в самом конце автобуса. Они сообщили бы, что до этого она уступила место пожилой женщине, как её учила мама, и что она улыбалась. Наверное, им запомнилось бы, что мужчина присел на корточки перед ней, хотя в автобусе было не повернуться, улыбнулся ей в ответ, сказал что-то, а потом взял её за руку. Если бы не пять часов вечера, когда все голодны и мысли заняты предстоящим ужином, они смогли бы рассказать, что девочка выглядела смущённой, однако она сама последовала за мужчиной, когда тот сошёл на следующей остановке.

У полиции в распоряжении было более четырёх десятков свидетельских показаний пассажиров автобуса. Но ни одно из них не могло объяснить, куда исчезла маленькая Сара Бордсен.

20

На этот раз, оставив где-то автомобиль, она неспешно прохаживалась по Атлантик-авеню. Хотя в Харвичпорте уже было много туристов и приезжающих только на лето владельцев окружающих домов, он сразу узнал её. У стоянки, где вид на побережье не загораживали дома и сады, она остановилась и взглянула на юг, в сторону моря. На ней были солнцезащитные очки, но он мог поклясться, что на самом деле она смотрит на его дом. И на него.

Аксель Сайер закрыл калитку сада. Страх отступил, Аксель разозлился. Если ей от него что-то нужно, должна же она наконец собраться с силами, подойти и начать разговор. На нём был толстый свитер, ему стало жарко. Время близилось к обеду. С пляжа доносился визг ватаги малышей, которые купались в заливе. Вода, он знал это точно, была ещё ледяной: два дня назад он проверял температуру, перед тем как отправиться на рыбалку. Женщина в ветровке медленно прошла мимо него по другой стороне улицы.

– What do you want, dammit?[15]

Аксель с такой силой крутанул молотком, что не смог удержать его, и тот с грохотом упал на плиты дорожки. Кровь ударила в голову. Чувство гнева было для него так непривычно, оно осталось где-то далеко в прошлом, как и страх, который впервые посетил его в камере предварительного заключения в январе 1957-го.

После ареста прошло несколько недель. Мать Акселя покончила с собой. Акселю не позволили даже похоронить её. Старый полицейский звенел связкой ключей и смотрел ему прямо в глаза. Все знают, что он, Сайер, виновен, пробурчал старик. Ключ ударялся о стену камеры, снова и снова. У Акселя нет никаких шансов на освобождение. Почему бы ему просто не сознаться во всём, хотя бы для того, чтобы облегчить страдания родителей маленькой Хедвиг? Разве эти несчастные и без того недостаточно намучились? Взгляд полицейского выражал крайнее презрение. Аксель понял, что больше ему не на что надеяться. Страх не давал ему уснуть в течение следующих пяти суток. Потом у него начались галлюцинации, и ему назначили снотворное.

Аксель превратился в ночное животное: засыпал на несколько часов после обеда, а по ночам через решётку считал звёзды. Страх не оставил его и в пустой комнатке два на четыре метра, которую он снял после неожиданного освобождения. Он отправился с ним через океан, где продолжал терзать его. Вплоть до одного мартовского утра в девяносто третьем. Аксель проснулся поздно, удивляясь тому, что проспал всю ночь, ни разу не проснувшись. В первый раз за тридцать шесть лет полицейский со связкой ключей оставил его в покое.

– What the hell do you want?[16]

Женщина остановилась. У него перехватило дыхание и сердце ухнуло вниз, но он всё же обратил внимание на её красоту. Хотя она не бросалась в глаза, была неяркой, словно женщину не особенно занимал её внешний вид. Ей было тридцать с небольшим, одета в льняные брюки и красный свитер – унисекс, на ногах кроссовки. Аксель поймал себя на том, что внимательно рассматривает женщину. У неё были карие глаза – он разглядел их, когда она на ходу заменила солнцезащитные очки обычными, нерешительно направляясь в его сторону. Волосы тёмные, недлинные и волнистые, такие завиваются мелкими кудряшками во время дождя. Кисти узкие, с длинными пальцами – она нерешительно провела рукой по волосам, поправляя причёску.

– Аксель Сайер?

Страх парализовал его. Женщина назвала его именем, которое он слышал последний раз в 1966 году. Теперь его зовут иначе. Теперь он Эксел Сейер, произносится протяжно. Никаких твёрдых и звонких звуков.

– А вы-то кто? – с трудом выдавил он из себя.