Сидящие у рва

— Тело убрать. На рассвете предать огню. Имя Аббу — Верный.

НГАР. НАЧАЛО ПУТИ

Женщина с дорожным мешком на плече идет по крутой горной дороге, ведя за руку маленького мальчика.

Солнце опускается за синюю громаду Великого хребта Туманных гор. Пронизывающий ветер налетает снизу, из потонувшего во мраке ущелья.

Мальчик уже спотыкается. Он начинает хныкать.

— Еще немного, Нгар. Еще чуть-чуть. Потерпи, малыш…

Он терпит. Хотя маленькие ножки сбиты в кровь и лодыжки опухли от ходьбы. Он терпит уже много дней — с тех самых пор, как они оставили теплую хижину, родной очаг, и ушли в ночь, не попрощавшись с родичами.

— Сейчас мы придем к городу. Там, у стен, есть шатры, и мы переночуем в тепле. Но смотри, не забудь, что я тебе говорила.

Ты помнишь?

— Помню, мама.

— Что ты помнишь?

— Что у нас никого нет, и что идем мы из Аммахаго.

— Правильно, сынок. И еще помни: если ты проговоришься, то нас убьют.

Они снова молча бредут по дороге, которая тоже погрузилась во тьму, сделав невидимыми мелкие острые камешки. О них так легко зашибить или порезать ногу. Но вот последние солнечные лучи погасли, и теперь они уже бредут в полной темноте.

Хочется есть. И пить. И еще хочется спать.

— Еще немного. Потерпи.

Она повторила это уже раз двадцать. Она не слышит себя. Глаза ее пусты, лицо искажено. Она думает о том, что случилось там, в селении. О том страшном, что сломало их жизнь.

Но Нгар слишком устал. И еще — он слишком мал, чтобы понимать то, что произошло.

Еще недавно у него был отец. Была добрая Хахима — его бабушка; от ее почерневших рук всегда так сладко пахло свежими лепешками.

И были детские игры на пыльном дворе, и на дороге, куда он бегал вслед за старшими детьми. И были свои маленькие горести и маленькие радости.

Теперь ничего этого нет. Осталась одна печаль, огромная, как ночь. Беспросветная. Холодящая сердце.

Потом он вспомнит. Потом. Он все вспомнит, и будет нести это воспоминание через всю жизнь — хотя вспоминать будет все реже, и прошлое будет с годами меркнуть, гаснуть, как гаснет вечерний свет уходящего дня.

* * *

Отец Нгара — огромный, чернобородый, — отбрасывает полог и входит в низкую комнату с закопченными стенами. Он что-то сердито говорит, от его голоса мелко дребезжит слюда в маленьком окошке. Нгар — совсем малютка — поднимается на ноги в своей колыбели. Колыбель — закуток из камней, выложенный внутри кусками старого войлока. Нгар узнает отца. Он рад. Он тоже кричит — радостно, изо всех сил.

Но отец почему-то не рад. Он поворачивается к сыну, размахивается своей огромной, как потолочная балка рукой и…

Темнота. Кто-то плачет совсем рядом. Но это не Нгар. Нгар чувствует тепло, чувствует запах — бесконечно родной, вызывающий восторг. Это запах матери. Она поднимает Нгара, прижимает к горячей и мокрой щеке. Нгар молчит. И молчит мать.

Почему она молчит? Почему ни о чем не спрашивает, не щекочет губами пальчики, не целует в глаза?..

Нгару больно. Он пробует вырваться из слишком крепких материнских объятий. Ему все больнее. Что-то болит внутри, режет, болит, его сейчас стошнит…

Он заливается тонким жалобным криком.

Но мать зажимает ему рот рукой. Нельзя, тихо, нельзя.

Проснется отец. Он не любит, когда ты кричишь. Сделает больно.

Молчи, молчи!..

Она дает ему грудь. Нгар еще немного скулит, потом успокаивается, и лишь иногда, перестав сосать, всхлипывает.

Все хорошо. Все уже хорошо…

* * *

Вот и утро вползает в слюдяное окно. У очага хлопочет Хахима. А со двора доносится что-то непонятное. Звуки ударов и сдавленные вопли. Хахима хлопочет слишком усердно, преувеличенно громко гремит посудой, и что-то беспрерывно говорит, перескакивая с пятого на десятое. Она говорит, а сама прислушивается к тому, что происходит во дворе, за закопченной стеной.

Нгар уже кое-что помнит. Он привык к этим утренним стонам за стенкой, к снованию Хахимы у очага. Он знает, что будет дальше. Войдет отец, что-то рявкнет, а то и топнет ногой. И Хахима мгновенно исчезнет.

Нгар и отец останутся одни. Нгар, покачиваясь на нетвердых еще ножках, стоит в колыбели, обеими руками ухватившись за край.

Он не плачет. Не улыбается. Он просто смотрит. И отец, стоя посреди комнаты, которая для него слишком мала, тоже просто смотрит на Нгара.

А за стенкой — всхлипы и плач, и бормотанье Хахимы.

* * *

Он уже больше не в силах идти. Он садится прямо на дорогу.

Тяжелый, всепоглощающий сон наваливается на него, опрокидывает в теплую невидимую пыль…

Потом он чувствует покачивание. Ему уютно на руках у матери.

Он сквозь сон слышит какой-то шум, чувствует приближение множества людей, огни, многоголосый говор.

Мать укладывает его на охапку сена перед костром, накрывает сверху своим стареньким выцветшим платком. Нгар мирно спит.

А мать сидит возле него, глядя в огонь. Рядом, вокруг костра, на сене, на подстилках, храпят люди. Вокруг — множество костров, телеги, стреноженные лошади. Одни, побогаче, раскинули шатры, другие — победнее — ночуют прямо на земле, у костров. Это паломники, заночевавшие у стен Хатуары, не успевшие войти в город до того, как закрылись городские ворота.

Хатуара — город храмов и нищих. Есть Верхний город, на холме.

В Верхнем городе великолепные здания, сады и фонтаны, монахи и паломники. Есть Нижний город — поясом окружившее холм скопище лачуг.

Вскоре взойдет над синим хребтом солнце, позолотит островерхие крыши храмов. Откроются ворота и город оживет, забурлит, как растревоженный муравейник. В этом муравейнике легко будет затеряться бедно одетой женщине и ее маленькому сыну.

СУЭ

Когда луна ушла и ночь стала отступать на запад, за оградой лагеря запылал погребальный костер.

Дух таосца Аббу, получивший посвящение, отправился в аххумский рай, на корабль-Первоземлю.

Нгар приказал выслать отряды на север и запад.

— Приведите хотя бы одного данахца, который знает секреты этой крепости. Мы не начнем штурма, пока не узнаем, сколько бойцов в Суэ, каков у них запас железных стрел, и есть ли другие способы проникнуть в город, кроме крепостных ворот.

Отдав распоряжения, Нгар вновь сел в седло, решив своими глазами и при свете дня осмотреть крепость.

На этот раз, кроме тысячников и ординарцев, его сопровождали телохранители и турма всадников.

Тысячники вполне одобрили распоряжения Нгара. Отряд с рассветом выехал из лагеря и поскакал к городским стенам.

* * *

Объезд города и окрестностей не принес ничего утешительного.

Нгар всюду видел надежные укрепления и воинов на стенах, от которых приходилось держаться подальше, ибо проклятые арбалеты били слишком далеко и слишком точно. Нгар узнал, кроме того, что вход в гавань Суэ перегорожен цепями и потопленными барками, и в гавани в полной готовности стоят несколько боевых кораблей и добрая сотня лодок со стрелками.

Единственное, что немного утешило Нгара — то, что по пути они сожгли несколько домов, покинутых жителями, и разорили солеварню, в которой также никого не оказалось.

Солнце склонялось к горизонту, когда Нгар возвратился в лагерь.

* * *

Последующие дни приносили не слишком ободряющие известия. Но вот в лагерь стали прибывать пленные данахцы, которых по приказу Нгара сгоняли со всех окрестностей.

Для них отгородили невдалеке от лагеря специальный загон и выставили крепкую стражу.

Лишь тысячники были осведомлены о новом плане Нгара, и даже когда поступил приказ всем, свободным от караульной службы, приступить к рубке тростника, никто не догадывался о замысле предводителя.

Под руководством сотников тростник вязался в толстые пучки.

Гора вязанок росла на глазах — но на глазах аххумов: все работы шли в лощине вдали от осажденного Суэ.

* * *

Между тем князь Руэн тоже не сидел сложа руки. В городе кипела работа, ковались арбалетные стрелы, возводились дополнительные лестницы к крепостной стене.

И была еще одна тайна, о которой еще не знали Нгар и его тысячники: в Данахе, в пяти конных переходах от Суэ, стояла наготове армия из полутора тысяч хорошо подготовленных данахцев и тысячи наемных всадников из Северного Намута.

Всадниками командовал Эдарк, неистовый воин, один из самых непримиримых врагов Аххума. В битвах за Алабарские острова Эдарк, сумевший устрашить бессмертных, даже получил странное прозвище Алабарский Волк.

Конница Эдарка ни в чем не уступала аххумской, воины были преданы вождю и сражались как львы.

Эдарк набрал свое войско из намутских кочевников, великолепных наездников. Намутцы считали себя наследниками древнего Намуна, государства, наводившего в древности ужас на соседние народы. Древние жители Намуна поклонялись жестокому и кровожадному богу Наммузу, и прославились в веках своей невероятной жестокостью. Недолго просуществовала империя Намун, объединившая некогда все земли от нижнего течения великой Тобарры до Равнины Дождей, — всего около ста лет.

Восставшие порабощенные народы сбросили иго ненавистных завоевателей, разрушили великолепную столицу — Намуан, неприступную цитадель в Туманных горах, обнесенную крепчайшими стенами, славившуюся великолепными фонтанами и искусственными садами на крышах ее дворцов. А после того, как развалины Намуана сровняло время, когда народ Намуна рассеялся, частично истребленный, частично рассеянный по сухим плоскогорьям Намута, и забылся даже язык великой империи, — осталась память. Остались высеченные в скале фигуры истязаемых пленников и их палачей — намунцев, остались сцены, полные невероятной бесчеловечности. И многие, видевшие эти изваяния, понимали, что намунцам и их богу Наммузу доставляли радость пытки и истязания обращенных в рабов пленников. Рельефы сохранили сцены сдирания кожи с живых, пробивания голов из уха в ухо, выдавливания глаз, забивания камней в задний проход…

Страшное наследство было у намутцев, и сами они пользовались недоброй славой не только у культурных народов Равнины Дождей, но и у диких племен, обитавших ниже по течению Тобарры.

Нынешние намутцы, однако, влачили довольно жалкое существование. Их конные отряды время от времени совершали набеги на соседние племена, торопливо грабили и убивали непокорных, и вновь укрывались в своих высокогорных ущельях.

Намутцы были разобщены и уже не могли собрать большие силы для новых завоевательных походов. И только смутная память предков — или тех, кого они считали таковыми, — все еще поддерживала в них воинственность и великую гордыню.

Вот из этих-то кочевников-скотоводов Эдарк и набрал несколько сотен всадников в свой отряд. Он обучил и закалил его в трудных горных переходах и многочисленных стычках с аххумами.

А перед тем, как принять предложение князя Руэна, сделал неслыханный шаг: снял с себя обязанности полководца и предложил воинам-намутцам избрать себе такого вождя, которому они могли бы доверить свою жизнь. Намутцы выбрали Эдарка и торжественно поклялись идти с ним до конца всюду, куда бы он ни повел их.

* * *

Хотя Руэн был готов к штурму, все-таки он начался неожиданно.

Прежде всего, вопреки правилам, штурм начался не с возведения штурмовых башен и рытья траншей, и не рано утром, при свете солнца.

Перед самым закатом к воротам Суэ под крики и свист бичей стали приближаться полуголые пленники-данахцы. Их гнали вперед защищенные панцирями и щитами верховые и пешие бессмертные. Одновременно взревели сотни боевых труб, и в этом шуме плохо были слышны вопли пленников, моливших о пощаде.

Пленные тащили огромные вязанки тростника, смоченные в земляной смоле.

Когда первые вязанки полетели к подножию стен, замысел Нгара стал ясен. Князь Руэн, находившийся в сторожевой воротной башне, отдал приказ арбалетчикам и лучникам начать стрельбу.

Но приказ запоздал: плотно сбитые толпы пленников уже не могли повернуть вспять. Подпирая передних, все еще надеясь на спасение, они шли вперед и гора вязанок и трупов угрожающе росла под воротами.

Стемнело. Стрелки на стенах наугад посылали стрелы в кипящую внизу человеческую массу, но добивались немногого, поскольку в общем шуме и толчее гибнущие пленники даже не могли падать под ноги живым.

Князь Руэн заколебался. Он еще мог попытаться открыть ворота и сделать вылазку, чтобы помешать аххумам поджечь тростник.

Но минута была упущена.

Следовавшие за пленными аххумские лучники зажгли стрелы — и ночную тьму прошили сотни огненных нитей.

Тростник буквально взорвался огнем. Столбы пламени поднялись выше стен. Огненные языки лизнули бойницы — и сам князь Руэн упал на руки приближенных с обожженным лицом.

— Гасить огонь! Лить воду! — прокричал князь.

Но рев всепожирающего пламени, слившись с воплями сгоравших заживо пленников, заглушил его голос.

И вот уже затрещали от жара массивные ворота, вода вскипела во рвах. Теперь для того, чтобы погасить пламя, не хватило бы всех вод великой Желтой реки. Данахцы еще слали наугад свои смертоносные железные стрелы, лили воду на внутреннюю сторону ворот, арбалетчики строились перед аркой, чтобы встретить залпом штурмующих. Но тут вновь взревели аххумские трубы и оглушительно стали лопаться раскалившиеся камни стен.

И князь Руэн внезапно понял, что у него остался один-единственный шанс спасти не город — город был обречен — но хотя бы страну.

Прикрывая черное лицо от страшного жара, он сбежал вниз и закричал оруженосцу, следовавшему по пятам:

— Коня!

И когда в общем адском грохоте бесшумно развалились ворота, открыв черную тьму, готовую хлынуть в крепость — князь Руэн, не оборачиваясь, помчался прочь.