Твоя Антарктида

– Дал бы свою тебе, – медленно сказал он. – Если б можно было…

– Знаю, дал бы… – с трудом проговорила мама. – Ты такой, что дал бы… У нас с тобой все хорошо было.

Папа опять стал сердиться:

– Не надо об этом. Ты слышишь?

Мама поправила на подушке голову, закрыла на миг глаза, и Маринка вдруг увидела, что лицо ее тронуто легкими пятнышками теней. Маринке захотелось заплакать.

Но она не заплакала. Да и как можно распускать себя при больной маме? К тому же мама сказала ей, кивнув головой на окно:

– Смотри, какие горы сегодня… Будто лиловые… И птицы летают. Посмотри…

Ну что ж, раз мама просит…

Маринка слезла с краешка койки и подошла к окну. Ничего особенного. Бурые голые сопки, холодные и неопрятные, закрывали почти полнеба, и на их фоне промелькнули две чайки – единственный светлый проблеск. Промелькнули и скрылись.

И пока она стояла у окна, упираясь подбородком в твердый подоконник, за спиной ее слышались голоса.

– Это непостижимо, – говорила мама. – Ерунда какая, простудилась. Думала, как с гуся вода все, что я закаленная.

– Замолчи! – отец резко отодвинулся от койки. – Это неправда. При теперешней науке… Пенициллин и…

В палату неслышно вошла сестра.

– На сегодня хватит, – сказала она. – Больная утомилась.

Отец сразу встал, халат под мышками треснул, и сзади смешно заболтались тесемки. Маринка поймала нижнюю тесемку рукой, дернула, и все трое – мама, отец и Маринка – негромко засмеялись. Не смеялась только сестра.

Маринка подбежала к койке:

– Мам, ты скоро поправишься?

– Теперь уже скоро. Ну, иди, иди.

Они шли с отцом по тихому коридору, потом по лестнице спускались вниз. Внизу отец снял и отдал гардеробщице оба халата, помог Маринке надеть пальто. Потом натянул свою шинель, молча застегнул на все медные пуговицы, взял дочку за руку и, рослый, негнущийся, вышел из больницы и повел Марину по улице.

Если раньше, когда они шли сюда, отец смотрел под ноги, то сейчас он смотрел прямо перед собой. Вдруг Маринка увидела контр-адмирала. Он вышел из-за угла, высокий и быстрый, с золотыми коваными погонами и огромной звездой на них. Отец шел прямо на него и смотрел вперед. Маринка дернула его за руку. Контрадмирал быстро посмотрел на них, козырнул и пошел дальше.

– Чего тебе? – спросил отец. – Иди спокойно.

– Да ты посмотри, кто пошел, посмотри… Он тебе честь отдал.

Отец обернулся.

– Видал?

Отец не ответил.

Темные, грязноватые облака тянулись по небу, с Чаячьей губы задувал сильный, пронизывающий ветер.

Они молча поднялись по лестнице к своей двери, и отец долго двигал и крутил в скважине ключ, прежде чем открыл дверь.

Потом они пили чай.

– А мама скоро вернется? – первая нарушила молчание Маринка.

– Скоро… Должна скоро… Должна, правда? – спросил отец, словно ища у дочери поддержки и подтверждения своим мыслям.

– Конечно, должна, – успокоила его Маринка.

– И ее поставят на ноги.

– Поставят.

– И она будет еще плавать в бассейне.

– Будет.

– И ходить с тобой на каток.

– На каток.

– А летом вы будете уезжать на юг и писать мне длинные-предлинные письма.

– Каждый день по письму.

– Идет!

Уехала на юг…

Прошел день, два, неделя. Однажды отец сказал Маринке, что их позвал в гости его старый товарищ по училищу. Отец захватил кое-какие ее вещички, они сели в легковую машину и целый час, наверно, ехали между сопками по крутой, извилистой дороге. Машина подпрыгивала на камнях, проваливалась в колдобины, кренилась то вправо, то влево. Наконец они добрались до крошечного, из пяти домиков, поселка в сопках, неподалеку от моря. Поодаль стояло штук десять, а может, и все двадцать металлических мачт с проводами, оттянутыми к земле.

Товарищ отца оказался широченным дядей в морском кителе с погонами. Он подарил Маринке маленькие часики со стрелками. Сбоку находилось колесико; стоило его покрутить, как внутри часиков что-то трещало и по циферблату двигались стрелки. Дядя тут же надел на Маринкину руку часы и застегнул пряжку.

Они поели и разрешили Маринке одной выпить целую банку консервированного компота. Потом втроем вышли во двор.

Вокруг темнели большие, покрытые ржавыми пятнами осеннего мха камни, тоненько журчал ручей, а где-то не очень далеко, за громадной гранитной глыбой, прикрывавшей домики, грохотало Баренцево море…

– Здесь интересно, правда? – спросил отец.

Маринка не знала, что ответить.

В это время в дверях ближайшего домика появился матрос.

– Товарищ капитан-лейтенант, – сказал он, – вас вызывает Матросск.

Отец с широченным дядей переглянулись. Отец вошел в домик, очевидно к телефону, и скоро вернулся.

– Контр-адмирал срочно требует, – сказал он устало. – Придется тебе дня два-три здесь побыть, дочка. А я скоро вернусь.

Маринка угрюмо смотрела на него.

– Хорошо?

Ну что тут можно ответить отцу, если его вызывает сам контр-адмирал? Опять, наверно какой-нибудь приказ, который необходимо выполнять. На то уж морская служба…

– Хорошо, – сказала Маринка.

Ровно через три дня отец приехал за ней на той же машине. Он увидел у ручья Маринку с пароходиком в руке – его вырезал ей один матрос. Губы отца улыбнулись, но лицо было какое-то все черное, исхудавшее, и в глазах застыла горькая и резкая печаль.

Отец опустился перед ней на корточки, похлопал по спине, и у Маринки от радости, что наконец он приехал, неожиданно покатились по круглым щекам слезы.

– Что ты плачешь? – спросил отец удивленно.

– Ничего… А мама уже дома?

– Мама… – Он посмотрел в сторону грохочущего Баренцева моря. – Мама уехала лечиться, на юг уехала. И вернется весной здоровая… з-здо-ро-ровая, – здесь отец чуть заикнулся, – и веселая.

– Ой, как долго!.. Только весной!

Маринка подумала, что надо будет переждать длиннющую темную зиму, снега, вьюги, холода, прежде чем придет в этот край весна, и станут таять сугробы, и побегут ручьи…

По той же дороге они вернулись в Матросск, и для Маринки началась одинокая и скучная жизнь, полная раздумий и ожиданий весны.

Женька бегал за ней по пятам, веселил ее, выдумывал разные игры. Тетя Маша по-прежнему готовила еду и, если отца не было дома, укладывала Маринку спать. Женькин отец и муж тети Маши, дядя Петя, играл с ней в детский китайский бильярд и обещал сводить на свой корабль.

Как-то Маринка гуляла с Женькой возле дома. Рядом остановились две пожилые женщины с продуктовыми сумками.

– Ох и жизнь! – сказала одна. – Ну еще понятно, когда старый человек умирает, а вот в ту субботу одну хоронили. До чего же молоденькая! Только бы жить да жить.

Вечером Маринка спросила у отца:

– А почему молоденькие умирают?

Отец тревожно посмотрел на нее.

– Тетеньки две говорили.

– Это верно, – прервал ее отец, опуская голову, – бывает и так.

– А мама у нас тоже молодая, ведь правда? – вдруг спросила Маринка, присаживаясь на пол.

– Молодая, – проговорил отец, – молодая… – И совсем неожиданно плечи его с золотыми погонами дрогнули. Он тут же отвернулся, странно дернул головой, будто отгонял надоедливую муху, и повернулся к Маринке.

– Папа, ты что? – вскрикнула она.

– Товарища вспомнил, – сказал он тихо, – погиб на войне. Лодка его не вернулась в базу.

– Жаль, – сказала Маринка. – Хочешь, я заплачу?

– Зачем же… не нужно…

Маринка помолчала, а потом спросила:

– Скажи, это очень жалко, когда лодка не возвращается в базу?

– Очень, – сказал отец.

Не погаснет, не замерзнет

Отец ходил по комнате и останавливался то у этажерки с книгами, то у маминого столика с флакончиками и коробочками, то подолгу смотрел в черное окно. Маринку он словно не замечал, и ей это нравилось. Если б дома была мама, давно б уже велела идти спать.

И только она подумала об этом, как ее мысль сразу передалась отцу.

– Маринка, – сказал он, – спать.

Она вздохнула и скривила брови.

– А почему ты не спишь?

Отец смотрел в окно и отвечал, не оборачиваясь:

– Я большой, могу лечь попозже.

– Почему?

– Вот вырастешь такая, как я, тоже будешь ложиться позже.

Маринка вдруг подумала, что ни разу не видела, как отец и мама ложатся спать. Они укладывали ее, она быстро засыпала, а когда просыпалась утром, они уже ходили по комнате, точно и не ложились.

– Хорошо, – сказала Маринка, – лягу.

Но отец, кажется, не слышал ее. Он все смотрел в свое окно, как будто там было что-то интересное. А там не было ничего, кроме ветра, темных сопок и туч. Иногда вспыхивал прожектор, и на вершинах сопок был виден снег, потом полоса света исчезала, и за окном становилось еще темней и неуютней.

– Папа, чего ты все смотришь туда?

После того как мама слегла в больницу и ее увезли лечить на юг, отец был какой-то странный: редко смеялся и ходил по паркетному полу, точно по скользкому льду.

– Просто так, – сказал отец. – Шторм начинается, ветер большую волну разгонит… Ну, дочка, раздевайся.

– А плохо, что волны?

Отец повернул к ней худое лицо, подошел к маминому столику и потеребил на коробочке с духами красный хвостик.

– Почему же плохо? Хорошо.

У отца всегда все было хорошо. И даже этот ветер, с хрустом давящий на стекла, и шторм, и хождение по комнате – это тоже хорошо. Хотя бы раз отец рассказал о чем-то грустном и невеселом, ведь иногда этого так хочется. Даже вот маму увезли, на много месяцев увезли от Маринки, больную, с измученными глазами, увезли на юг, а отец и не пожалел ее при Маринке, не сказал, что без мамы им так плохо…