Услуги особого рода

– Должны поверить. Даже если вы убили этого человека, вам нечего бояться. Значит, он спровоцировал вас на это.

– Вы и сами не знаете, что говорите. Я никого не убивала.

– Вы нравитесь мне, Анна. Но я чувствую, что вас сейчас это интересует меньше всего. Вы запутались, у вас сложная ситуация, и я помогу вам из нее выбраться. Но с одним условием.

– С каким? – простонала она.

– Вы не должны доверяться больше никому.

– То есть…

– Кто еще знает, что с вами произошло?

– Гриша. Извините, Григорий Александрович, мой бывший муж.

– Я понимаю. Но больше – никому.

– Послушайте, Максим, вы разговариваете со мной так, словно действительно знаете, о чем идет речь. Но ведь вы ничего не знаете. Я же вам еще ничего не рассказала. Быть может, все не так страшно, как думает Гриша. Просто он перестраховщик и всегда таким был. Он считает, что каждый человек сам строит свою жизнь, судьбу и что мне совсем необязательно принимать участие в этой девушке… Больше я вам пока ничего не могу сказать.

– Хорошо. Тогда поступим следующим образом. Как только я узнаю что-нибудь о хозяине этой машины, я вам сразу же позвоню. Договорились? Но вы обещаете мне, что не станете обращаться больше ни к кому, даже по рекомендации вашего Винклера?

– Хорошо, обещаю, – кивнула она, хотя так и не поняла, зачем ему это нужно. И это холодное: «…вашего Винклера…» Что ему сделал Гриша?

– Я могу вас подвезти.

– Нет, спасибо. Я на метро. У меня еще кое-какие дела в городе. Спасибо, что пообещали помочь.

– Рано еще говорить спасибо. Знаете, Анна, у вас удивительные глаза. Вы – прекрасная женщина.

Она закрыла глаза и увидела под его рубашкой мощную, заросшую рыжеватыми волосами грудь, перекатывающиеся под тонкой, слегка загорелой кожей мышцы, и ей стало жарко. И стыдно. Быстро попрощавшись, она почти выбежала на свежий воздух и через несколько минут залетела в другое кафе, рядом с Концертным залом Чайковского. Там, за маленьким столиком в самом углу, она съела кусок яблочного пирога и выпила кофе с молоком. Затем позвонила домой. Маша довольно бодрым голосом сообщила Анне, что ей никто не звонил, что она полтора часа спала, а теперь ждет ее, чтобы они вместе поужинали. Анна сказала, что едет, и отключила телефон. А когда вышла из кафе, ей показалось, что в толпе сверкнула прядь платиновых волос и на вечернем, неожиданно выплывшем из-за туч солнце зажегся ярко-синий глаз…

Глава 6

Любовник номер три?

– Когда тебе будет получше, я повезу тебя на машине в район станции метро «Маяковская», – сказала Анна, заботливо укрывая сидящую на диване Машу шерстяной шалью и поправляя под ее спиной подушку. – Но не следует торопиться. Кроме того, согласись, что, пока мы не узнаем, не грозит ли тебе какая опасность, тебе надо бы воздержаться показываться на людях. Ведь эти клеенчатые бирки привязали к твоим рукам неспроста. Конечно, все это неприятно и наводит на самые разные мысли, но кто-то посчитал, что ты сильно обидела его. Оскорбила или унизила.

– Я понимаю, что ничего не бывает просто так. И мне становится страшно при мысли, что я была способна кого-то вот так сильно обидеть. Когда тебя не было, – Маша склонила и положила голову на колени Анны (обе женщины после ужина устроились рядышком на диване перед включенным телевизором), – я пыталась представить себе сначала женщину, привязывающую мне к рукам эти бирки. Но лицо вышло туманным. Я так и не поняла, кто это. Потом увидела мужчину, и сердце мое забилось быстрее. Я разволновалась. И решила, что это, наверное, был действительно мужчина. Но лица я тоже не разглядела. И в тетрадь я ничего больше не записала. Я даже могу объяснить почему. Тебе интересно?

– Конечно.

– Понимаешь, тетрадь пуста, вернее, почти пуста. И мне от этой пустоты становится не по себе. Словно и у меня в памяти вот столько же ничего не значащих строчек. Иногда, когда я засыпаю, перед моим мысленным взором проплывают целые вереницы лиц. Но все это выглядит туманным, смазанным… или напоминает испорченный негатив.

– Ты заметила, что довольно часто вспоминаешь что-то, связанное с фотографией?

– Да. Может, я была фотографом?

– Покажи мне свои руки.

Анна попросила ее об этом вполне осознанно. Почему это мне раньше никогда не приходила в голову мысль взглянуть на ее руки? Может, они испорчены землей, тяжким крестьянским трудом? Или, напротив, ухожены. Руки женщины могут сказать о многом.

– Вот. – Маша с готовностью выставила вперед руки, растопырила длинные красивые пальцы. Ногти немного заросли, но правильной формы, словно за ними регулярно ухаживали.

– Ты не помнишь, покрывала ли ты ногти лаком?

– Только красным. Ярким. В тон помады.

Анна встала, принесла из спальни пузырек с ярко-красным лаком, помаду и зеркальце.

– Попробуем?

– Но ведь я в ночной рубашке…

– А что бы ты хотела надеть?

– Что-нибудь удобное, из эластичной ткани.

Я ничего не понимаю. Ничего. Как это можно не помнить свою одежду? Своего любовника? Мужа? Свою беременность, наконец?! И что с ней будет, когда она узнает о том, что совсем недавно рожала? Она спросит у меня, где ее ребенок, и что я ей отвечу?

Между тем Маша, поудобнее устроившись возле лампы, принялась покрывать лаком ногти. В комнате запахло ацетоном. И в эту самую минуту, когда были готовы всего два ногтя, раздался звонок в дверь.

– Мне кажется, я знаю, кто это. – Маша нервно дернулась. – Мне надо уйти? Лечь в спальне? Это тот самый мужчина, при котором я уронила горшок. Так неудобно получилось.

– Я его отправлю обратно.

– Зачем? Не хочу причинять тебе неудобства. Сейчас я встану и переберусь в спальню. Мне будет еще хуже, если я буду знать, что мешаю тебе, что из-за меня у тебя ломается твоя личная жизнь.

– Это Миша, понимаешь? – сказала Анна таким тоном, словно Маша и впрямь могла что-нибудь знать о ее любовнике. – Любовник, понимаешь? Но он в тот день, когда я тебя встретила, объявил мне, что женится. На другой женщине. Поэтому-то я и помчалась куда глаза глядят. Мне было очень плохо. Очень плохо.

– Но ты любишь его?

– Нет. Не знаю. Я привыкла к нему.

– Он так настойчиво звонит. Ты не боишься, что он больше к тебе никогда не придет?

– И этого я тоже не знаю. Я, если честно, запуталась. Вчера… Господи, какой же он настойчивый… Я только хотела сказать, что вчера ко мне приходил мой бывший муж, Григорий. Вот и получается, что я веду себя не совсем нормально. Я должна выбрать одного мужчину, а по своей мягкости, не знаю, или глупости встречаюсь, выходит, с обоими. Это безнравственно.

– Тебе надо открыть ему и объясниться.

Анна встала, подошла к дверям, открыла одну и посмотрела в «глазок». Да, это был Миша. И в руках он держал букет роз.

– Привет. Ты так долго не открывала.

Он был одет во все новое, и его одежда источала запах какого-то тоже нового одеколона и коньяка. Приготовления к свадьбе идут полным ходом. Опробовали коньяк. Вкус невесты узнали гораздо раньше.

– Я прикорнула после ужина. Проходи.

Миша обнял ее и притянул к себе.

– Тебе грустно, что я женюсь? Признайся, грустно?

– Нет, Миша, я радуюсь. Мне хочется, чтобы ты был счастлив со своей новой женщиной.

– Да она совсем еще девчонка. Она ничего не понимает. Мне с ней трудно, она постоянно плачет. Я ничего не могу поделать, когда женщина плачет. Я теряюсь, и мне начинает казаться, что я самое настоящее чудовище.

– А разве нет?

– Ты так не думаешь, нет. – Он провел ладонью по ее губам, словно желая унизить ее этим довольно грубым прикосновением. – Ты хочешь меня?

– Миша… Я как раз собиралась сказать тебе…

Но он снова провел ладонью по ее губам и вдруг легонько ударил по ним.

– Не смей, не смей, слышишь? Ты не должна мне отказывать. Моя женитьба ровно ничего не значит для тебя. Да и для меня тоже. Просто мне нужны дети, семья. Но ты – это совсем другое дело. И я не хотел бы видеть тебя пошловатой домохозяйкой, стирающей мне рубашки. Ты превосходно готовишь, но я воспринимаю это скорее как искусство, нежели как способ насытиться. Я люблю тебя, и мне хочется, чтобы все оставалось по-прежнему. Я буду так же приходить к тебе, и ты будешь любить меня.

– Раньше ты не приходил ко мне пьяный.

– Я немного выпил, это верно. Но от тоски. Я не представляю себя женатым. Я не понимаю, как можно жить под одной крышей с женщиной. Это же настоящий ад! Повсюду я буду натыкаться на ее чулки, сорочки, бигуди… Это все пошло, пошло. Я буду видеть ее опухшее от сна лицо, буду видеть, как она расчесывается, и меня будет раздражать ее расческа с застрявшими в ней волосами… А все эти ваши женские штучки, какие-то коробочки, тампоны, это же форменная мерзость! А ведь она еще к тому же и забеременеет, ее станет беспрестанно тошнить, и что я тогда буду делать? Мыть после нее раковину или унитаз? Послушай, Аня, я не готов, не готов к семейной жизни. И меня уже ничто не радует. Вспомни, как нам было хорошо вдвоем. Ты живешь так, как тебе удобно, я – прихожу к тебе. Мы вместе, но мы свободны друг от друга…

Его голос был прерван Машей, которая крикнула из комнаты (Анна выслушивала этот циничный монолог Михаила в прихожей, прислонившись к стене), что ей звонят.

– Извини. – Она дотронулась до Миши рукой и зашла в комнату, даже не пригласив его последовать за ней. Она догадывалась, кто это мог быть, и не хотела, чтобы Миша услышал разговор.

Это был Матайтис. Анна с трубкой скрылась в спальне и плотно закрыла за собой дверь, не желая, чтобы даже Маша услышала, о чем они будут говорить.

– Записывайте… – сказал он, и она принялась лихорадочно искать на тумбочке карандаш, а вместо листка бумаги ей пришлось писать на титульном листе Библии.

– Слушаю.

– Интересующая вас машина принадлежала некоему Сергею Анатольевичу Персицу.

Максим по слогам продиктовал ей странную фамилию водителя.

– От слова «персик», только вместо «к» на конце «ц», «цапля».

– Я поняла. Кто он?

– Физик. Работал в одном из научно-исследовательских центров Москвы. Ему тридцать два года. Он погиб в автомобильной катастрофе три дня тому назад. Его тело из морга забрал брат, который приехал сюда в Москву из Ростова, чтобы похоронить Персица дома. Они родом из Ростова. Брат говорит, что Сергей уже много лет жил в Москве, купил себе квартиру в Строгино, но довольно часто приезжал в Ростов, гостил подолгу. Вот и на этот раз он тоже собрался и поехал к брату в Ростов, причем намерен был сообщить ему что-то очень важное.

– Вот как? И что же?

– Брат предполагает, что речь шла о женитьбе, потому что Сергей, предупреждая его о своем приезде, сказал ему по телефону такую фразу: «Теперь, старик, моя жизнь круто изменится. Только ты должен мне в этом помочь».

– А про женщину ничего брату не известно?

– Про какую женщину? Я не знаю. Насчет женщины разговора не было.

– Но как вам удалось все это узнать?

– Все просто. Я сам был в том морге, куда привезли тело Персица.

– Надеюсь, это не убийство? Несчастный случай?

– Нет, это не убийство. Он разбил голову о ветровое стекло. Банальнейшая авария. Анна, и все же… я хотел бы с вами встретиться.

– Вы не все можете сказать по телефону? – догадалась она.

– Да…

– Хорошо. Мы встретимся, но позже. Возможно, даже и сегодня… Но для этого мне нужно, чтобы вы выяснили еще кое-что.

– Слушаю.

– Запишите номер телефона.

– Я запомню.

И Анна тоже по памяти продиктовала ему номер телефона, написанного на листке, который она нашла в джинсах.

– Что я должен сделать с этим номером?

– Выяснить, кому он принадлежит, и адрес этого человека. Возможно, это и есть Персиц.

– Хорошо. Я перезвоню вам.

Она вернулась в прихожую сама не своя от смущения. Еще никогда она не заставляла Мишу столько ждать. Увидев ее, он схватил ее и с силой сжал ее плечи:

– Ты должна сейчас же, немедленно поехать со мной. Я не могу встречаться с тобой здесь, где ты уже не принадлежишь сама себе. Поедем в гостиницу и проведем там ночь. Если ты откажешь мне, ты больше никогда меня не увидишь…

Лицо Миши покраснело, и на его фоне белоснежный воротничок сорочки, сдавленный ярко-малиновым галстуком, казался фальшиво-торжественным, крайне неуместным в этой обстановке.

– Миша, я сейчас очень занята. Я не могу…

И он ушел, хлопнув дверью, да с такой силой, что с телефонной полочки упала и разбилась чашка.

Ну и пусть, пусть, пусть. Черт с ним…

Анна, дрожа и не находя себе места от волнения, вернулась к Маше на диван, села, укрылась шалью и уткнулась лицом в свои колени. Слез не было, желания говорить с Машей – тоже.

– Это я во всем виновата?

– Нет, Машенька, не ты. Давай лучше поговорим о тебе. Имя Сергей тебе ни о чем не говорит?

Маша пожала плечами и виновато взглянула Анне в глаза.

– А фамилия Персиц?

– Как-как? Персик?

Она не знает никакого Персица, иначе бы вздрогнула от одного звука этой фамилии. Кто же такой этот Персиц?