— Это еще кто? — удивилась она.

Но ответа не потребовалось.

Когда не на шутку встревоженный Нингишзида в сопровождении четырех дюжих жрецов наконец отыскал Каэтану и ее посетителя в самом дальнем уголке парка, он облегченно перевел дух. Но ненадолго. Вообще-то надо было бы высказать Каэтане все, что он думал по поводу ее беспечности и неосмотрительности, — но не ругаться же с Великой Богиней в присутствии подчиненных и посторонних. Молодым священнослужителям он, конечно, вообще ничего не объяснял, да и что он мог бы им объяснить, если и сам толком ничего не знал, — они стояли и благоговели при виде своего божества. А Нингишзида никак не мог придумать достаточно благовидный предлог, чтобы заставить надоевшего «паломника» убраться восвояси: ну не нравился он верховному жрецу — и все тут. Наконец Нингишзида набрал полную грудь воздуха, чтобы произнести первую фразу, естественно о делах государственной важности, как…

— Это ты? — обрадовалась Интагейя Сангасойя. — Вот хорошо. А я уж было собралась посылать за тобой кого-нибудь. Познакомься еще раз — это мой почти что родственник из старшего поколения.

Она обернулась к толстяку и спросила:

— Так как прикажешь тебя называть?

— Придумал!!! Придумал, — ответил тот с непередаваемым выражением на круглой физиономии, — меня будут звать Барнаба. Ну как, благозвучно?

— Как тебе сказать… Запоминается сразу и ни на что не похоже.

— Вот и прекрасно, — сказал толстяк.

— Тогда заново: это, Нингишзида, высшее существо, гораздо старше и мудрее меня. — (Толстяк заалел щеками). — Если честно, то и существом его можно назвать с натяжкой. Чти его превыше многих — это он отмеряет твои дни.

Нингишзида покачнулся было, но выстоял. Он слегка поклонился толстяку и сказал:

— Разреши мне смиренно приветствовать тебя, о Барнаба.

За его спиной раздался характерный звук — верховный жрец мог голову дать на отсечение, что юные служители сдержанно прыснули, услышав это имя.

Когда Каэтана пригласила гостя во дворец, чтобы там подзакусить и побеседовать о насущных проблемах, он постарался приотстать, чтобы затем из-за спины наклониться к своей повелительнице.

— Прости, о Кахатанна, но все же, кто это такой? Бог судьбы?

— Время, — коротко ответила она.

"Еще не самое страшное, что могло бы быть", — подумал он.

Барнаба обернулся ко всем сразу:

— Я еще никогда-никогда не закусывал. Это интересно?

— Очень, — улыбнулась Каэ. — Одного этого будет достаточно, чтобы ты надолго остался в человеческом образе.

Нингишзида не был глупцом и жил сегодняшним днем только потому, что понимал: всей человеческой мудрости не хватит, чтобы решить самый главный и самый серьезный вопрос — что сделать для того, чтобы остановить Зло, постепенно проникающее в их мир. Он догадывался о том, что его богине очень скоро придется сражаться с этим противником не на жизнь, а на смерть, потому что нельзя жить в стороне от мира и делать вид, что в нем все по-прежнему. Он догадывался, что диковинные посетители недаром зачастили в Сонандан со времени возвращения Истины в свой храм. Он понимал, что самая страшная битва все еще впереди… Но жизнь брала свое.

Татхагатха Сонандана, так же как и верховный жрец Интагейя Сангасойи, родился и вырос в мире, где его богиня была лицом, условно существующим. Все, что с ней было связано, долгие годы относилось только к области легенд и преданий. Поэтому недавнее ее возвращение и обрадовало правителя огромной страны, и несколько обескуражило. Каэтана вернулась уже несколько месяцев тому назад, а Тхагаледжа все еще плохо представлял себе, как нужно обращаться с живой богиней. "Чересчур живой и подвижной", — заметил бы тут мудрый Нингишзида.

Появление Каэтаны в компании разноцветного толстяка с непостоянной внешностью, совершенно сбитого с толку верховного жреца и нескольких молодых священнослужителей, не перестающих отбивать поклоны, вызвало у татхагатхи легкое замешательство. А когда ему, как нечто само собой разумеющееся, сообщили, что разноцветный толстяк — это Время, но называть его нужно Барнабой, а также всенепременно следует угостить Барнабу обедом, он понял, что ничто на свете больше его не удивит.

В парадном зале слуги накрывали стол, а Каэтана пригласила правителя, жреца и гостя обсудить накопившиеся вопросы. Вопросов, к сожалению, было много. А если хорошо разобраться — всего один. Но от этого становилось только страшнее.

— Что у нас делается? — спросила Каэ, садясь на свое любимое место у самого окна.

— Многое, — лаконично ответил Тхагаледжа.

Ему было трудно решить, о чем рассказывать в первую очередь. Разведчики, прибывшие с разных концов границы и из-за хребта Онодонги, принесли столько дурных и тяжелых вестей, что не хотелось вовсе говорить о них этим солнечным днем.

Мир переживал страшные времена. Правда, говорят, что времена никогда не бывают легкими и всегда находится какая-нибудь напасть на род человеческий, но такого не могли припомнить и старейшие мудрецы Сонандана.

— Говори, — приказала Каэ, начиная догадываться о том, что вести ей предстоит услышать далеко не самые приятные.

— Самая важная новость: на окраине Салмакиды стали находить трупы людей, погибших не своей смертью.

— Точнее…

— Точнее — их всех растерзало на части нечто. Это нечто не животное или, вернее, не обычное животное, потому что жертвы свои поедать не стало, — хмуро доложил татхагатха.

Каэ отвернулась к окну и замолкла. Такого не случалось в Сонандане слишком давно. И она понимала, что это кошмарное послание для нее — послание от того, кто никогда не ценил жизнь, ненавидел людей и собирался превратить в прах и пепел тот мир, который она так любила. То, что Враг не побоялся проявить себя открыто, должно было сообщить ей о его возросшей мощи. Он объявлял войну… А она — она была к ней совершенно не готова.

Богиня повернулась к татхагатхе:

— Нашлись какие-нибудь следы, предметы, хоть что-нибудь, по чему можно было бы судить о природе этого существа?

— С этим тоже возникли проблемы, — ответил Тхагаледжа, помедлив самую малость. — Были привлечены лучшие следопыты сангасоев, но зашли в тупик. Они столкнулись с неведомым и твердят, что ничего не понимают, но следы странные, не говоря о том, что их слишком мало. Пусть Великая Богиня не гневается на своих детей: они сделали, что смогли. А я приказал вызвать следопытов из Джералана.

— Но, Великая Богиня, — ахнул Нингишзида, обращаясь почему-то именно к ней, — ведь следопыты тагар никогда не были лучше сангасоев. Зачем обижать твоих достойных сыновей недоверием?

— Великая Богиня, — пробормотала Каэ с непередаваемой интонацией, Великая Богиня, которая не может защитить свой народ. Ну что же, — она обернулась к Барнабе, — вот нас и настигло. Даже если бы я и захотела отсидеться за горами, то не получится: мой враг пришел за мной. А я, — она жалобно обвела глазами собеседников, — даже не знаю, где он.

Барнаба смутился:

— И я не знаю. Хотя должен был бы иметь об этом какое-то представление.

Каэтана решительно поднялась из кресла.

— Хорошо, Барнаба, ты обедай, постигай великую науку гурманства. Думаю, что Тхагаледжа и Нингишзида будут тебе такой же прекрасной компанией, как и мне. А я буду у себя. После обеда, — кивнула она жрецу, — приходи. Я дам тебе несколько распоряжений.

— Но… — начал было тот.

— После обеда, — раздельно сказала Каэ.

Татхагатха только прерывисто вздохнул: о чем прикажете говорить со Временем во время обеда и как тут изъясняться без неудачных каламбуров?

Когда, спустя два часа, Нингишзида, Тхагаледжа и довольный и отдувающийся Барнаба вошли в правый притвор храма, разыскивая богиню, их глазам предстало знакомое и совершенно недвусмысленное зрелище. Каэтана стояла посреди комнаты, облаченная в дорожный мужской костюм, подпоясанная широким поясом с металлическими наборными пластинами, и прилаживала перевязь для двух мечей, которые лежали перед ней на столе.

— Все-таки решила уйти, — не то спросил, не то утвердил жрец.

— Пора. — Интагейя Сангасойя наконец справилась с перевязью и занялась дорожным мешком. — Мне нужно все приготовить в дорогу и быть готовой отправиться в путь в любую минуту. Не мешайте мне, а лучше помогите проверить, не забыла ли я чего.

Она некоторое время сосредоточенно копалась в вещах, бормоча что-то под нос.

— Покой — страшная штука. Стоит пожить на одном месте полгода, как начинает казаться, что я ничего не смыслю в путешествиях. — Каэ лукаво подмигнула. — И должна с прискорбием отметить, что это на самом деле так. Например, забыла средство для добывания огня — любое, огниво хотя бы.

— А кто тут богиня? — невзначай обронил Барнаба.

— Это не имеет принципиального значения. Со своими «божественными» способностями я уже имела кучу хлопот. Предпочитаю не связываться…

— Может, ты все-таки торопишься? — с надеждой в голосе произнес правитель. — Что делать нам, когда ты уйдешь?

— Как говорит один мой знакомый император, пора становиться тираном. Буквально никто не считается с решением вышестоящей инстанции… Ты хочешь спросить, что вам делать, если я не вернусь?

Татхагатха промолчал, но по его лицу было видно, что именно это он имел в виду.

— Я надеюсь вернуться и на сей раз, потому что не имею права на роскошь оставить этот мир на произвол судьбы, — сказала она и неожиданно захихикала.

Нингишзида позволил себе высоко поднять бровь в знак недоумения. Барнаба же не стал деликатничать:

— Что это ты вдруг развеселилась?

— Да так, услышала себя со стороны… Тоже мне спасительница мира. — Она помрачнела. — Самое страшное: понимаешь свою собственную беспомощность и вместе с тем знаешь, что действительно должна сделать все, чего сделать не можешь, потому что больше некому. Ладно, это сантименты. А вам надлежит готовиться к войне — к последней войне, в которой не будет проигравших. Вы должны знать, что после нее существовать будет только один из нас: или мы, или наш враг. Хотелось бы все-таки, чтобы остались именно мы. Только вот гарантий никаких нет и быть не может.

— Ты считаешь, что это время уже наступило? — спросил Тхагаледжа.

— Я бы рада была ответить тебе, что у нас еще вся жизнь впереди, но, боюсь, если мы хоть немного промедлим с решением, уже нечего будет решать. Мы просто окажемся перед фактом, что живем в совершенно ином, видоизменившемся мире. Мне страшно подумать, как немного времени осталось, чтобы подготовиться к этой битве и найти врага.

Барнаба важно кивнул внезапно облысевшей головой:

— Я тоже чувствую, как расползается повсюду тень того, что и назвать-то толком нельзя. Оно есть везде, и, с другой стороны, его нельзя определить, указать на него: смотрите, люди, — вот это подлежит немедленному уничтожению. И мне страшно. — Он тепло улыбнулся Каэтане. — Ты не останешься одна, девочка моя. Мы пойдем вместе, и единственное, что я могу точно тебе обещать, — времени у тебя хватит. Я сделаю все, что в моих силах? А еще с тобой будут они. — И Время слегка раскланялось с мечами Гоффаннона, лежавшими на столе.

— Ты их знаешь? — спросил татхагатха. — Я имел в виду, что ты поздоровался с ними, как с живыми существами.

— А они и есть живые, — сказал Барнаба. — Люди слишком молоды, чтобы знать эту историю. Ее никогда никому не рассказывали, и очевидцев уже давным-давно нет. А те, кто помнят, не станут об этом говорить.

Каэтана погладила рукой оба клинка.

— Если хочешь, расскажи им. Может, это и несправедливо, что столько лет никто не отдавал должного двум храбрым и верным душам. Расскажи, Барнаба, и я тоже послушаю.

— Удобно ли? — спросил тот.

И стало очевидно, что он слегка кокетничает, желая, чтобы его упрашивали. Нингишзида и татхагатха так заинтересовались странным заявлением богини о двух душах мечей, что без колебаний подыграли Времени. Оказалось, самое главное это соблюдение условностей, потому что долго уговаривать Барнабу не пришлось.

— Это произошло более тысячи лет тому назад, — начал толстяк неторопливо. — Наша дорогая Каэтана тогда была еще совершеннейшим ребенком, но ребенком прелестным и очаровательным. А любовь к человеческому обществу, кажется, родилась вместе с ней. Все началось в эпоху расцвета Сонандана. В храме Интагейя Сангасойи верховным жрецом тогда был Эагр — красавец и силач. И, как водится во всех легендах, было у него два брата: Такахай и Тайяскарон…

Услышав эти имена, правитель и Нингишзида растерянно переглянулись.

— Вы правы, — обратился к ним Барнаба, — именно они. Верховный жрец был без памяти влюблен в свою богиню, хотя и говорил всем, что любит Истину. Но ведь он не лгал, правда? Он только произносил это чуть иначе, чем следовало бы. А вот богиня не отвечала ему взаимностью. Она осыпала его милостями, была ему добрым другом и дала множество знаний и умений. Но того, чего он так страстно желал, случиться никогда не могло — Интагейя Сангасойя любила другого.

Барнаба прервал свой рассказ и взглянул на Кахатанну. Она сделала вид, что все еще занимается сборами, и глаз не подняла. Сангасои же тактично сделали вид, что не заметили, как отчаянно разрумянились вдруг щеки богини.

Время понимающе улыбнулось и продолжило:

— Эагр был человеком пылким и страстным. Неразделенная любовь сожгла и испепелила его. Он стал угасать медленно и страшно. И великая Кахатанна пришла в отчаяние: ей хотелось помочь своему жрецу, но она не знала как. И тогда она обратилась за помощью к его братьям… — Барнаба опять остановился и лукаво взглянул на Каэ, которая вдруг перестала возиться с делами и села в углу, подперев голову рукой. — Нашла к кому. Думаю, вы догадались уже, что любовь к Истине в данном случае была семейной чертой. И оба брата, не долго думая, тоже объяснились с ней.

— Страшный день был тогда, — сказала Каэ.

— Страшный, — подтвердил толстяк, — а дальше все было так…

— Я не хочу умирать от любви, как Эагр, — говорит один воин другому.

Оба они огромные, плечистые, иссеченные шрамами. Это два брата: старший Такахай, младший — Тайяскарон. Эагр средний.

— Я бы хотел всегда оставаться рядом с ней, защищать ее, — молвит Такахай.

— Я не хочу стариться и умирать у нее на глазах, когда она так молода и прекрасна, — вторит ему Тайяскарон.

— Эагр глуп. Он не понимает, что богиня не может любить его…

— Мне не нужно, чтобы она принадлежала мне, я сам хочу принадлежать ей.

— Я бы отдал ей свою душу.

— И я тоже.

Они разговаривают, сидя под раскидистым старым дубом, в лесу, на окраине Салмакиды. Они так увлечены своими проблемами, что не слышат, как к ним подъезжает всадник на невиданном коне.

Конь этот имеет массивное туловище, покрытое зеленоватой чешуей, драконью морду с острыми клыками и рог во лбу. В остальном же это обычная лошадь.

Всадник молод и тонок в кости. У него узкое скуластое лицо и разноцветные глаза — один черный, другой зеленый. Несмотря на свою молодость, он уже абсолютно сед — и серебристый шелк волос ниспадает ему на плечи. Высокий, гибкий, мускулистый, он не вооружен ничем, кроме длинного меча, висящего в ножнах на поясе невероятной, истинно божественной работы. Доспехов на всаднике нет — только живот его защищен короткой юбочкой из металлических сверкающих пластан, да руки по локоть закрыты наручами.

Когда Такахай внезапно поворачивается и видит этого человека, на лице его застывает странное выражение. Потому что воин из свиты Кахатанны не может не признать в подъехавшем всаднике Вечного Воина — Траэтаону. Он толкает брата локтем, и тот поспешно вскакивает на ноги.

— Разреши приветствовать тебя, — говорит Такахай.

Он смущен этой встречей, но не растерян и не испуган. Кровь гордых и бесстрашных воинов течет в его жилах, и он по-прежнему исполнен собственного достоинства. Тайяскарон тоже кланяется богу почти как равному. Ибо нет в мире ничего, что заставило бы братьев изменить себе. И даже любовь к Кахатанне не заставит их пресмыкаться и угодничать.

Верно, бог слышит их мысли, потому что одобрительно улыбается.

— Здравствуйте, воины, — произносит он. — Я к вам за помощью. Правду ли слышал я сейчас, когда вы говорили о своей любви к Богине Истины? Действительно ли хотите вы, чтобы ваши души вечно оберегали ее, ваша сила всегда ее защищала и вы вечно были вместе? Готовы ли вы ради этого отдать жизнь? Вопрос мой не празден. Я давно наблюдаю за воинами Интагейя Сангасойи и давно уже отметил вас. Мне кажется, что вы действительно преданы своей госпоже и ваша любовь способна на жертву. Если я не ошибся и это действительно так, то я сделаю вам подарок…

Братья горды и счастливы. Хотя боги Арнемвенда не так уж и редко посещают Сонандан, все же немногие люди могут похвастать тем, что говорили с непобедимым Траэтаоной — хранителем мира и покоя этой планеты. И уж совсем немногие вправе сказать, что привлекли его внимание.

— Да, Великий, — наконец отвечает Такахай.

А Тайяскарон лишь кивает головой, подтверждая: конечно, это правда.

Да и кто из прирожденных воинов, упивающихся звуками битвы, хотел бы умереть от старости в своей постели. Это удел мудрецов и женщин. Воин должен погибнуть во имя победы. Только, проигрывая, он не имеет права умирать.

— Я предлагаю вам обоим уйти из жизни, — говорит между тем бог. — Но не зря. Выражаясь абсолютно точно, вы уйдете только из своей телесной человеческой оболочки. Я дам вам взамен другие, бессмертные тела — и эти тела всегда будут находиться при Интагейя Сангасойе, защищая и оберегая ее. Но вы должны уразуметь, что это будет длиться вечно. Так ли несокрушима ваша любовь, чтобы пожертвовать радостями, которые может дать жизнь, и избавлением, даруемым смертью, и принять на себя ответственность за вашу повелительницу?

— Да, о Траэтаона, — отвечает Тайяскарон.

— Мы согласны, Вечный Воин, — склоняет голову Такахай. — Не мог бы ты так же помочь нашему брату, Эагру?