Помоги проекту - поделись книгой:
– Ерунда какая-то! – Феликс опять вскочил. – Мне нужно на воздух. Тесно тут... Дышать нечем.
– Иди уже, – вздохнула Феофания. – Один человек по имени Джалал говорит так: «Мы начинаем как минералы, мы развиваемся в растение и в животное состояние, а затем в человеческое существо, всегда забывая о своих прежних перерождениях, и только раннею весной мы с трудом припоминаем, что зазеленели вновь»[3]. Идиё человеческое существо...
* * *
Ночью спросонья Феликс почувствовал странное неудобство и не сразу понял, что это Фея весьма ощутимо надавливает ему пальцами на глазные яблоки. Он схватил ее запястья, отвел руки и, моргая, добился, чтобы разноцветные пятна перед глазами потихоньку поблекли, и пространство спальни и предметы в ней определились узнаваемыми очертаниями в зеленом свете ночника. Фея нависала над ним, пытаясь освободить руки.
– Что ты делаешь? – спросил Феликс.
– Включаю твой зрительный фактор, – сонно объяснила Фея.
Феликс так удивился ее словам из чужого лексикона, что проснулся окончательно и сел, отодвинув Фею от себя. Она легла с закрытыми глазами и задышала спокойно. Лекс посмотрел на часы. Половина второго.
– Какой, к черту, зрительный фактор в половине...
– Ты стонал как в оргазме и называл меня другим именем, – бесстрастно объяснила Фея и от души зевнула. – Знаешь, зачем человеку нужны глаза?
– Глаза?.. – перестал что-либо понимать Лекс.
– Глаза и другие органы осязания. Не только, чтобы познавать окружающее. Но и для отвлечения мозга. Что ты представляешь, когда устаешь думать?.. Правильно, – кивнула она, не дожидаясь ответа. – Ты представляешь то, что раньше видел и щупал. Это банально.
– Фея, что ты несешь? – наклонился над ней Лекс.
– Иллюзия! – прошептала Фея. – Тебя отвлекают бабочки? Если бы в момент сильного напряжения на тебя слетелись бабочки или стрекозы, а? Это помогло бы? Знаешь, зачем человечеству наркотики? Чтобы вызывать у себя иллюзии. Для кратковременного выживания в полном дерьме и хаосе. Так вот, великий и ужасный мамонт Лекс, твои глаза видели не меня!
– Алина! – Лекс решил, что настал момент озвучить настоящее имя своей женщины. – Как я тебя называл?
– Ты называл меня Феней.
– Ерунда! – с нарочитой уверенностью заявил опешивший Лекс. – Тебе показалось, я наверняка говорил «Фея»!
– Ты говорил Фе-ня! И предлагал снять с моего соска стрекозу. Какая гадость!.. Они же кусаются... – Фея содрогнулась. – И вообще... Ничего я тебе в ухо не совала! – Она села, немного растерянно посмотрела на Лекса, потом – на часы и вдруг нежно и осмысленно улыбнулась: – Почему ты не спишь? Бессонница?..
Феликс молча встал, прошел в кухню и только там выдохнул. Глаза!.. Он впервые подумал, что убивал то, что видел. Или... представив, например, человека рядом, но тоже после того, как его увидел, – так получилось с агентом в квартире отца. Он тогда сильно зажмурился... Еще были хулиганы из электрички, он потом узнал их всех в морге, ни одного незнакомого не полегло. Интересно, ему удастся убить невиданную ранее цель?.. И почему это вдруг женщина, с которой он делит постель, решила выдавить ему глаза?.. Лучше не думать, а то можно превратиться в параноика. Феликс поставил чайник, посмотрел из окна вниз, на светящийся ночной город. И решительно направился в спальню.
Пыхтя, он кое-как отодвинул одну тахту от другой. Когда Фея перебралась к нему жить, он купил еще одну полуторную тахту, чтобы вплотную поставить к имеющейся и резвиться на этом сексодроме в любых позах. Тахта с отделением для белья внизу оказалась тяжелой, шла по паркету с трудом, пришлось перемещать ее толчками. Оценив расстояние между спальными местами, Феликс решил его еще увеличить. Для этого он перенес спящую Фею на передвинутую тахту и потом толкал другую к противоположной стене.
Вспотел. Устал. Беззлобно ругнулся про себя, когда соседи стали стучать чем-то по трубам, и пошел в кухню выключить свистящий чайник. От пара запотели стекла, Феликс подошел к окну и написал «Феликс, Фея, Феофания». В столбик. Потом вытер все, кроме трех первых «Ф». Потом прямую линию в буквах искривил интегралами, удлинил полукружья – крылышками... Из спальни раздался грохот. Он стоял и смотрел на стекло, пока обнаженная Фея не потрогала его за плечо. Тогда Феликс медленно повернулся и угодил взглядом в ее испуганные глаза.
– Лекс!.. – прошептала Фея. – У нас этот... как его называют? Полтергейст! Посмотри, как раскидало кровати! Я свалилась... Это ты написал на стекле? Кто третий?..
И неожиданно бросилась ему на шею. Феликс едва устоял.
– Ты тоже об этом думаешь, да? – шептала она ему в ухо. – Если правильно рассчитать сроки, можно угадать, чтобы был мальчик!
Феликс отстранил голову женщины, поймал ее взгляд. Отвел с лица желтую прядку и нарочито медленно сказал:
– Мы будем теперь спать в разных кроватях. Это для того, чтобы быть порознь ночью. Во сне мы слишком уязвимы. Чтобы твой сон не причинил мне вреда. Чтобы я со сна не отреагировал жестоко.
– А... – начала опешившая Фея, но Лекс закрыл ей рот ладонью.
– А трахаться будем, где захочешь – на твоей кровати или на моей. Или на полу, или в ванной, на крыше самой дорогой гостиницы мира, в лифте, на балконе... – подумал и покачал головой: – Нет, на балконе не будем. Ты поняла? Спать – порознь.
– А-а-а?..
– А-а-а детей у меня не будет. – Лекс ласково погладил Фею по голове. – Попробуй свыкнуться с этим фактом.
* * *
– Отпусти нас, пойдем к Герушке уже, пора, – сказала одна из сестер, закрыв перед Севериной дверь на засов.
Тетка Армия назвала такое поведение Кикимор рациональным, поскольку похоронить мертвого зимой в Полутьме было большой проблемой – до кладбища восемь километров, а дороги уже с конца ноября становятся непроходимыми. Рассказала Северине, как в Залесье старики, угоревшие в январе прошлого года, пролежали в сарае в гробах до конца марта, все потому, что последний трактор в лесничестве сломался, а два военных вездехода заняты были заготовкой дров. Да и не прошли бы они по болотам заречным.
Северина подумала-подумала, да и «отпустила» свою Мурку. Позвала Бугаева в конце декабря, сказала, что Мурка умрет через два-три дня.
– Я ее больше нигде не глажу, – спокойно объяснила девочка. – Она устала жить и меня не узнает. Не ест второй день. Чего ее мучить... Вы мастер по этому делу.
Бугаев с интересом взглянул в лицо Северине и потрепал ее по плечу:
– Молодец! Взрослеешь!
Но корову осмотрел с сожалением.
– Стара уж очень, – заметил он, вздыхая. – Разве что на консервы ее сдать в комбинат... А как отвезти, опять же?.. Чего ты столько тянула? Почему осенью не порешила? Осень сухая какая была, дороги до конца октября стояли.
Слово «порешила» покоробило Северину. Она прошлась по коровнику, разглядывая лежащую Мурку. Глаза коровы уже были бессмысленны, она смотрела мутно и в никуда, старчески покачивая головой.
– Этой осенью городские перестреляли всех лосей. Осталась одна матка с детенышем, да выживший старый подранок. За Выселками лес рубят. А там три берлоги медвежьих заложены. Сгонят медведей, те пойдут в нашу сторону.
– Ты про что? – заволновался Бугаев.
– Зима будет холодная. Помогите Мурку разделать. Может, кто из деревенских себе возьмет чего от нее. Что останется, я в лес оттащу. Медведям и волкам. На подкорм.
– Сбрендила совсем в нашей глухомани? – возмутился Бугаев. – Волков с медведями кормить?!
– Так надо, – устало отмахнулась Северина. – Скоро ни одного зверя не останется. Неправильно это – лес без зверей.
– А я говорю, что дурь в тебе играет! – повысил голос бывший председатель колхоза. – Оттащит она!..
– Пошел на ...! – крикнула Северина. – Забыл, как в свое председательство план заготовок по волчьим шкурам выполнял? Как волков прикармливал и калечил в капканах? Ведь прикармливал?
– Не ори, – отступил Бугаев. – Мала еще на меня ругаться. Разоралась!.. Корову твою завтра прирежу, как полагается и разделаю. Раз уж обязан – денег за Машку почти и не взяла. Да, и это... Зайди Машку посмотреть. Что-то пучит ее последнее время.
– Не корми дрянью всякой, не будет пучить. А то ты, что кабанчику наливаешь, то и ей.
– Так зайдешь?
– Зайду.
Бугаев вышел из сарая, осмотрелся, покачал головой.
– Подумать только – выросла, сиписявка! Глядишь, скоро командовать станет...
* * *
Новогоднее застолье проходило у тетки Армии. Северина как села за стол, так и влипла глазами в тарелку с котлетами.
– Отличные котлеты получились, – кивнула Армия. – Два раза мясо перекрутила, сала добавила, лучка побольше, и все дела.
Северина отвернулась.
За столом сидел новый житель Полутьмы – Данилка. Солодуха называла его «мой Даунька». Ровесника Северины родственники привезли летом в гости к прабабушке, да и забыли забрать его осенью. А Солодуха и рада – Даунька ходит за ней как собака, во всем слушается и по дому много чего делает. Одна беда – ест много, толстоват.
– На котлеты смотрит, – сказала Солодуха. – Мясо любит. Ешь, Даунька, наша-то девчонка, похоже, ни одной не возьмет. А мне организм уже не прощает мяса. И суставы чего-то совсем отказывают...
– Болезни – это не конец жизни, – поучительно заметила Елка. – А всего лишь дополнительное условие ее продолжения.
– Что-то умное опять сказала, – Любава толкнула локтем Армию. – Почти не ходит, ничего не ест, а цитаты так и прут из нее.
Бугаев открыл водку и в ряд выстроил рюмочки. Лаврентий пожирал глазами Северину. Немец выложил на стол кусок копченой медвежатины, Северина от такого зрелища закрыла глаза.
– За новый тыща девятьсот девяносто шестой! – Лаврентий Павлович встал и опрокинул рюмку в рот.
Северина внимательно, совсем по-женски наблюдала, как дернулся его кадык, как Лаврентий вытер рот рукой, не закусывая и не занюхивая, сел и подмигнул ей.
Она вышла из-за стола и собралась уходить. Армия подошла к ней уже у дверей. Протянула Северине сверток.
– Пирожки с грибами, теплые еще. Хочешь, я этого козла напою так, что он ни про какую инспекцию три дня не вспомнит. Я у Солодухи как раз ее самогонку на такой случай конфисковала.
– Нет, – покачала головой Северина. – Я сама с ним разберусь. Спасибо за пирожки. Знаешь, Армия... – Она замешкалась, опустив голову. – Ты сегодня не приходи с автоматом.
Армия схватила ее за плечи и вытолкала в сени. Горячо задышала в лицо:
– Ты чего удумала? Ты этому козлу разрешишь?..
– Что вы все пристаете с советами? Что вы все лезете?! – в отчаянии зашептала Северина, подняв голову.
Армия нависала над нею глыбой.
– Не поняла!.. – повысила она голос. – Кто это лезет?
– Я. Разберусь. Сама! – прошипела Северина. – И перестань по делу и без дела размахивать автоматом, еще выстрелишь нечаянно, с кем я тогда здесь останусь?
Армия в недоумении выпрямилась, осмотрела девочку и в озарении прищурилась:
– У тебя, что, месячные пришли? Ты нарываешься, как я – в климаксе!
Северина поневоле улыбнулась. Обхватила Армию, прижалась к ее животу.
– Обойдемся без нежностей... всяких... – Армия потрепала девочку по голове.
Северина запрокинула к ней лицо.
– Сходишь со мной в церковь на днях? С автоматом.
– Куда-а-а?..
– В церковь. Я одна боюсь. Волки.
– Тогда – конечно. – Армия отстранила от себя девочку. – Чего не прогуляться на лыжах. Тебе, кстати, не помешает научиться стрелять. Ружье материно висит в коридоре?
– Висит.
– Вот и ладно. Если сегодня не упьюсь, завтра проведем курс боевой подготовки.
* * *
Северина пришла домой и села, не зажигая света. Половина пятого, а сумерки уже затянули окна. Она сидит, смотрит в окно и прислушивается. Почти месяц прошел, а ей все хочется в сумерках побежать к Мурке в сарай. Лаврентия увидела, когда он подходил к калитке. Скрип шагов у дома, стук двери. Голос от порога:
– Чего свет не зажигаешь?
– Пусть так будет, – сказала Северина, не поворачиваясь.
– Пусть будет, – хохотнул Лаврентий.
Слышно, как он снимает полушубок. Топчется у вешалки. Проходит на середину комнаты. Вот стул взял от стола. Поставил ближе к окну. Сел. Откашлялся. Тишина. Северина повернулась.
– Холодно тут у тебя, – сказал Лаврентий. – Не топила сегодня? А как раздеваться будешь? Замерзнешь.
– Я сначала посмотрю, что у вас... там, – Северина кивает вниз и подходит ближе.
Лаврентий с недоумением смотрит на свой живот.
– Ты – в смысле?.. Ну да, для познавательных целей, я понимаю... Посмотри, посмотри... Такое чудо-юдо ни у каждого увидишь... – Он встал и завозился с пуговицами на ширинке. Чуть спустил ватные штаны и сдернул с причинного места цветные семейные трусы.
Северина подошла совсем близко и присела, рассматривая. На ее глазах висящее чудо-юдо стало увеличиваться в размерах и приподниматься.
– Можно я его потрогаю?
Лаврентий крякнул и потоптался, потеряв голос. Его чудо удивительным образом подпрыгнуло вверх. Северина улыбнулась. И накрыла чудо двумя ладошками. Потом подумала, оставила левую ладошку, а правой обхватила снизу придатки к чуду. Через пару секунд она выпрямилась и пошла к рукомойнику. Лаврентий длинно выдохнул, сел и с удивлением ощупал себя снизу. Северина вымыла руки, обошла его кругом с полотенцем в руках.
– Как вы себя чувствуете, Лаврентий Павлович? – спросила она.
– Так ведь... Это самое, как сказать?.. Возраст, знаешь ли... Слишком долго ты округлялась Северина. Видишь, какой облом вышел. – Он посмотрел на нее виновато. – Ты мне чайку, а?.. Что-то голова кружится. Чайку покрепче.
Северина бросилась к столу, выложила на тарелку пирожки тетки Армии, кусок своего сыра, и черничное повидло – пластинками. И чаю заварила, как учил ветеринар Коля, и налила потом Лаврентию заварку в праздничную чашку – синюю с позолотой, и мед подвинула, и бросилась к печке растапливать заготовленную с утра закладку. А когда огонь занялся и осветил ее лицо горячим золотом, в дом вошла тетка Армия с автоматом и подозрительно спросила:
Поделиться книгой: