Моя Индия

Джим Корбетт

МОЯ ИНДИЯ

ВМЕСТО ЭПИГРАФА

«Эта плодородная земля давала небывалые урожаи сахарного тростника, пшеницы, ячменя, рапса и других культур, однако преступления по-прежнему совершались. Правительственный чиновник винил в этом девушек, которые, по его словам, выходили замуж только за успешно действовавших преступников. Мужчины племени специализировались на кражах и грабежах. Старики, жившие в поселении, за определенную долю награбленного обучали воровскому ремеслу молодежь».

Дж. Корбетт. «Моя Индия»

ПОСВЯЩЕНИЕ

На страницах этой книги вы не найдете истории Индии, рассказа об установлении и падении британского господства или описания причин, в силу которых полуконтинент Индии был разделен на две антагонистические части.[1] Не найдете вы и последствий влияния этого злополучного раздела на судьбы обоих государств и в конечном счете Азии. Всю свою жизнь я провел в Индии. Я находился в самой гуще событий и был тесно связан с людьми, принимавшими в них участие. Поэтому мне трудно дать объективную и беспристрастную оценку тому, что я видел.

В моей Индии, в Индии, которую я знаю, живет четыреста миллионов человек,[2] девяносто процентов из них — простые, честные, мужественные, преданные и трудолюбивые люди. Они ежедневно молят бога и просят правительство лишь о том, чтобы им дали возможность пользоваться плодами трудов своих. На страницах этой книги я расскажу об этих людях, часто называемых «голодающими индийцами», с которыми я провел большую часть жизни. Им, моим друзьям, беднякам Индии, которых я очень люблю, я и посвящаю эту книгу.

ВВЕДЕНИЕ

По всему миру принято называть индийцами людей, населяющих великий полуостров, протянувшийся с севера на юг на две тысячи миль и на столько же с востока на запад. В географическом отношении этот термин, возможно, оправдан, однако надо учитывать, что четыреста миллионов жителей Индии больше отличаются друг от друга по расовому, племенному и кастовому признакам, нежели народы, населяющие Европу. Кроме того, индийцев существенно разделяют религиозные воззрения. Именно религиозные, а не расовые различия привели к расколу Индийской империи на Индию и Пакистан.

«Моей Индией» я называю ту часть огромной страны, которую знаю с детства и где долгое время работал. Я попытался обрисовать жизнь и характеры простых людей, среди которых прожил большую часть моих семидесяти лет.

Взгляните на карту Индии. Найдите мыс Коморин — самую южную оконечность полуострова — и проведите от него линию прямо на север, туда, где Индо-Гангская низменность переходит в предгорье Гималаев. Здесь вы обнаружите Найни-Тал — городок в горах, летнюю резиденцию правительства Соединенных провинций. С апреля по ноябрь городок до отказа забит европейцами и состоятельными индийцами, спасающимися от жары на равнине. Зимой число обитателей значительно сокращается. Здесь я прожил почти всю свою жизнь.

Теперь оставим этот городок и последуем мысленным взором вниз по течению Ганга к морю мимо Аллахабада, Бенареса и Патны, вплоть до Мокамех-Гхата. Здесь я работал в течение двадцати одного года. События, описываемые в моих рассказах, происходили в районе Найни-Тала и Мокамех-Гхата.

В Найни-Тал можно попасть по многочисленным пешеходным тропинкам и по шоссе, которым мы вполне справедливо гордимся, ибо оно считается лучшей горной дорогой Индии, так как прекрасно спланировано и содержится в идеальном порядке. От конечного пункта железной дороги в Катгодаме на протяжении двадцати двух миль шоссе проходит через леса, где можно встретить тигра и страшную гамадриаду.[3] Дорога постепенно поднимается вверх на высоту четырех с половиной тысяч футов и доходит до Найни-Тала. Район Найни-Тала представляет собой открытую долину, протянувшуюся с востока на запад и окруженную с трех сторон горами, причем высочайшая из них — Чина — достигает 8569 футов.

В долине расположено озеро немногим более двух миль в окружности, которое питает не пересыхающий летом источник. В лесах построены жилые дома, храмы, школы, клубы и отели. В окрестностях есть два рынка. На берегу озера находятся живописный индуистский храм и высеченная в скале священная гробница. Жрец храма — старый брамин — мой давнишний друг.

Геологи расходятся в мнениях относительно происхождения озера. Некоторые считают, что оно возникло в результате деятельности ледников, другие полагают, что оно вулканического происхождения.

Индусская легенда, однако, связывает возникновение озера с именами трех древних мудрецов — Арти, Пуластья и Пулаха.[4] В священной книге Сканда-Пуране[5] рассказывается, что, совершая паломничество с целью искупления грехов, они пришли на гребень горы Чина. Их мучила жажда. Не найдя воды, они выкопали яму и напустили в нее воду из священного озера Мжасаровар, расположенного в Тибете. После ухода мудрецов в водах озера поселилась богиня Найни. Со временем вокруг озера выросли леса. Множество птиц и животных, привлеченных водой и растительностью, поселилось в долине. В окрестностях храма богини я встречал тигра, леопарда, медведя и других животных. Здесь же, по моим наблюдениям, водятся птицы 128 видов.

Слухи о существовании озера достигли первых английских администраторов этого района. Поскольку жители гор не хотели говорить, где расположено священное озеро, один из администраторов прибегнул к хитроумному плану. Он велел положить на голову горца большой камень и сказал, что тот будет носить его до тех пор, пока не приведет к озеру, где живет богиня Найни. Проблуждав много дней по горам, человек в конце концов устал и привел следовавший за ним отряд к озеру. Когда я был маленьким мальчиком, мне показали камень, который горец якобы носил на голове. Я заметил, что камень слишком велик, чтобы его мог поднять человек: он весил около шестисот фунтов. В ответ на это местный житель сказал: «Да, это большой камень, но ты должен помнить, что в те дни наши люди были очень сильными».

А теперь запаситесь хорошим полевым биноклем и последуйте за мной на вершину горы Чина, откуда вам откроется вид на местность, окружающую Найни-Тал. Дорога очень крутая, но если вас интересуют птицы, деревья и цветы, вы не пожалеете о том, что карабкались вверх три мили. Если, оказавшись на вершине горы, вы, подобно легендарным мудрецам, почувствуете жажду, я покажу вам кристально чистый холодный родник. Здесь вы отдохнете и съедите свой завтрак.

Обратим взор на север. Непосредственно под вами расположена лесистая долина, простирающаяся до реки Коси, за которой протянулось несколько параллельных хребтов. То тут, то там виднеются деревни. На одном из хребтов расположен город Алмора,[6] а на другом — военный лагерь Раникхет. Дальше опять тянутся хребты, самый высокий из них, Дунгар-Букал, достигает 14.200 футов, однако он выглядит ничтожным перед колоссальным массивом увенчанных снеговыми шапками Гималаев. К северу от вас на расстоянии шестидесяти миль по прямой находится гора Трисул. К востоку и западу от этой величественной вершины высотой в 23.406 футов на протяжении многих сотен миль непрерывной цепью тянутся покрытые снегом горы. На запад от Трисула, там, где снега теряются вдали, виднеются горный массив Ганготри, ледники и вершины, возвышающиеся над святилищами Кедарнатха и Бадринатха. К востоку от Трисула, несколько дальше в глубь страны, вы обнаружите высочайшую вершину Индии Нанда-Деви (25.689 футов). Направо расположена Нанда-Кот — белоснежная подушка богини Парвати.[7] Еще дальше к востоку находятся живописные вершины Панч-Чули — «пять очагов для приготовления пищи». По преданию, ими пользовались Пандавы[8] на пути в Кайлас[9] в Тибете.

Перед восходом солнца, когда Чина и близлежащие горы еще окутаны покровами ночи, снежные вершины изменяют окраску, превращаясь из темно-синих в ярко-розовые. Когда солнечные лучи коснутся уходящих в небо вершин, ярко-розовый цвет перейдет в ослепительно белый. Днем горы выглядят холодными и бесцветными, их вершины как бы припудрены снегом. В лучах заходящего солнца они становятся то ярко-розовыми, то золотыми, то красными — в зависимости от фантазии небесного художника.

Теперь повернитесь спиной к снежным вершинам и обратите свой взор на юг. На самом горизонте вы увидите три города — Барейли, Кашипур и Морадабад. Ближайший из них — Кашипур — находится в пятидесяти милях от вас и так же, как два других города, расположен на основной железнодорожной магистрали, связывающей Калькутту с Пенджабом. Местность между железной дорогой и предгорьями разделяется на три пояса: сначала идет полоса возделанных земель шириной около двадцати миль; далее следует травяной пояс шириной в десять миль — это Тераи; третий лесной пояс шириной в десять миль называют Бхабар. В Бхабаре у подножия гор были расчищены участки леса, и на богатых плодородных землях, питаемых водами многочисленных источников, появились деревни.

Ближайшая группа деревень в районе Каладхунги расположена по дороге в пятнадцати милях от Найни-Тала. Дальше всех находится наша деревня Чхоти-Халдвани. Она окружена каменной стеной, протянувшейся на три мили. Среди больших деревьев можно разглядеть только крышу нашего коттеджа, расположенного на стыке двух дорог: одна идет из Найни-Тала, а другая огибает предгорья. Горы в этом районе почти целиком состоят из железной руды. Впервые в Индии железо было выплавлено на севере страны, и именно здесь, в Каладхунги. Топливом служили дрова. Опасаясь, что в топках будут сожжены все леса Бхабара, некоронованный король Кумаона[10] — генерал сэр Генри Рамзей закрыл плавильни.

Расположенные между Каладхунги и Чиной более низкие горы густо поросли деревом сал,[11] из которого изготовляются шпалы для наших железных дорог. В ближайшей впадине между хребтами лежит маленькое озеро Кхурпа-Тал, окруженное полями, где выращивается самый лучший в Индии картофель. Вдалеке справа видны отблески лучей солнца в водах Ганга, а слева переливаются воды реки Сарда. В районе предгорий эти реки отстоят друг от друга на двести миль.

А теперь повернитесь к востоку. На небольшом расстоянии от вас простирается местность, которую в старых справочниках называли «районом шестидесяти озер». Многие озера впоследствии заросли илом, причем некоторые из них даже на моей памяти. Сейчас остались только Найни-Тал, Сэт-Тал, Бхим-Тал и Накучия-Тал.

За озером Накучия-Тал находится конусообразная гора Чхоти-Кайлас. Говорят, что боги гневаются, когда на этой священной горе убивают птиц или животных. Последний, кто нарушил волю богов, солдат, приехавший в отпуск во время войны, непонятным образом оступился после того, как убил горную козу. На глазах у своих товарищей он свалился в пропасть глубиной в тысячу футов.

За Чхоти-Кайласом находится хребет Кала-Агар, где в течение двух лет я охотился на тигра-людоеда из Чоугара. За этим хребтом, насколько хватает глаз, простираются горы Непала.

Сейчас обратите свой взор на запад. Однако сначала вам придется спуститься на несколько сотен футов, где находится горная вершина Деопатта высотой в 7991 фут. Прямо под вами раскинулась глубокая, широкая и густо поросшая лесом долина, начинающаяся у седловины между Чиной и Деопаттой и проходящая через Дачаури к Каладхунги. Флора и фауна этого района богаче, чем где-либо в другом месте Гималаев. Окружающие долину горы тянутся неразрывной цепью до Ганга. Его воды, искрящиеся под лучами солнца, вы можете увидеть на расстоянии ста миль. За Гангом протянулась цепь холмов Сивалик, которые были старыми еще до того, как появились мощные Гималаи.

КОРОЛЕВА ДЕРЕВНИ

Теперь я приглашаю читателя последовать за мной в одну из деревень, которую он видел, обозревая местность с вершины горы Чина. Параллельные линии, пересекающие гору, — террасированные поля. Ширина некоторых из них не превышает десяти футов, а высота каменных стен, поддерживающих их, достигает местами тридцати футов. Возделывание этих узких полей, когда по одну сторону у вас отвесная скала, а по другую — глубокая пропасть, — работа трудная и опасная. Вспашку производят плугом с короткой рукояткой, в который впрягают низкорослый, выносливый скот, выросший в горах и привыкший к местным условиям. Мужественные люди, создавшие эти поля ценой бесконечных усилий, живут в каменных домах с шиферными крышами, вытянувшихся вдоль неровной и узкой дороги, проходящей по равнинам Бхабара во внутренние районы Гималаев. Жители этой деревни знают меня, так как однажды, получив от них срочную телеграмму, я поспешно прибыл из Мокамех-Гхата, чтобы избавить их от тигра-людоеда.

Телеграмма была послана на средства, собранные всей деревней, и доставлена в Найни-Тал специальным гонцом. Событие, послужившее поводом для ее отправки, произошло в полдень в поле за деревней. Одна женщина со своей двенадцатилетней дочерью жала пшеницу, как вдруг появился тигр. Девочка побежала к матери, но тигр набросился на нее, оторвал голову и, схватив тело, скрылся прыжками в прилегающих к полю джунглях, оставив голову девочки у ног матери.

Телеграммы, даже срочные, идут долго, и, поскольку мне пришлось совершить путешествие в тысячу миль по железной дороге и шоссе, а последние двадцать миль идти пешком, я прибыл в деревню через неделю после того, как была отправлена телеграмма. За это время тигр убил еще одного человека. Жертвой оказалась женщина, которая прежде жила со своим мужем и детьми по соседству со мной в Найни-Тале. Эта женщина вместе с другими косила траву на горе за деревней. Тогда-то тигр напал на нее, убил и утащил тело на глазах у всех присутствовавших. Крики перепуганных женщин были слышны в деревне. Пока они бежали в Найни-Тал сообщить о трагическом случае, мужчины собрались и отогнали тигра. Они с присущей индийцам убежденностью верили, что я откликнусь на телеграмму, и, желая сохранить труп до моего приезда, завернули его в одеяло и привязали на верхушке рододендрона высотой в тридцать футов. Судя по последующим действиям тигра, ясно, что он лежал где-то поблизости и наблюдал за всем происходившим. Если бы он не видел, как тело поместили на дереве, он никогда бы его не обнаружил, поскольку у тигров совершенно отсутствует обоняние.

Когда женщины сообщили в Найни-Тал о случившемся, муж погибшей пришел к моей сестре Мэгги и сказал, что тигр убил его жену. На рассвете следующего дня Мэгги направила нескольких наших людей в деревню соорудить махан[12] над умершей и караулить там до моего прибытия, которое ожидалось в этот же день. Получив в деревне все необходимое для махана, мои люди в сопровождении местных жителей направились к рододендрону. Но там они обнаружили, что тигр, забравшись на дерево, разорвал одеяло и утащил труп. И опять безоружные, но исполненные мужества жители деревни вместе с моими людьми пошли по следу тигра. Пройдя полмили, они нашли частично съеденный труп и начали сооружать на дубе махан. Когда работа была закончена, случайно к месту происшествия подошел охотник из Найни-Тала, целый день охотившийся в этом районе. Сказав, что он мой друг, этот человек отпустил моих людей домой, а сам остался караулить тигра.

Мои люди вернулись в Найни-Тал, куда я уже прибыл к тому времени, и рассказали мне о случившемся. Охотник же, его слуга и носильщик с продовольственной корзинкой и фонарем заняли позицию на махане. Ночь была безлунная. Охотнику не верилось, что тигр находится где-то поблизости, и он зажег фонарь, чтобы осветить пространство под деревом. Когда он опускал фонарь на веревке, она выскользнула у него из рук, фонарь разбился и начался пожар. Дело происходило в мае, и в наших лесах все высохло. Не прошло и минуты, как сухая трава и валежник у подножия дерева заполыхали. Проявив большое мужество, охотник спустился с дерева и попытался сбить пламя своей твидовой курткой. Но тут он вспомнил о тигре-людоеде и быстро вскарабкался назад на махан. Горящая куртка осталась внизу.

При свете пожара стало ясно, что труп исчез. Однако к этому времени охотник утратил всякий интерес к трупу; его больше волновали собственная безопасность и тот ущерб, который пожар причинит государственным лесам. Сильный ветер перенес огонь в другое место, но через восемь часов ливень и град погасили его. Тем не менее несколько квадратных миль леса оказались выжженными. Это была первая и последняя попытка встретиться с тигром-людоедом, предпринятая охотником, который вначале чуть не сгорел, а потом едва не замерз. На следующее утро, когда усталый охотник возвращался в Найни-Тал, я направлялся в деревню другой дорогой, не подозревая о том, что произошло ночью.

По моей просьбе жители деревни привели меня к рододендрону, и я был поражен тем упорством, с которым тигр стремился вновь завладеть трупом. Разорванное одеяло находилось на высоте двадцати пяти футов над землей. Следы когтей на коре и на мягкой почве под деревом, а также поломанный кустарник — все это говорило о том, что тигр карабкался на дерево и падал по крайней мере раз двадцать, прежде чем ему удалось разорвать одеяло и унести тело. От этого места тигр тащил труп полмили до дерева, на котором потом был устроен махан. Далее огонь уничтожил все следы тигра и его ноши. Однако, пройдя милю в направлении, которое, по моему мнению, должен был избрать тигр, я наткнулся на обгорелую голову женщины. Примерно в ста метрах начинались густые заросли, не тронутые огнем. В течение многих часов я внимательно осматривал эти заросли на протяжении пяти миль вплоть до того места, где начинается долина. Но никаких следов тигра обнаружить не удалось. (Потом я узнал, что с того момента, когда охотник случайно набрел на махан, и до того, когда тигра застрелили, зверь убил еще пять человек.)

После бесплодных поисков в зарослях я возвратился в деревню, где жена старосты приготовила для меня пищу, которую ее дочери подали на медных тарелках. Хорошенько поев (что оказалось весьма кстати, поскольку у меня ничего не было во рту целый день), я собрал тарелки, намереваясь помыть их в протекавшем поблизости ручье. Увидев это, три девушки подбежали ко мне и забрали тарелки. Смеясь, они сказали, что обычаи их касты — они принадлежали к касте браминов — не будут нарушены, если они помоют посуду, из которой ел белый садху.[13]

Теперь деревенского старосты уже нет в живых, а его дочери вышли замуж и покинули деревню. Но жива его жена, и вы, читатель, сопровождающий меня в деревню после осмотра местности с вершины горы Чина, должны быть готовы выпить чай, приготовленный на жирном свежем молоке с пальмовым сахаром.

Мы спускаемся по крутому склону горы, у которого расположена деревня. Нас заметили, расстелили на земле небольшой изношенный ковер и поставили два плетеных кресла, покрытых шкурами горала. Рядом с креслами стоит, приветствуя нас, жена деревенского старосты. Здесь нет обычая парды,[14] и она не смутится, если вы пристально взглянете на нее. А на нее стоит посмотреть: правда, ее некогда иссиня-черные волосы поседели, а цветущие щеки увяли и стали желтовато-белыми, но они по-прежнему гладкие, без единой складки или морщинки. Ее предками были сто поколений браминов, и в жилах ее течет такая же чистая кровь, как кровь основателя рода. Все люди гордятся чистотой своего происхождения, но нигде не относятся к этому с таким уважением, как в Индии. В деревне, которой правит эта милая старая женщина, живут люди, принадлежащие к разным кастам, но ее право на власть не вызывает ни у кого сомнений, и ее слово является законом. И не потому, что за ней стоят сильные слуги (у нее их нет), а потому, что она принадлежит к касте браминов, являющихся солью индийской земли.[15]

Высокие цены, установившиеся за последние годы на сельскохозяйственные продукты, принесли деревне процветание, как его понимают в Индии, и наша хозяйка в полной мере получила свою долю благ. Нитка дутых золотых шариков, составлявшая часть ее приданого, все так же украшает ее шею, но массивный золотой обруч заменил прежнее тонкое серебряное ожерелье, спрятанное ныне в фамильном банке — ямке в земле под очагом. В давно минувшие дни в ушах у нее не было украшений, а теперь через верхнюю половину уха продето несколько тонких золотых колец. В носу у нее золотое кольцо диаметром в пять дюймов, вес которого частично облегчается тонкой золотой цепочкой, закинутой за правое ухо. Она одевается, как и все женщины высших каст, живущие в горах. Ее одежда состоит из шали, плотно обтягивающего корсажа из теплой материи и широкой ситцевой юбки. Ходит она босиком, поскольку даже в наше просвещенное время жители гор считают, что ношение башмаков свидетельствует о недостаточной чистоте происхождения.[16]

Старая женщина удалилась во внутренние комнаты, чтобы приготовить чай. Пока она занимается этим приятным делом, вы можете обратить внимание на лавочку купца-бании,[17] расположенную на другой стороне узкой дороги. Бания тоже мой старый друг. Поприветствовав нас и одарив пачкой сигарет, он снова уселся, скрестив ноги, на деревянном помосте, где разложены товары. Жители деревни или путешественники могут найти здесь самые необходимые товары: атта (пшеница грубого помола, которая служит основным продуктом питания жителей гор), рис, дал,[18] топленое масло. В лавке имеются лежалые сладости, купленные за бесценок на рынке в Найни-Тале, горный картофель, который подошел бы даже для королевского стола, огромные редьки, настолько горькие, что слезы выступают у тех, кто только смотрит, как их едят, а также сигареты, спички и керосин. Рядом с помостом на расстоянии вытянутой руки находится железная кастрюля, в которой целый день кипятится молоко.

После того как бания занял свое место на помосте, собираются немногочисленные покупатели. Первым пришел маленький мальчик с младшей сестренкой. Гордый обладатель пайсы[19] хочет истратить ее на покупку сладостей. Взяв монетку из грязной ручонки мальчика, бания бросает ее в открытую коробку. Затем, согнав с подноса ос и мух, он выбирает квадратик из сахара и творога, ломает его пополам и кладет по кусочку в протянутые ручки детей. Следом приходит женщина, принадлежащая к низшей касте. На одну анна она покупает атта. Две пайсы тратятся на приобретение дала самого грубого из трех сортов, выставленных на прилавке. На оставшиеся две пайсы женщина покупает немного соли и одну из горьких редек. Потом, сказав с уважением «салам» бании, ибо он человек, достойный уважения, она спешит домой приготовить обед для семьи.

В то время как женщина занималась покупками, громкие свистки и крики мужчин возвестили о приближении каравана мулов. Они нагружены полотном, изготовленным на ручных станках в Морадабаде для продажи на рынках во внутренних горных районах. Взмокшие мулы проделали тяжелый подъем по неровной дороге из предгорий. Пока они отдыхают, четверо мужчин, сопровождающих караван, усаживаются на сооруженную банией для своих покупателей скамейку, чтобы выкурить сигарету и выпить стакан молока. Молоко — самый крепкий напиток, который когда-либо продавался в этой лавочке, так же как и в сотнях других придорожных лавочек в горах. Дело в том, что, за исключением тех немногих, которые вошли в соприкосновение с так называемой цивилизацией, наши горцы не пьют. Женщины же моей Индии совершенно не пьют вина.

Газета никогда не попадала в эту деревню, и все новости о внешнем мире жители узнают во время своих поездок в Найни-Тал или от путников, среди которых наиболее осведомленными являются бродячие торговцы. Направляясь в горы, они приносят новости из отдаленных равнин Индии, а возвращаясь назад через месяц или позже, рассказывают о том, что узнали в торговых центрах, где они продают свои товары.

Старая женщина уже приготовила для нас чай. Будьте осторожны с металлическим стаканчиком, наполненным до краев, поскольку вы можете легко обжечь руки. К этому времени в центре внимания присутствующих оказались уже не бродячие торговцы, а мы, и нравится вам или нет сладкая горячая жидкость, но нужно выпить ее всю, до капли, ибо на нас обращены взоры жителей деревни, гостями которых мы являемся. Оставив хоть несколько капель в кружке, вы тем самым покажете, что напиток недостаточно хорош. Некоторые пытались предлагать деньги за гостеприимство, которым они пользовались, но мы не совершим подобной ошибки. Эти простые гостеприимные люди очень горды. Предложив милой старой женщине плату за чашку чая, мы оскорбим ее точно так же, как оскорбили бы банию, предложив деньги за пачку сигарет.

Покидая место, где я провел лучшую часть жизни, одну из многих деревень, разбросанных на огромном пространстве, осмотренном вами в полевой бинокль с вершины горы Чина, вы можете быть уверены, что оказанное вам гостеприимство и приглашение вновь посетить деревню являются подлинным выражением чувства привязанности и доброй воли, которые испытывает народ моей Индии ко всем, кто его знает и понимает.

КУНВАР СИНГХ

Кунвар Сингх принадлежал к касте такуров[20] и был старостой деревни Чандни-Чок. Был он хорошим или плохим старостой, я не знаю.

Мне же он был дорог потому, что являлся самым лучшим и удачливым браконьером в Каладхунги, а также преданным поклонником моего старшего брата Тома, героя моего детства.

Кунвар Сингх знал много историй о Томе, так как неоднократно сопровождал его в охотничьих экспедициях. Рассказ, который мне нравится больше других и интерес к которому у меня никогда не ослабевает, повествует о состязании в стрельбе, состоявшемся как-то между братом Томом и человеком по имени Эллис. За год до этого Том опередил Эллиса на стрелковых соревнованиях на одно очко и завоевал золотую медаль лучшего стрелка Индии.

Однажды Том и Эллис, не зная того, охотились в одном и том же районе джунглей около Гаруппу. Рано утром, когда туман начал подниматься над верхушками деревьев, они встретились на подходе к возвышенности, расположенной над широким ущельем, где в этот утренний час всегда можно обнаружить оленей и кабанов. Тома сопровождал Кунвар Сингх, а с Эллисом был охотник из Найни-Тала по имени Будху, которого Кунвар Сингх презирал как человека, принадлежащего к низшей касте и ничего не знавшего о джунглях. После обмена обычными приветствиями Эллис сказал, что, хотя Том и опередил его на одно жалкое очко на соревнованиях стрелков, он докажет ему, что является лучшим стрелком. Для решения спора он предложил, чтобы каждый сделал по два выстрела. Бросили жребий, и Эллис должен был стрелять первым. После этого оба стали осторожно приближаться к низине. Эллис был вооружен ружьем системы «мартини-генри» 450-го калибра, из которого он стрелял на соревнованиях, а у Тома была скорострельная двустволка системы «вестли-ричардс» 400-го калибра, которой он с полным основанием гордился, поскольку в то время в Индии было еще мало ружей этого образца.

Возможно, ветер дул в неблагоприятном направлении или охотники приближались неосторожно. Так или иначе, когда соперники достигли вершины возвышенности, внизу не было видно никаких животных. По краю низины проходила полоса сухой травы, а за ней простирался участок с выжженной травой. Здесь пробивались ростки новой зелени, а по утрам и вечерам можно было встретить диких животных. Кунвар Сингх считал, что некоторые животные, возможно, прячутся в сухой траве и вместе с Будху поджег ее.

Когда трава разгорелась, дронго, сизоворонки и скворцы стали слетаться отовсюду, чтобы поживиться кузнечиками, тучами спасавшимися от огня. Вдруг в дальнем конце заросшей травой полосы началось какое-то движение. Затем оттуда выскочили два больших кабана и стремглав бросились через выжженное пространство, чтобы найти убежище в джунглях, начинавшихся примерно в трехстах метрах. Действуя весьма осмотрительно, Эллис, весивший более девяноста килограммов, опустился на колени, поднял ружье и выстрелил в кабана, бежавшего вторым. Пуля подняла пыль между задними ногами животного. Опустив ружье, Эллис перевел прицел на двести метров, выбросил стреляную гильзу и заложил новый патрон. Вторая пуля подняла облако пыли перед кабаном, бежавшим первым.

Второй выстрел заставил кабанов отклониться вправо. Теперь они бежали со все увеличивающейся скоростью, боком к стрелявшим. Наступила очередь Тома; он должен был торопиться, поскольку кабаны быстро приближались к джунглям и уходили из пределов досягаемости. Стоя, Том поднял ружье, грянуло два выстрела, и оба кабана с простреленными головами опрокинулись навзничь, подобно кроликам. Эту историю Кунвар Сингх неизменно заканчивал следующим образом: «Затем я повернулся к Будху, этому городскому жителю с намазанными маслом волосами, отец которого принадлежал к низшей касте, и сказал: „Ты видел это, ты, который хвастал, что твой господин научит моего стрелять? Если бы мой господин захотел унизить вас обоих, он не стал бы стрелять два раза, а убил бы обоих кабанов одной пулей“». Каким образом можно было совершить подобный подвиг, Кунвар Сингх никогда не говорил мне, а я не спрашивал, ибо верил в своего героя до такой степени, что ни на минуту не сомневался в его способности застрелить двух кабанов одной пулей, пожелай он этого.

Кунвар Сингх первым пришел ко мне в тот незабываемый день, когда мне впервые подарили ружье. Он появился рано, и когда я с величайшей гордостью показал ему старую шомпольную двустволку, он сделал вид, что не заметил зияющую трещину в правом стволе и витки медной проволоки, скреплявшие приклад со стволами. Обсуждались лишь положительные качества левого ствола, которые явно преувеличивались. Он говорил о его длине, толщине стенок и о том, что ствол прослужит еще много лет. Затем, отложив ружье в сторону, Кунвар Сингх повернулся ко мне и сказал, проливая бальзам на сердце восьмилетнего мальчика и доставляя ему удовольствие вдвойне гордиться своим приобретением: «Теперь ты больше не мальчик, а мужчина. С этим прекрасным ружьем ты можешь не опасаясь отправиться в любое место наших джунглей при условии, если научишься залезать на деревья. Я расскажу тебе историю о том, как важно для нас, мужчин, охотящихся в джунглях, уметь это делать.

Однажды в апреле прошлого года Хар Сингх и я отправились на охоту. Все было бы хорошо, если бы лиса не перебежала нам дорогу, когда мы выходили из деревни. Хар Сингх, как ты знаешь, плохой охотник и мало что знает об обитателях джунглей. Когда, заметив лису, я предложил вернуться домой, он посмеялся надо мной и сказал, что только дети верят, будто лиса приносит несчастье. И мы продолжали свой путь.

Мы отправились в дорогу, когда звезды начали бледнеть. Около Гаруппу я выстрелил в олененка и непонятным образом промахнулся. Потом Хар Сингх прострелил крыло павлина, но, хотя мы изо всех сил гонялись за ним, он спрятался в высокой траве и мы не нашли его. Мы исходили джунгли вдоль и поперек, но больше не встретили ни одного зверя и к вечеру двинулись в обратный путь.

Поскольку мы сделали два выстрела, то опасались, что объездчики будут искать нас, и поэтому избегали дороги и шли по песчаному руслу высохшей реки, пересекая густые заросли боярышника и бамбука. Так мы шли, разговаривая о своих неудачах, как вдруг нам навстречу вышла тигрица, остановилась и стала смотреть на нас. В течение минуты, показавшейся нам вечностью, тигрица разглядывала нас, а затем повернулась и ушла.

Выждав некоторое время, мы пошли дальше, но тигрица снова вышла на нашу дорогу. На этот раз она не только смотрела на нас, но стала рычать и подергивать хвостом. Мы опять замерли, и немного погодя тигрица успокоилась и ушла. Вскоре из густого кустарника с криками поднялась стайка лесных птиц, по-видимому потревоженная тигрицей. Одна из них опустилась на дерево халду прямо перед нами. Когда птица села на ветку у нас на виду, Хар Сингх сказал, что подстрелит ее, чтобы не возвращаться домой с пустыми руками. Он добавил, что выстрел напугает тигрицу и заставит ее уйти. Прежде чем я смог что-нибудь сделать, он выстрелил.

В следующее мгновение раздался ужасный рев, и тигрица, ломая кусты, направилась к нам. В этом месте, на краю высохшего русла реки, росло несколько деревьев руни. Я бросился к одному из них, а Хар Сингх к другому. Тигрица была ближе к моему дереву, но я успел вскарабкаться очень высоко и был вне досягаемости. Хар Сингх в детстве не научился лазать по деревьям. Когда тигрица, оставив меня, приблизилась к нему, он все еще стоял на земле, пытаясь ухватиться за ветки дерева. Тигрица не укусила и не растерзала Хар Сингха. Встав на задние лапы, она обхватила дерево, прижав к нему Хар Сингха, и затем начала отрывать когтями большие куски коры и древесины с обратной стороны дерева. Все это время Хар Сингх пронзительно кричал, а тигрица рычала. Я захватил с собой на дерево ружье и теперь, упираясь босыми ногами, взвел курок и выстрелил в воздух. Услышав выстрел на таком близком расстоянии, тигрица удалилась большими прыжками, а Хар Сингх свалился на землю у подножия дерева.

Через некоторое время я тихонько спустился на землю и подошел к Хар Сингху. Я обнаружил, что когти тигрицы вонзились ему в живот, разорвали его от пупка почти до позвоночника и все внутренности вывалились наружу. Я оказался в затруднительном положении. Уйти и оставить Хар Сингха я не мог и, не имея опыта в подобных делах, не знал, как поступить лучше — попробовать засунуть внутренности назад в живот или отрезать их. Я тихо поговорил об этом с Хар Сингхом, опасаясь, что тигрица услышит, вернется и убьет нас. Хар Сингх считал, что нужно вложить внутренности в живот. Итак, пока он лежал на спине, я засунул их назад вместе с прилипшими сухими листьями, травой и кусочками дерева. Затем я крепко-накрепко обвязал его своим пагри,[21] чтобы внутренности опять не вывалились, и мы отправились в семимильный путь к своей деревне. Я шел впереди, неся два ружья, а Хар Сингх сзади.

Нам пришлось идти медленно, поскольку Хар Сингх должен был удерживать пагри на месте. Наступила ночь, и Хар Сингх сказал, что лучше отправиться не в деревню, а в больницу в Каладхунги. Я спрятал ружья, и мы прошли еще три мили. Когда мы пришли, больница была закрыта, однако бабу-доктор, который живет рядом, еще не ложился спать. Узнав о случившемся, он послал меня за торговцем табаком Аладиа, который к тому же был почтмейстером в Каладхунги, за что ежемесячно получал от правительства пять рупий. Тем временем доктор зажег фонарь и повел Хар Сингха в барак, где помещалась больница. Когда я вернулся с Аладиа, доктор уложил Хар Сингха на кровать. Аладиа держал фонарь, я соединял края раны, а доктор сшивал их. После этого доктор, очень добрый молодой человек, отказался взять предложенные мною две рупии и дал Хар Сингху выпить хорошее лекарство, чтобы он забыл о боли в животе. Затем мы отправились домой, где нашли наших женщин в слезах: они думали, что нас убили разбойники или растерзали дикие звери. Таким образом, ты видишь, господин, насколько важно людям, охотящимся в джунглях, уметь лазать по деревьям. Если бы кто-нибудь в детстве научил этому Хар Сингха, он не причинил бы нам столько беспокойства».[22]

Я многое узнал от Кунвар Сингха в течение первых лет охоты с моим старым ружьем. Я, например, научился составлять в уме карту местности. Иногда мы охотились вместе, но чаще я охотился один, поскольку Кунвар Сингх боялся разбойников и порой по неделям не выходил из своей деревни. Джунгли простирались на много сотен квадратных миль, и через них проходила только одна дорога. Много раз, возвращаясь с охоты, когда мне удавалось подстрелить читала, замбара или большого кабана, я заходил в деревню, где жил Кунвар Сингх, расположенную на три мили ближе к лесу, чем мой дом, чтобы попросить его принести добычу. Он всегда находил ее, в каких бы диких зарослях леса, кустарника или травы я ни прятал от хищников подстреленное животное. У нас было свое название для каждого приметного дерева, для каждой лужи, звериной тропки или высохшего русла реки. Все расстояния мы измеряли дальностью воображаемого полета пули, выпущенной из моего ветхого ружья, а направление определяли по компасу. Когда я прятал подстреленное животное или Кунвар Сингх замечал хищных птиц, собравшихся на дереве, и подозревал, что леопард или тигр убил кого-то, один из нас отправлялся в лес, абсолютно не сомневаясь, что нужное место будет найдено в любое время дня и ночи.

После того как я окончил школу и начал работать в Бенгалии, я мог приезжать в Каладхунги лишь раз в году примерно на три недели. Во время одного из таких приездов я страшно расстроился, узнав, что мой старый друг Кунвар Сингх стал жертвой беды, обрушившейся на наши горы, — опиума. Пагубная привычка овладевала его организмом, ослабленным малярией, и, хотя он неоднократно давал мне обещания отказаться от нее, у него уже не было сил сдержать свое слово. Поэтому я не удивился, когда, приехав однажды в феврале в Каладхунги, услышал от жителей нашей деревни, что Кунвар Сингх серьезно болен. Весть о моем прибытии распространилась за ночь по Каладхунги, и на следующее утро восемнадцатилетний парень, младший сын Кунвар Сингха, прибежал ко мне, чтобы сообщить о том, что отец при смерти и хочет повидаться со мной.

Староста деревни Чандни-Чок, выплачивавший правительству четыре тысячи рупий земельного налога, Кунвар Сингх был важной персоной и жил в большом каменном доме под шиферной крышей, где мне часто оказывалось гостеприимство. Однако, приблизившись к деревне вместе с сыном Кунвар Сингха, я услышал, что причитания женщин доносятся не из его дома, а из однокомнатной хижины, выстроенной Кунвар Сингхом для одного из слуг. Подводя меня к хибарке, сын Кунвар Сингха сказал, что отца переместили туда потому, что в доме ему мешали спать внуки. Увидев нас, старший сын Кунвар Сингха вышел из хижины и сообщил, что отец находится в бессознательном состоянии и жить ему осталось лишь несколько минут. Я остановился в дверях, и, когда мои глаза привыкли к полумраку, сквозь клубы дыма, заполнявшего комнату, увидел Кунвар Сингха, лежавшего на земляном полу, голого и лишь слегка прикрытого простыней. Его безжизненную правую руку поддерживал старик, сидевший рядом на земле. Пальцы Кунвар Сингха были сложены на хвосте коровы. Согласно верованиям индусов, душе умершего предстоит переправиться через реку крови. На противоположном берегу ее находится Судья, которому душа должна ответить за свои грехи. Только при помощи хвоста коровы отделившаяся душа может переправиться через эту реку. В противном случае ей суждено оставаться на земле, и она будет причинять муки тем, кто не предоставил ей средства, необходимого для того, чтобы предстать пред троном Судьи.

У головы Кунвар Сингха стояла жаровня, в которой горели лепешки из коровьего навоза. Рядом с жаровней сидел жрец, бормоча молитвы и позванивая в колокольчик. Вся комната была до отказа набита мужчинами и причитавшими женщинами, которые без конца повторяли: «Он умер! Он умер!»

Я знал, что люди ежедневно умирают в Индии именно таким образом, но не хотел допустить, чтобы мой друг был одним из них. Я хотел бы сделать так, чтобы он никогда не умирал или по крайней мере не умер сейчас. Войдя в комнату, я поднял железную жаровню, которая оказалась горячее, чем я предполагал, и обожгла мне руки, и выбросил ее за дверь. Вернувшись, я перерезал веревку, которой корова была привязана к колу, вбитому в земляной пол, и вывел ее из помещения. Когда эти действия, совершенные мною в полном молчании, были замечены собравшимися, гомон начал стихать и совсем прекратился после того, как я взял жреца за руку и вывел из комнаты. Затем, стоя в дверях, я приказал всем выйти. Никто не протестовал, и мой приказ был выполнен безропотно. Из комнаты вышло невероятное количество людей, старых и молодых. Когда последний из них оказался за порогом, я сказал старшему сыну Кунвар Сингха, чтобы он как можно скорее подогрел два сира молока[23] и принес его мне. Он смотрел на меня в полном недоумении, однако, когда я повторил свою просьбу, поспешно удалился, чтобы исполнить ее.

Вернувшись в хижину, я отодвинул от стены кровать, поднял Кунвар Сингха с пола и положил его на нее. Больной крайне нуждался в свежем воздухе, и притом в большом количестве. Оглядевшись вокруг, я заметил маленькое окошко, забитое досками. Не много времени потребовалось, чтобы сорвать доски и впустить струю свежего, благоухающего воздуха из джунглей в жарко натопленную комнату, где воздух был пропитан человеческими испарениями, едким дымом, запахом коровьего навоза и горелого топленого масла.

Взяв на руки изможденное тело Кунвар Сингха, я понял, что жизнь в нем едва теплится. Глубоко запавшие глаза были закрыты, губы посинели, дыхание стало прерывистым. Вскоре, однако, свежий, чистый воздух начал возвращать ему жизнь, и он стал дышать свободнее и ровнее. Наконец я, сидя на кровати и наблюдая через дверь за волнением, охватившим плакальщиков, удаленных мною из комнаты умирающего, почувствовал, что Кунвар Сингх открыл глаза и смотрит на меня. Не поворачивая головы, я начал говорить:

«Времена меняются, и вместе с ними ты, дядюшка. Раньше никто не посмел бы вынести тебя из собственного дома и положить умирающего на землю в хижине слуги, как какого-то бездомного нищего. Ты не слушал моих предостережений, и теперь проклятое зелье довело тебя до такого состояния. Если бы я сегодня не сразу откликнулся на твою просьбу, ты был бы уже на пути к огненной реке. Все люди уважали тебя, старосту Чандни-Чока и лучшего охотника в Каладхунги. Теперь ты лишился их уважения. Ты, который был сильным человеком и ел лучшую пищу, теперь ослабел и лежишь с пустым желудком. Когда мы пришли, твой сын сказал, что шестнадцать дней у тебя ничего не было во рту. Но ты не умрешь, старый друг, вопреки тому, что они тебе говорили. Ты проживешь еще много лет, и, хотя мы, возможно, не будем охотиться вместе в джунглях Гаруппу, у тебя всегда будет достаточно мяса. Всем, что добуду на охоте, я буду делиться с тобой, как делился раньше.

А теперь здесь, в этой хижине, когда твои пальцы обмотаны священным шнуром и в руках твоих лист смоковницы,[24] ты должен поклясться головой своего старшего сына, что никогда больше не прикоснешься к отвратительному зелью. На этот раз ты выполнишь клятву. А теперь, пока твой сын принесет молоко, мы покурим».

Пока я говорил, Кунвар Сингх не сводил с меня глаз. Наконец губы его зашевелились и он сказал:

«Как может умирающий человек курить?» — «Не будем больше говорить о смерти, — сказал я, — потому что ты не умрешь. А как мы будем курить, я тебе сейчас покажу».

Затем, вынув из портсигара две сигареты, я зажег одну из них и вставил ему в рот. Он медленно затянулся, закашлялся и дрожащей рукой вынул ее изо рта. Однако когда приступ кашля прошел, он снова взял сигарету в рот и продолжал курить. Мы еще курили, когда вернулся сын Кунвар Сингха. В руках у него был большой медный сосуд, который он уронил бы у дверей, если бы я вовремя не подхватил его. Удивление этого человека было вполне понятно. Ведь он оставил своего отца умирающим на земле, а теперь он лежал на кровати, голова его покоилась на моей шляпе, и он курил. В хижине не было никакой посуды, из которой можно было пить, и я отправил сына за чашкой. Когда он вернулся, я напоил Кунвар Сингха теплым молоком.

Я оставался в хижине до поздней ночи. За это время Кунвар Сингх выпил целый сир молока и спокойно спал в теплой и удобной кровати. Прежде чем уйти, я предупредил сына, что он обязан никого не подпускать к хижине, неотлучно находиться у постели отца и поить его молоком всякий раз, когда тот проснется.

На следующее утро, когда солнце только поднималось, я вернулся в Чандни-Чок и обнаружил, что Кунвар Сингх и его сын крепко спят, а медный сосуд, в котором было молоко, пуст.

Кунвар Сингх сдержал клятву, и хотя он не восстановил свои силы настолько, чтобы сопровождать меня на охоте, он часто навещал меня и умер мирно четыре года спустя в своем собственном доме, на своей постели.

МОТИ

У Моти были изящные, точеные черты лица, свойственные всем представителям высших каст Индии.[25] Он был еще подростком, тело которого состояло, казалось, из одних рук и ног, когда умерли его отец и мать, оставив на попечение мальчика всю семью. К счастью, семья была невелика: только младший брат и сестра.

Моти было в то время четырнадцать лет, и он уже шесть лет был женат. Первое, что он сделал, неожиданно став главой семьи, — привез свою двенадцатилетнюю жену, которую не видел со дня свадьбы, из дома ее отца в Кота-Дан, примерно в двенадцати милях от Каладхунги.

Поскольку четыре подростка не могли своими силами обработать шесть акров земли, доставшихся Моти по наследству, он взял себе напарника, которого в этих местах называют «саджхи». Этот человек за свою работу получал бесплатную еду, жилье и половину собранного урожая. Чтобы построить общую хижину, надо было срезать в джунглях бамбук и траву, получив на это разрешение, и приносить их издалека на голове и плечах. В связи с сильными ветрами, бушевавшими в предгорье, приходилось постоянно заботиться о ремонте хижины. Все это ложилось тяжелым бременем на Моти и его помощников. Чтобы избавить их от забот, я построил им каменный дом на четырехфутовом фундаменте с тремя комнатами и широкой верандой. Нужно сказать, что все они, за исключением жены Моти, которая выросла более высоко в горах, страдали от малярии.

Для защиты урожая от случайно забредшего скота и диких животных обычно сооружали колючую изгородь вокруг всей деревни. Хотя на это дело уходили недели тяжелого труда, такая непрочная загородка мало помогала, и, когда урожай созревал, арендаторы со всеми членами семьи должны были ночи напролет караулить свои поля. Огнестрельного оружия почти не было. Сорока арендаторам нашей деревни английское правительство разрешило иметь одно одноствольное шомпольное ружье. В то время как один из крестьян в порядке очередности пользовался ружьем для защиты своего поля, остальные должны были обходиться жестянками, в которые они колотили всю ночь. Хотя из ружья убивали определенное количество кабанов и дикобразов, этих самых злостных вредителей посевов, все же каждую ночь урожаю наносился значительный ущерб, поскольку деревня стояла на отшибе и была окружена лесами. Поэтому, когда мне начали платить за работу в Мокамех-Гхате, я стал отдавать эти деньги на строительство каменной стены вокруг деревни. Законченная стена имела шесть футов в высоту и три мили в длину. Строительство продолжалось десять лет, поскольку мои доходы были невелики. Если вы поедете на автомобиле из Халдвани в Рамнагар через Каладхунги, то, не доезжая до Кабаньего моста и леса, увидите эту стену.

Однажды холодным декабрьским утром я шел по деревне со своей собакой Робином, которая бежала впереди, вспугивая один за другим выводки серых куропаток. (Никто, кроме Робина, не тревожит их, поскольку в деревне любят слушать, как куропатки перекликаются на рассвете и на закате.) В это время на мягкой почве, на краю одного из ирригационных каналов, я обнаружил следы кабана. Этот кабан с большими изогнутыми, злобно торчащими клыками был величиной с молодого буйвола, и его знала вся деревня. Он проделал дыру в колючей изгороди и разжирел, уничтожая урожай. Когда была построена стена, сначала она доставляла ему некоторое беспокойство, однако, пользуясь шероховатостью ее поверхности, кабан со временем научился взбираться на нее. Сторожа неоднократно стреляли в него, и не раз он, уходя, оставлял кровавый след, однако ни одна из ран не оказывалась смертельной, и кабан становился лишь более осторожным.

Этим декабрьским утром следы кабана привели меня к участку Моти. Приблизившись к дому, я увидел, что жена Моти стоит подбоченясь и осматривает то, что осталось от картофельных посадок.

Кабан поработал основательно, поскольку клубни еще не созрели, а он был голоден. В то время как Робин стал искать, в каком направлении удалился грабитель, женщина дала волю своим чувствам. «Во всем виноват отец Пунвы, — сказала она. — Прошлой ночью была его очередь сторожить с ружьем. Но вместо того чтобы остаться дома и охранять свои владения, он отправился на пшеничное поле Калу, надеясь подстрелить замбара. Пока его не было, вот что наделал этот шайтан». В нашем районе женщина никогда не упоминает имени своего мужа и не обращается к нему по имени. До появления детей она называет мужа хозяином дома, а затем обращается к нему как к отцу первого ребенка. У Моти теперь было трое детей, старшего назвали Пунва, поэтому для своей жены Моти являлся «отцом Пунвы», а ее все называли «мать Пунвы».

Мать Пунвы была самая работящая женщина в нашей деревне и вместе с тем самая острая на язык. Высказавшись без обиняков об отце Пунвы, ушедшем в прошлую ночь со своего поста, она взялась за меня и сказала, что я зря истратил деньги на постройку стены, через которую может перебраться кабан и съесть ее картошку. Она заявила также, что если я не могу пристрелить кабана, то должен надстроить стену на несколько футов, чтобы никакой кабан не мог через нее перелезть. К счастью, в разгар шторма, обрушившегося на мою голову, пришел Моти, и я, свистнув Робина, поспешно удалился, предоставив ему самому справляться с разбушевавшейся женой.

В этот вечер я заметил следы кабана у дальнего конца стены и на протяжении двух миль шел звериными тропами, а также вдоль берега Кабаньей реки до тех пор, пока следы не привели меня к густым зарослям колючих кустов и лантаны.[26]

Я занял позицию в зарослях. Вполне возможно, что кабан покинет укрытие еще засветло и я смогу выстрелить.

Вскоре после того, как я расположился за камнем на берегу реки, раздался крик самки замбара в дальнем конце джунглей. (Через несколько лет я застрелил здесь «Повальгарского холостяка».[27]) Этот крик предупреждал обитателей джунглей о присутствии тигра. Две недели назад в Каладхунги прибыла охотничья экспедиция, состоявшая из трех охотников с восемью слонами. Охотники намеревались убить тигра, обитавшего на том участке леса, где мне было разрешено охотиться. Кабанья река разграничивала два участка — мой и другой, где действовали прибывшие охотники. Они хотели заманить тигра на свой участок и для этого привязали четырнадцать буйволят на своей стороне реки. Двух буйволят тигр убил, а остальные погибли, оставленные без присмотра. Накануне, примерно в девять часов вечера, оттуда доносилась сильная ружейная стрельба.

Я просидел за камнем два часа, прислушиваясь к крикам самки замбара, но кабан не появлялся. Когда стемнело и стало невозможно стрелять, я перешел реку, вышел на дорогу, идущую в Кота, и стал быстро продвигаться по ней, замедляя шаг и двигаясь осторожно лишь около пещер, где жил большой питон и где Бил Бейли из лесного департамента за месяц до этого застрелил двенадцатифутовую гамадриаду. У входа в деревню я остановился и крикнул Моти, чтобы он был готов сопровождать меня на рассвете следующего дня.

В течение многих лет Моти постоянно ходил со мной в джунгли Каладхунги. Он был проницательным, умным и бесстрашным человеком, обладал хорошим зрением, острым слухом и способностью бесшумно передвигаться в джунглях. Он никогда не опаздывал на встречу со мной. Когда этим утром мы шли по мокрым от росы джунглям, прислушиваясь к различным звукам, издаваемым просыпающимися обитателями леса, я рассказал ему о том, что слышал крик самки замбара. Я подозревал, что она видела, как тигр убил ее детеныша, но не убежала при этом. Иначе я не мог объяснить, почему крики упорно продолжались. При мысли о том, что мы можем найти только что убитое животное, Моти приходил в восторг. На свои ограниченные средства он мог покупать мясо для семьи лишь раз в месяц, поэтому недавно убитый тигром или леопардом замбар, читал или кабан являлся для него божьим даром.

Накануне вечером, услышав крик самки замбара, я определил, что животное находится примерно в 1500 ярдах к северу от меня. Когда мы прибыли на это место и ничего не обнаружили, мы начали искать на земле следы крови, шерсти или отметины, оставленные тигром, тащившим свою добычу. Я все еще был убежден, что мы должны найти убитое животное и что его убил тигр. В этом месте сходились две неглубокие лощинки, начинавшиеся у подножия горы в нескольких сотнях ярдов от нас. Лощинки шли почти параллельно на протяжении примерно тридцати ярдов. Моти выразил желание пойти по правой лощинке, а мне предлагал осмотреть левую. Я согласился, поскольку лощинки разделялись лишь несколькими кустами и нам не надо было расходиться далеко, чтобы не терять друг друга из виду.

Продвигаясь очень медленно, мы осмотрели каждый фут почвы на протяжении ста ярдов. Вдруг Моти как раз в тот момент, когда я повернул голову, чтобы взглянуть на него, с криком отпрянул назад, повернулся и изо всех сил пустился наутек, размахивая руками, как будто его преследовал рой пчел. Убегая, он продолжал кричать. Внезапный и пронзительный человеческий крик в джунглях, где только что царила полная тишина, наводит ужас и не поддается описанию. Я догадывался, что произошло. Разыскивая следы крови или остатки шерсти, Моти устремил взгляд на землю и, не замечая ничего вокруг, неожиданно набрел на тигра. Я не знал, ранен ли Моти и насколько серьезно, потому что над кустами виднелись только его голова и плечи. Я поднял ружье и приготовился при первой необходимости выстрелить в тигра. Не заметив какого-либо движения за спиной Моти, я вздохнул с облегчением. Когда Моти пробежал добрую сотню ярдов, я счел, что он находится в безопасности. Тогда я крикнул, чтобы он остановился, добавив, что иду к нему. Затем я вернулся немного назад, поскольку не знал, где находится тигр, а потом поспешил по ложбинке к Моти. Он стоял, прислонившись спиной к дереву. Ни на нем, ни на земле я не увидел крови, и у меня отлегло от сердца. Когда я подошел к нему, он спросил, не гнался ли за ним тигр, и, узнав, что нет, выразил величайшее изумление. Я сказал, что он сделал все возможное, чтобы заставить тигра погнаться за ним, и тогда Моти ответил: «Я знаю, господин. Я знаю, что не должен был кричать и убегать, но я не мог… удержаться…» Его голос вдруг стал стихать, и голова опустилась на грудь. Он начал оседать, я пытался удержать его за шею, но он выскользнул из моих рук и повалился на землю. В лице его не было ни кровинки. Одна бесконечно долгая минута проходила за другой, а он лежал без движения. Я начал опасаться, что он умер от шока.

В подобном положении в джунглях мало что можно сделать, но я сделал все, что мог. Уложив Моти на спину, я ослабил на нем одежду и начал делать массаж в области сердца. Когда я уже почти потерял надежду и собирался нести его домой, Моти открыл глаза.