Гламурная невинность

– Мне в вашей конторе сказали, – искоса глянув на Корнилова, ответил немного сконфуженный Хитов. – Я видел вас там и понимаю, кто вы и откуда.

– И кто же вам сказал?

– Сказали, и все. Какая вам разница. Мне не хотелось бы сейчас вспоминать, как там со мной обращались и что говорили. Смотрели на меня, как на идиота. Несчастный случай да несчастный случай. Заладили. Я собирался уже уйти оттуда, ходил по коридорам, по лестницам, искал выход, пока случайно не наткнулся на одного человека. Вот он-то как раз мне и посоветовал обратиться в агентство. Лучше всего, говорит, встретиться с Крымовым, но его пока нет… Сказали, что там его жена сейчас заправляет, тоже ничего…

– Спасибо, – кивком головы поблагодарила его Земцова. – Что-то пить захотелось…

– Может, сделаем перерыв?

Так продолжалось и на следующий день, и спустя неделю. Что изменилось? Свидания их стали реже, любовники по неизвестной причине словно избегали друг друга, и Камора заметно погрустнел. Утешить его было невозможно – все знали, что к Наде скоро приедет жених. Поговаривали разное: что он богатый бизнесмен, что Надя его любит и что скоро выйдет за него замуж. Лариса сказала, что он, эта московская птица, задерживается из-за ремонта квартиры, видимо, хочет успеть к свадьбе, даты которой никто, вроде бы даже сама Надя, не знает. Еще Лариса сказала, что Надя как-то очень спокойно говорит о предстоящей свадьбе и что сама толком не поняла, как стала невестой. Уж слишком быстро все произошло. Жениха ее звали Александром. Надя без интереса просматривала каталоги со свадебными платьями. Ее словно не интересовало, как она будет выглядеть в такой торжественный для каждой девушки день. Камора же стал очень нервным, почти агрессивным. Таня боялась задать ему лишний вопрос, старалась находиться подальше от него, чтобы не спровоцировать взрыв. Если не разрыв. В отличие от Нади, она-то знала день своей свадьбы. Вот только готова ли она была теперь связать свою жизнь с мужчиной, который любит другую женщину? Да и любит ли он Надю? Это вопрос, на который, по мнению Тани, не мог ответить ее любовник. Скорее всего, это была страсть, Камора увидел красивую девушку, которая поселилась по соседству от него и каждый день соблазняет его. Соблазняет. Не слишком ли это красивое слово для такой распущенной особы, как Надя? На людях они говорят об искусстве, Надя рассказывает не спускающему с нее глаз любовнику (так, словно рядом нет ни Ларисы, ни Миши, ни Тани!) о том, с каким успехом прошла в Риге выставка ее отца, показывает фотографии его работ, упоминая как бы вскользь их стоимость, пытается объяснить, чем эстетика прибалтийского творчества отличается от русского. Особенно запомнилось Тане, с каким трагическим выражением лица рассказывала Надя о недавно прочитанном рассказе какой-то латышской писательницы о том, как мать потеряла сына, которого должны были призвать в армию. Как вместе со всеми принималась его искать, тосковала по нему, перебирая долгими дождливыми вечерами его теплые свитера, прижимая к груди какие-то милые для нее, как для матери, вещицы, книги сына. Потом-то окажется, что сын и не пропал вовсе, что он повесился несколько дней тому назад в амбаре, и что ее мозг словно стер эту страшную картину из ее памяти. «Все в природе устроено на редкость рационально. Так человек, испытывая страшные муки перед смертью, на какое-то время теряет чувствительность и вступает в новое для себя качество без боли. Или мать потеряла детей – она не помнит похороны. Есть и другие случаи – человек совершил убийство и не помнит, как это случилось. Он хотел его совершить, много сотен раз проигрывал эту ситуацию мысленно, представлял себе его во всех подробностях, но, когда убил человека, не понял, в действительности ли это произошло или же снова в его воображении». Надя знала, о чем говорить, когда собирается тесная компания. Находила такие темы для разговора, что Камора, и без того потерявший от нее голову, принимался рассказывать все, что знал по теме. Тане даже казалось, что он готов выдумать какую-то несуществующую историю, чтобы только привлечь ее внимание, чтобы удивить ее, поразить воображение совершенно потрясающим, фантастическим рассказом как бы из своей жизни.

Их было пятеро в этой компании. Таня, Лариса, подруга Тани, Надя, Сергей Камора и Миша, двоюродный брат Тани. Когда рядом с Таней поселилась Надя, дочка Шевкии, известной в городе художницы, недавно переехавшей с новым мужем в Москву, вокруг этой девушки закружилось сразу несколько человек. Под обаяние Нади попала и сама Таня. Надя мало чем внешне походила на свою экстравагантную и яркую мать. Но она была привлекательной по-своему. Что бы она ни говорила, что бы ни носила, что бы ни любила – все казалось им всем необычным, интересным, оригинальным. Никто потом и не смог вспомнить, как же так оказалось, что уже на следующий день после ее приезда они собрались у Шевкии дома. Надя купила вина, не очень-то дорогого, между прочим, печенья, конфет и пригласила Таню с друзьями к себе домой. Познакомиться. Выпили тогда много. Слушали музыку. Кажется, латиноамериканскую. Было очень весело. Все было просто, точнее, запросто – танцевали парами, пары менялись, в просторной комнате сдвинули к окну стол, и воздух от сигаретного дыма стал синим…

Надя вела себя непринужденно, так, словно была знакома и с Мишей, и с Каморой, и с Ларисой, и тем более с Таней, сто лет. Не меньше. Ее сразу все полюбили. Она казалась щедрой. Ведь потом она дала еще денег, и Миша сбегал за водкой, ликерами, виноградом… У Тани были деньги, да и у всех тоже, но никто не тратился, все раскручивали новенькую, понимая, что так она «ставится», что так щедро и шумно входит в их мир, в их компанию, в их жизни…

Утром у Нади был такой вид, словно ничего и не было. Она открыла дверь Тане и пожаловалась на головную боль. Сказала, что спит и что проснется лишь к вечеру. Она словно бы стала чужая на этот день. Чужая и холодная. Она не распахнула объятия соседке, хотя и пожаловалась, что болит голова. Другими словами, она дала понять, что прекрасно может обойтись и без нее. И Таню это задело. Ей захотелось быть вхожей в эту квартиру, как и раньше к Шевкии. К матери Нади она могла войти в любое время дня и ночи и считалась в этой квартире своей. Шевкия была женщиной хоть и странной, но к Тане относилась тепло и при каждом удобном случае звала ее к себе то выпить пива, то поужинать. Когда у нее, свободной художницы, заводились деньги, она охотно давала Тане в долг, помогала ей продуктами или дарила какие-нибудь вещи. Когда же деньги заканчивались и ей попросту нечего было есть, Таня помогала ей чем могла. Но бедность постепенно ушла из этого дома – Шевкия стала знаменитой, ее полотна покупали европейские коллекционеры, а однажды к ней приехал погостить один из ее старинных приятелей, тоже художник, за которого она как-то неожиданно вышла замуж и очень быстро перебралась в Москву. То, что у нее есть дочь, которая проживает в Риге, Таня знала, но лишний раз переспрашивать не решалась – была уверена, что жизнь Шевкии в разлуке с дочерью таит в себе какую-то драму. И вдруг она, эта таинственная и почти виртуальная дочь, появилась. Так же неожиданно, как покинула свою квартиру Шевкия. И тотчас люди, особенно мужчины, потянулись к ней, как к магниту, как в свое время тянулись к ее матери. Жених Тани, Сергей Камора, проявлявший интерес к Шевкии исключительно, как считала Таня, как к художнице, дружба с которой возвышала его в глазах университетских друзей, теперь стал любовником Нади.

В это невозможно было поверить, но их связь началась чуть ли не на второй день после того веселья, которое Надя устроила по поводу своего приезда. Жизнь Тани превратилась в настоящую пытку. Так случилось, что однажды ночью Таня проснулась и не увидела рядом с собой Сергея. Она села на постели и стала ждать, что вот сейчас он вернется, сходит в туалет или попьет воды в кухне и вернется. Но время шло, а Камора не возвращался. Тогда Таня начала волноваться. Она представила себе, что Камора вышел из спальни и рухнул прямо в прихожей с сердечным приступом. Она, набросив на себя халат, пошла в переднюю, но Камору там не обнаружила. Обошла всю квартиру и даже открыла дверь, чтобы убедиться, что Сергея нет и на лестнице. Хотя что ему делать там в час ночи? Вернулась, чтобы проверить, в чем он ушел. Оказалось, что в халате. Значит, далеко уйти не мог. А может, стоит на балконе и курит? Но почему тогда не пахнет дымом сигареты? Но и на балконе его не оказалось. И тогда она почувствовала, как руки ее начали холодеть. Она села и с ужасом поняла, что он может быть только у Нади. В час ночи. Зачем он туда пошел? Спросить лекарство? Но почему тогда не разбудил Таню? Ведь она же ему почти жена, самый близкий человек! Значит, Таню он разбудить не посмел, а ломиться в час ночи к соседке, выходит, можно?

Таня вышла из квартиры и замерла перед дверью соседки. Было тихо. Она простояла так довольно долго, пока не услышала наконец то, чего боялась услышать, – ее смех… Здоровый громкий смех. Он, Камора, Танин жених, почти муж, чем-то насмешил ее. Да, он умел это делать. Часто шутил и заставлял смеяться окружающих. Но почему? Как мог он оставить ее одну и пойти развлекаться с соседкой? Да что он в ней такого нашел?

Она не знала, что ей делать и как себя вести. И вдруг услышала шаги за дверью – кто-то подошел вплотную к двери и сказал:

– Ну ладно, пойду, пока она не проснулась…

Это был Камора, его голос. В ответ ему снова рассмеялись. Той не было дела до какой-то там Тани.

Таня едва успела лечь в постель, как в спальне появился Сергей. Он вошел, прислушался к ее дыханию и снова вышел. На этот раз в ванную. Она слышала, как он плещется под душем, и ей хотелось выть от ужаса и отчаяния. Зачем он моется? Он же принимал душ перед тем, как лечь. Неужели он смывает с себя следы той, другой женщины? Ее запах, вернее, теперь их с Каморой общий запах?

Он вернулся, по инерции обнял Танино тело и прижал к себе, как любимую игрушку, и мгновенно уснул. Таня так до самого утра и не закрыла глаз, боялась пошевелиться, чтобы не разбудить Камору.

Глава 5

Все ушли. Крымов убирал со стола, Юля мыла посуду. Они проделывали это спокойно и деловито, как обыкновенная супружеская пара. Чувствовалось, что она устала, и на какие-то вопросы Крымова отвечала невпопад, иногда и вовсе не отвечала, как если бы не слышала его. На самом деле она думала о том, что совсем не так представляла себе встречу со своим бывшим мужем. Ей хотелось, пусть на время, вернуть его себе, забыть или хотя бы попытаться забыть, что она замужем за другим человеком, что у нее теперь совершенно иная жизнь. Правда, Патрика она никогда не любила и при каждом удобном случае изменяла ему. Но какие бы мужчины ни появлялись в ее жизни, она считала, что Крымову не изменяла никогда. Она постоянно думала о нем, вспоминала все, что было дорого ей, и не теряла надежду вернуть его себе. Хотя, с другой стороны, понимала, что занимается самообманом и что, даже выйди она за него снова замуж, его уже не изменить, рано или поздно она узнает, что у него появилась другая женщина. Перенести еще один такой удар, как ей казалось, она будет уже не в силах. Поэтому оставалось одно – сыграть с ним в любовь и опять расстаться до следующего раза, до следующего акта… Сколько же актов в этом чудовищном спектакле?..

– Что? Что ты сказал?

– Я сказал, что меньше всего хотел вот так провести этот вечер и тем более выслушивать историю твоего клиента…

– Да? – как можно равнодушнее произнесла она и пожала плечами. – Ты же знаешь, это моя работа, мне нравится заниматься такими вот необычными расследованиями…

– Ты специально подстроила его приход? Ты сама срежиссировала все это?

– Да. Как ты догадался? Пойдем спать, Крымов. Я ужасно устала.

– Как Маша? Ты за весь вечер ничего мне не рассказала о ней.

– У нее все хорошо. Она сейчас в Москве, с бабушкой. К ней Харыбин повадился, все куклы ей покупает. Представляешь, он так после меня и не женился. Наверное, отравился браком. До смерти.

Он схватил ее за плечи и повернул к себе.

– А ты чем отравилась?

– Ничем. Пусти меня.

– Ты правда хочешь, чтобы я отпустил тебя?

– Да. И ты это знаешь.

– Но я приехал к тебе, понимаешь? – Он прижался своими губами к ее губам, надавил чуть не до крови. – Я приехал к тебе, к тебе… Я хочу жить с тобой. Устал без тебя.

– Ну и что? Это твои проблемы. У меня муж…

– Да к черту мужа. Сама же знаешь, что никакой он тебе не муж, так, бутафория одна, как и вся ваша семейка для иллюстрированного журнала. Разве что в телешоу не выступаете… Я много чего про тебя знаю.

– И что же? – Она оттолкнула его от себя и намеренно вытерла рукавом губы, чтобы лишний раз позлить его.

– Что у тебя молодой любовник, что вы с ним время от времени встречаетесь на море. Это так?

– Что с того? Тебя это не касается.

Он снова поцеловал ее. Затем еще.

– Может, забудем все? Я не стану тебе ничего обещать, но попробовать-то могу…

– Что попробовать?

– Хотя бы тебя попробовать на вкус. Ты сильно изменилась, похудела, стала какой-то другой. Если бы ты только знала, как я хочу тебя.

– Может, сутки и продержишься, – кольнула она его. Не хотела упреков, но это получилось само собой, словно помимо ее воли. – Хорошо, давай сыграем в игру.

– В какую? – Крымов уже держал ее в кольце своих рук и страстно целовал, мешая говорить.

– Подожди. – Она схватила со стола хрустальную рюмку и неожиданно для Крымова ударила об пол. Рюмка разлетелась на множество осколков. – Крымов, замри.

Он испуганно посмотрел на нее.

– Ты чего, Земцова? Заболела?

– Сколько осколков найдешь, столько дней я буду с тобой. Как жена. Ни упреков, ни слез, ни обид, идет?

– Осколки? Ты уверена, что правильно поступаешь?

– Абсолютно.

– Тогда ни одного дня. Ни одного часа. Прямо сейчас отправлюсь в аэропорт, оттуда в Москву, к Машке, потом увидим…

– Скатертью дорога…

Она высвободилась из его рук и ушла в спальню. Разделась и легла. Слезы душили ее. Если бы ее спросили, с чего это она разбила рюмку, она никогда бы не ответила – не знала. Сделала, произнесла вслух унизительные для Крымова слова и ушла от него. Вот и все. Потеряла его навсегда.

Он постучал.

– У меня здесь одежда, я войду? – услышала она и съежилась под простыней. Дожила, Земцова, Крымов к тебе в спальню уже стучится. Да где это видано было, чтобы Крымов вообще к кому-то в спальню стучался? Он ломится, как хозяин, во все спальни…

– Войди. Только ненадолго. Я уже сплю.

Он вошел, и она не успела ничего сказать, как он набросился на нее, сорвал простыню и включил лампу.

– Хочу посмотреть на тебя, – прорычал он, и она поняла, что проиграла, но тут же над самым ухом услышала: – Тридцать два осколка, можешь посчитать, они на столе, в блюдце… Играем!

«Тридцать два дня… Тридцать два дня любви или пытки?»

…Они появились в агентстве позже всех. Чайкин и еще какая-то неизвестная Земцовой девушка в короткой юбке и прозрачной розовой блузке, не скрывающей полную грудь, пили кофе. Несмотря на жару, в приемной было прохладно. Таня в просторном белом платье хозяйничала у микроволновки, делая бутерброды с сыром и готовя новую порцию кофе.

– А, пришли! – Она просияла, увидев Земцову вместе с Крымовым. Для нее это означало, что ночь они провели хотя бы в одной квартире, а вот в одной постели или нет, это уже ее не касалось. Или почти не касалось. – Тебя вот тут одна клиентка дожидается. Мне не стала говорить, по какому делу пришла…

Крымов, увидев девушку, тотчас вспомнил ее имя. Вероника. Девушка из самолета. Пришла, чтобы напомнить Крымову о своем обещании позвонить проректору университета. Не постеснялась явиться в таком виде. Знала, что ему это не понравится, понимала, что напомнить можно было бы и по телефону, но все равно пришла. Обиделась, что он так грубо поступил с ней, и решила отомстить. Пусть таким вот, с первого взгляда невинным, способом, но все равно отомстить.

Земцова скользнула по посетительнице равнодушным взглядом и скрылась в своем кабинете. Еще утром, в постели, она заявила Крымову, что прошли первые сутки, хотя прошло всего несколько часов, к тому же бессонных. О каких сутках могла идти речь? Да и вообще, не стоило ничего говорить, настолько они были счастливы вместе.

Крымов тотчас открыл свою записную книжку и принялся звонить в университет. Но проректора, его хорошего приятеля, на месте не оказалось.

– Вероника, вы позвоните мне, пожалуйста, завтра. Если будут какие-то новости, я вам скажу. А еще лучше позвоню вам сам.

– Может, перезвонишь в университет через полчаса? Я никуда не спешу. – Вероника, обратившись к Крымову на «ты», разозлила даже Чайкина, который, услышав такое, чуть не поперхнулся кофе. Он повернул голову в сторону Крымова и понял, что эта девушка появилась здесь не случайно, что ее наверняка связывают с Крымовым какие-то отношения, которые тот, само собой, пытается скрыть. Понял он также и то, что девушка откровенно играет на публику, желая поставить как Крымова, так и Земцову в неловкое положение. Он успел взглянуть и на онемевшую Таню Бескровную, перед тем как сказать:

– Девушка, мы не работаем с представительницами вашей профессии. Я понимаю, конечно, ваше желание изменить свою жизнь и поступить в университет, но наше агентство не занимается такими делами. Это просто не наш профиль. Обычно мы расследуем дела об убийствах представительниц древнейшей профессии… Одна такая особа, к примеру, лежит сейчас на столе в морге, и я буду производить экспертизу, чтобы представить потом заключение о ее насильственной смерти… Слышали о Джеке-Потрошителе? Так вот, эту девушку тоже выпотрошили, как курицу… Ах, да, забыл представиться. Чайкин, Алексей Чайкин, судмедэксперт…

– Да, это правда, – поддержала его Таня, принимая из рук шокированной Вероники чашку с блюдцем, – к тому же у нас тут приличное заведение, и являться сюда в таком виде, знаете ли, как-то не принято.

Крымов, наблюдавший всю эту неприятную для него сцену, лишь пожал плечами.

– Как бы то ни было, я все равно перезвоню вам, – поспешил успокоить он посетительницу, взглядом показывая, где выход. – Я же предупреждал вас, что вам не стоит сюда приходить, что лучше звонить…

– Я не проститутка! – вдруг громко произнесла Вероника и оглядела присутствующих. – И нечего устраивать здесь концерт. Крымов прекрасно знает, кто я и в каких мы с ним отношениях… Вчера…

– Девочка моя, – перебил ее Чайкин, подошел и обнял ее за плечи, – что могло произойти между тобой и Крымовым вчера, когда мы всей компанией встречали его в аэропорту, а потом пили всю ночь у него дома? Это ты, подруга, устраиваешь тут спектакль, обращаясь к нему на «ты» в присутствии его жены, Земцовой. Я не знаю, кто тебя послал и какие ты преследуешь цели, но не стоит вот так грубо компрометировать нашего коллегу… Он, безусловно, человек мягкий, деликатный, может, познакомившись с тобой в самолете – а больше, я уверен, вам встретиться было негде, – он и пообещал тебе кому-то позвонить, чтобы помочь тебе в твоих делах, но не больше. А теперь уходи и, пожалуйста, никогда сюда больше не приходи.

Земцова, отлично слышавшая весь этот разговор из своего кабинета, была потрясена тем, как ее друзья переживают за них с Крымовым. Судя по всему, эта девица действительно летела вместе с Крымовым в самолете, и тот, по обыкновению, наговорил и наобещал ей много чего. Возможно, сказал, что позвонит, и девушка восприняла это по-своему. Но зачем ей понадобилось приходить в агентство, когда достаточно было позвонить Крымову на мобильный, вот этого она понять не могла. Получается, что девчонка сделала это намеренно, чтобы отомстить ему за что-то, чтобы продемонстрировать перед всеми, кто будет в это время в агентстве, что они с ним чуть ли не любовники. Неужели Крымов, одумавшись перед самой посадкой, что позволил себе лишнее в разговоре с девушкой, решил в последнюю минуту от нее отвязаться и допустил грубость? Позже, в аэропорту, эта девица увидела, что Крымова встречает женщина, и захотела насолить ему, появившись без предупреждения в агентстве. Когда же она увидела его входящим в приемную в сопровождении той самой женщины из аэропорта, то поняла, что может досадить не только Крымову, но и его жене или любовнице… Это было первое, что пришло Юле в голову, и она улыбнулась своей догадке. Представив, какие чувства должен был испытывать сейчас Крымов, всю ночь клявшийся ей в своей любви и верности и вдруг попавший в такой переплет, она испытала чувство, похожее на удовлетворение.

Она даже вышла из кабинета, чтобы посмотреть, как выдворяют из агентства молодую хамку. Ну зачем, действительно, ей понадобилось приходить сюда? Неужели только для того, чтобы насолить Крымову? И что уж такого особенного и тем более оскорбительного он мог ей сказать в самолете, чтобы так разозлить и заставить ее совершить этот странный поступок?

Увидев появившуюся в дверях своего кабинета Земцову, Крымов тотчас отвернулся к окну. Видимо, он не знал, какое выражение придать своему растерянному лицу, чтобы не выглядеть особенно глупо. Вероника же, задержав свой взгляд на Земцовой и успев отметить про себя, что это и есть, наверное, та самая ревнивая жена Крымова, о которой он упоминал в самолете, усмехнулась и вышла, громко хлопнув дверью.

На крыльце она остановилась, чтобы еще раз спросить себя, зачем она приходила сюда. Ну, подумаешь, поухаживал за ней мужчина в самолете, что в этом плохого, зато время пролетело незаметно. Поговорили и расстались. Обычное дело. И чего она так завелась? Причем с самого утра. Теперь-то уж Крымов точно никуда не позвонит. Она вздохнула, решив, что самое лучшее для нее забыть все, что с ней произошло в агентстве, как забыть и о существовании Крымова. Она и так уже смирилась с тем, что в этом году не поступила ни в университет, ни в Академию права. Ничего страшного. Переживет, может, на следующий год поступит. В сумочке запел телефон. Звонил ее новый знакомый, с которым она познакомилась буквально пару часов назад, когда шла к автобусной остановке. Очень приятный молодой человек предложил подвезти на машине. Она не удивилась, потому что знала, что нравится мужчинам, и довольно часто соглашалась прокатиться с кем-нибудь на машине. Как правило, мужчины пытались с ней познакомиться, спрашивали номер ее телефона, и она охотно называла длинный ряд цифр. На вопрос, можно ли записать номер, с улыбкой отвечала, что, если кто хочет запомнить, запомнит, а если нет, значит, не судьба… Она не верила в плодотворность уличных знакомств. Вероника искала мужчину для вполне конкретных целей, и их было три. Первая – ей просто необходим был постоянный любовник, так как с последним своим возлюбленным она рассталась еще весной, узнав о том, что он встречается с ее лучшей подругой. Вторая – ей необходимы были деньги, так как работать она не собиралась, считая, что достаточно привлекательна для того, чтобы жить за счет мужчины. Третья – ей, как и каждой нормальной девушке, хотелось выйти замуж по любви за молодого, красивого и богатого мужчину. Третья цель была мечтой и казалась Веронике несбыточной. Поэтому для начала она решила остановиться на любовнике. Крымов просто идеально подходил для этой цели. Красивый, обаятельный, он просто источал мужскую силу. Правда, хотя она и понимала, что он далеко не беден, но вот содержать ее не станет…

Продиктовав вслух номер мобильного телефона своему утреннему знакомому, она очень удивилась, когда тот повторил его в точности. «Я позвоню», – сказал он и позвонил. Так быстро. Его предложение поужинать вместе Вероника восприняла с радостью, как подарок за то унижение, что ей пришлось пережить в агентстве Крымова. «Все, что ни делается, – к лучшему», – подумалось ей, когда она уже совершенно с другим, новым чувством укладывала в сумочку телефон. И солнце, как ей показалось в ту минуту, засветило ярче, и в воздухе остро запахло цветами…

В агентстве же после ее ухода все вздохнули с облегчением. Тем более что присутствие этой девицы не только раздражало всех, но и мешало сосредоточиться на главном – на работе.

– Таня, Хитов вчера оставил телефоны и адреса всей компании, думаю, что надо бы сегодня с ними поговорить, расписать буквально по минутам весь день, проведенный ими на Ивовом острове, чтобы завтра, быть может, поехать туда и осмотреться на местности…

– Хорошо. – Таня взяла у Земцовой список и принялась всех обзванивать.

Крымов с Чайкиным расположились в креслах и закурили.

– Впервые встречаюсь с подобным… – сказал Чайкин, разговаривая как бы с собой, но все прекрасно поняли, что ему трудно молчать после того, какое предложение он получил сегодня рано утром от матери погибшей Нади Газановой. – Чтобы мать, пусть и художница, сама пожелала загримировать свою мертвую дочь. У меня есть знакомые специалисты, им не привыкать… Но проделывать это с лицом дочери, у которой к тому же еще и нет глаза… Думаю, мне понадобится ведро нашатыря, чтобы постоянно приводить ее в чувство.

– Женщины бывают разные, чувствительные и совсем, кажется, без нервов… Сам только что видел экземпляр… Совершенно непредсказуемое поведение. – Не в силах воздержаться от комментариев, Крымов только теперь решил высказаться по поводу прихода своей поклонницы. И даже понимая, что поступает нелогично, связывая ожидаемый приход матери Нади Газановой с поведением навязчивой и злой девчонки из самолета, все равно выпалил: – И с логикой у женщин большие проблемы.

– Да при чем здесь логика? – отозвалась Земцова, сдерживая усмешку. – Речь идет о женщине, для которой красота как таковая, визуальный ряд, эстетика, наконец, играют главную роль в жизни, понимаешь? Она же художница и не может представить себе, чтобы дочь похоронили в том виде, в каком она увидела ее в морге…

– Думаешь, она придумает что-нибудь с глазом? – спросила, оторвавшись от телефонной трубки, в которой вот уже с минуту как тянулись длинные гудки, Таня Бескровная. – Вставит искусственный?

– Нет, я просто уверена, что она обыграет его отсутствие с помощью пряди волос, задрапирует его вуалью или чем-нибудь вроде этого.

– Наши женщины – просто вампирши, – всплеснул руками изумленный Чайкин. – Нервы – как арматура. Сидят себе спокойно и обсуждают грим покойницы… Сейчас придет художница, которая, видимо, всю ночь не спала, придумывая этот самый грим.

– Разговор ни о чем, – пожала плечами Земцова. – Просто тратим время. Леша, ты мне прямо скажи: ты можешь определить, эта девушка была убита ударом по голове или же она упала и разбилась о камни?

– Для этого необходимо сравнить образцы почвы и камней с обрыва и того места, где нашли труп… Кроме того, я отдал Норе одежду Газановой на экспертизу. Там есть такие повреждения на ткани, которые могли образоваться как в результате борьбы, так и в результате того, что девушку, возможно уже мертвую, волокли по земле… Однако что касается предполагаемой борьбы, то под ногтями Газановой я не обнаружил ни частиц человеческой кожи предполагаемого убийцы, ни ткани, ни волос, ни крови… Так что, может, она и не сопротивлялась, и никто ее не бил и не убивал, а она сама сорвалась с обрыва. Случай тяжелый, с моей точки зрения. Понимаете, вот если бы ее череп был разбит в определенной части виска, то можно было бы предположить преднамеренное убийство. Она бы даже вскрикнуть не успела, не говоря уже о том, чтобы сопротивляться, умерла бы на месте. Но тело летело почти с пятнадцатиметровой высоты, сначала ударилось о каменистый выступ и уже потом разбилось о землю. Трудно определить…

– Да все понятно, – вздохнул Крымов, – я просто уверен, что, если бы не ее тревожные звонки Хитову, никому бы и в голову не пришло, что это может быть убийство. Ее что-то беспокоило, это ясно. Хотя, может, это именно сейчас Хитов сгущает краски, потому что ее уже нет в живых, и он винит себя, что не приехал раньше. Возможно, девушка просто соскучилась, вот и названивала ему…

– Это Татьяна Орешина? Добрый день. Вас беспокоят из детективного агентства. Мы занимаемся расследованием причины смерти вашей знакомой Надежды Газановой…

– Не понимаю, почему сразу не взяли образцы почвы…

– Корнилов же сказал, что туда даже экспертов не отправляли – тело привезли в морг и все. Налицо был несчастный случай.

– Совсем работать не хотят, – возмутилась Земцова. – Ладно, сами соберем образцы почвы, осмотрим место, поищем возможные улики, а потом послушаем, что скажет нам Нора насчет одежды Газановой.

– Заметь, это я лично отправил ей одежду, – подал голос Чайкин. – Как чувствовал.

– Хорош врать! – вырвалось у Бескровной, которая усердно набирала номер двоюродного брата Орешиной, Михаила Обшицера. – Это же я тебе позвонила и сказала, что есть клиент, который заинтересовался смертью Газановой.

– Я думал, что ты сильно занята и не слышишь, – засмеялся Чайкин.