Помоги проекту - поделись книгой:
Увязив нос лодки, долго искал что-то на берегу, то входя, то выходя из тумана. Владимир Петрович заметил, что Малинкин носил на себе мелкие клочки этого тумана, хватающего его за голову, плечи, подвернутые штаны.
Малинкин искал, но что? Когда тот нащупал и потянул к себе перемет, Владимир Петрович мог только пожать плечами.
Малинкин вытягивал перемет, пятясь в туман, раскладывая шнур вдоль воды. Клал с неснятой, вертящейся на крючках рыбой. Тех чебаков, которые срывались с крючка и упрыгивали в воду, он подбадривал, говоря:
— Скачи, скачи до дому…
В этом «скачи до дому» была смесь языков, и Владимир Петрович думал, что все теперь перепуталось. Он вот тоже угодил в путаницу. Хорошо сооружать ее самому, но когда другие…
Малинкин пошел к лодке и взял ведро. Ушел с ним в туман. Сначала там все было невидимо и неслышно, потом стал проступать голос. Малинкин то ругался с кем-то в тумане, то ласково убеждал. Говорил:
— Да ты не вертись, не вертись, стерва, я по-быстрому…
И в плохом слове «стерва» сквозила нежность.
— Ничего не понимаю, — сказал Владимир Петрович. Он пошел на голос. Шагал беззвучно — песок был сырой, а ветки тальников раскисли в тумане.
Идти пришлось в конец острова — перемет был длиннющий. Каждый раз, забросив его, Владимир Петрович отмахивал руку, а потом долго растирал ее.
У мыса он снова влез в кусты. Туман ложился на листья и скатывался с них каплями, большими и тяжелыми. Они били по плечам, по голове. Мочили.
Неприятно, зато до Малинкина рукой подать. Тот вдруг захихикал и сказал:
— Теперь покрутится, пузатая сволочь!
Владимир Петрович тянул шею: туман мешал видеть.
«Господи, да разгони ты этот проклятый туман».
Дохнул ветер — первым утренним вздохом. Он оторвал туман от кустов и понес его над водой. Просветлело. Владимир Петрович ясно видел: Малинкин цепляет на крючки его перемета кастрючков. Двух.
Рыбы брыкались, ширили дыры ртов, щелкали роговыми хвостами. Малинкин укрепил их и пустил в воду. Один кастрюк стал опрокидываться на спину. Видно, засыпал.
Малинкин подержал его спинкой вверх, в нормальном положении. Осетрик понемногу приходил в себя.
— Так, шельмец, так, паразитик, — уговаривал Малинкин. — Работай жабрами, работай.
И пустил в воду. Все ясно!
Владимира Петровича восхитили простота и верность расчета Малинкина.
Гениально придумано! В одном тот просчитался — что поднимется он вот в такую рань, в туман — от непокоя — и придет вынимать переметы.
«А я — везучий», — ухмыльнулся Владимир Петрович.
Малинкин шел к лодке задом. Он заглаживал — ладонью — свои босые следы. Присаживаясь, сопел тяжело.
Владимир Петрович вылез из кустов. Ждал. По мере приближения Малинкина сильнее пахло потом, табаком и, странное дело, одеколоном.
«Приметы цивилизации», — усмехнулся Владимир Петрович.
Тут Малинкин обернулся и увидел Владимира Петровича. С ним произошло странное. Он стал меняться на глазах. Отвисла нижняя губа, повисли щеки. Владимир Петрович вдруг вспомнил: эту плоскую с боков голову он видел на прилавке, у морских окуней.
— Доброе утро, красавец, — сказал Владимир Петрович.
Малинкин лизнул губу.
— Подсидеть решил, — говорил Владимир Петрович. — Егерей натравить, когда я кастрючков снимать буду. Штрафом хотел ударить: два кастрючка — сотенная, да за факт браконьерства тридцатка. Сто тридцать рублей! Хорош гусь. За такое морду бьют.
Пока Владимир Петрович выкладывал свои соображения, Малинкин расправился во весь рост. Он и вечно ссутуленную спину разогнул. Гримаса злобы стянула его рот в темную мясистую воронку. Он прошипел в нее:
— Я бы тебя утопил! Взялся следить, так и следи. Гадюка!
Показалось — сейчас Малинкин ударит его. Убьет — и в воду, и концов не найдешь.
Владимир Петрович отпрыгнул назад и услышал шепчущий звон ведра, ударившегося о куст, ощутил в руке его тяжесть. Он помотал ведром — тяжелое, облитое эмалью.
Отличное ведро!
И страх его прошел, а злости стало много, веселой бодрой злости. С нею пришло ощущение силы, налитости своих рук. Восторженные мурашки прошагали от поясницы к затылку. Затем пришел спокойный, почти ласковый гнев. Владимир Петрович спросил Малинкина:
— А если по голове? (И помотал ведром.) Если по черепушке? (И волосы его шевельнулись.)
Он стал подходить к Малинкину.
Медленно подходил. Щурился, целил глазом: ему хотелось грохнуть Малинкина по голове ведром. Нет! Это опасная глупость. Лучше пугнуть его.
…Малинкин пятился.
— Убью! — взревел Владимир Петрович (а сидевшее в нем трезвое смеялось). Крик его пронесся и, странное дело, с собой понес Владимира Петровича.
Пришло нежданное. Не собирался драться Владимир Петрович, но Малинкин побежал от него к лодке. Бежал так валко и безобразно, что Владимир Петрович не удержался, метнул ему в ноги ведро. Оно с гулом подсекло Малинкина, и тот упал на спину, вздев черные пятки.
Ведро катилось к воде. Владимир Петрович побежал охватить, пока оно не ушло в воду. Так, мимоходом, он лягнул Малинкина в бок. И вдруг темный восторг охватил его.
Владимир Петрович стал бить Малинкина.
Он сразу пресек попытку Малинкина удрать — пихнул его на песок. Затем стал вколачивать ногу в малинкинские бока, в дряблый его живот. Пинал и спрашивал:
— А в почку хочешь?… В почку хочешь?…
— Уйди, — хрипел Малинкин. — Убьешь…
«И убью…» Владимир Петрович сгреб Малинкина и мокрого, осыпанного песком пихнул в лодку. Толкнул ее.
Лодка двинулась в туман. Малинкин сидел, держа бока. Лицо его озабоченное. Он прислушивался к чему-то в себе.
— Вот, помочусь кровью, — сказал он с упреком Владимиру Петровичу.
Разгон, приданный лодке, был силен: она вошла в уплывающий туман и скрылась в нем. Владимир Петрович крикнул вслед:
— Пикнешь, с потрохами съем! Все наружу выверну, малявка лупоглазая!
— Бандит, — отозвался Малинкин.
— Дрянь ползучая! — заорал Владимир Петрович.
Он умылся и успокоился. Да и неотложное дело ждало. Он занялся рыбой: снимал ее с крючков. С ершами не церемонился: наступал пяткой и выдирал крючок с жабрами и кишками.
— Черт их знает, как заглатывают, — ворчал он.
Так добрался до кастрючков. Они были ничего, энергичные. Владимир Петрович смоделировал ход малинкинской дремучей мысли. Тот, конечно, уверен: выкинет он кастрючков от греха в воду. Сначала так и хотел — не брался за них, авось уйдут с крючков. Но теперь он возьмет и употребит кастрючков. Обоих.
А хороши… Один кастрюк был на полкило, другой — верных два. Владимир Петрович засмеялся и сказал:
— Съем! Так их, Калинкиных-Малинкиных!
Сказал и оглянулся — никого нет вокруг? Он был один, только чернявый куличок бегал на своих красных ходульках. Взглянул на часы — шесть.
Пора завтракать.
Владимир Петрович не стал вынимать другие переметы, он спешил сварить уху: и соскучился за неделю, и деликатная это рыба — кастрючки. Следовало торопиться. Сначала надо ершей, как есть, в соплях, сунуть в кипяток. Когда сварятся, отцедить их и в отвар запустить кастрючка, да лаврового листика, да перчика, да пару картофелин. (Под ложечкой засосало, рот наполнился слюной.)
— А другого изжарю! — крикнул Владимир Петрович.
Эта мысль вдохновила Владимира Петровича. Нечто парящее появилось в нем. Не чувствуя веса, он засуетился. Туда-сюда, туда-сюда бегал Владимир Петрович.
С котелком — по воду, в лес — за дровами.
Повесил котелок и, встав на четвереньки, раздул костер.
Кастрючков Владимир Петрович, чтобы не уснули, обложил крапивой, ершей ополоснул. Как есть, непотрошеными, побросал их в котелок: забулькало, зашипело, разлился вкусный запах, обнял каждую жилку на листиках.
Когда глаза ершей побелели, Владимир Петрович сцедил навар и выбросил в кусты разваренных ершей. Снова повесил котелок на огонь. И взялся за кастрючков.
Сладость такой ухи заключена в возможности сунуть еще живую, шевелящуюся рыбу в кипяток. Секунды решают дело!
Так — промахнешься, и получится хлебово, попадешь в точку — божественная еда, надолго врезающаяся в желудочную память.
Владимир Петрович распял осетрика. Для этого употребил вилку. Выдрал потроха. Перевернул, снова пронзил вилкой и сострогал спинные и боковые жучки.
И кровоточащую, бьющуюся, он бултыхнул рыбу в котелок.
Осетрик выгнулся, умер и поглядел на него белыми глазами.
Старик
Часов около девяти (стали холодеть тени) подошел теплоход «Буран». Он опаздывал и причаливал торопливо, прижимая струю к дебаркадеру. Матрос, смахивающий на Ваньку-Контактыча, прыгнул на дебаркадер и стал приматывать канат.
С грохотом упал окованный в железо трап.
Деревенские женщины (они ехали в город с грибами) помогли Владимиру Петровичу внести багаж: палатку, чемодан и рюкзаки. Это была приятная деревенская помощь.
Теплоход отчалил.
Владимир Петрович перенес вещи к аварийной шлюпке, крашенной белилами, и сел на чемодан.
Осмотрелся — где серебряный старичок? Тот здесь, рядом, Владимир Петрович знал это из присланной Иваном телеграммы. Но где сам Контактыч?
Гремела машина. Поселок, уменьшаясь, быстро уходил в прошлое со всей сумятицей, пережитыми радостями и страхом (и отличной местью за него).
Владимир Петрович думал о серебряном старичке. Главное, не робеть. Согнув, он опять ощутил налитые силой руки. Ничего, он в форме.
А работа предстоит страшная. Надо стремительно переродиться из бывшего геодезиста, зава фотолабораторией в члены научного коллектива. Стать ученым, со степенью.
Это — размах!
Но как вести разговор со старичком? Что бы он сам говорил на его месте?
Конечно, пути старикашечки неисповедимы, но если их смоделировать…
Итак, поставит дедуля проверочные вопросы. Тогда и следует товар показать (а кое-что — припрятать).
Если старикашечка двусмыслен?… Будет казаться, что трогаешь его настоящую кожицу, а это одежда. Он снимает ее, придя домой, и вешает на крючок.
А если старикашечка властный и брови его густы? Тогда надо придать себе трещинку. Какую? Пугливость? Чувство собачьей благодарности? Но и показать, что он видит атомы жизни, намекнуть, что только он да гениальный старикашечка видят их…
Каков он, старичок? Что у него в голове? Глупо все сделано, глупо. Не разведал сам, положился на легковесного Ваньку…
Какой, например, нос у старичка? (Владимир Петрович вспомнил крючковатый нос одного скупого бухгалтера, твердый носик жены, собственную острую шпилечку.) Ухо?… Нижняя челюсть?… Изгиб лба? Не ясно.
Но постепенно старичок формировался — сам. И встал перед ним, брюзгливо свесив нижнюю губу.
Живым стоял старичок перед Владимиром Петровичем, слабенький, дышащий на ладан.
— Слушай, старче, — заговорил Владимир Петрович. — Мы с тобой кашу сварим? А?
Старичок молчал.
— Я хороший работник, у меня изобретение. Но сколько я получу за него? Пшик. А защитив кандидатскую, буду иметь приличный кусок. Не щурься на меня. Все мы люди, ты — тоже.
Поделиться книгой: