Твоя Антарктида

– А он лодка или корабль?

– Он корабль, Маринка, и очень грозный корабль, только небольшой и узкий, и его издавна прозвали подводной лодкой.

Спускаясь вниз, отец одной рукой держал Маринку, второй опирался о камни, цеплялся за жесткий кустарник, и к его рукаву прилипли крохотные листики березки. Иногда отец останавливался и беспокойно посматривал на городок, на его улицы, точно побаивался кого-то. В городе он тоже не переставал оглядываться. Он переносил Маринку через канавы и большие лужи, отдавал проходившим морякам честь, но все время глядел то вправо, то влево, то оборачивался назад. Потом сказал:

– Пойдем-ка другой дорогой. Она чище. Но и та, другая дорога была в камнях и грязи, и отец в основном нес Маринку на руках. Опустив ее на сухой островок и трогая на ее шапочке пушистый шарик, сказал:

– Давай не будем говорить маме, где мы были? А то она испугается и будет сердиться.

– Давай, – согласилась Маринка, укладывая в букете цветок к цветку.

Неподалеку от их дома отец втащил Маринку в магазин, купил ей пирожное – она тут же у прилавка вонзила в него зубы – и плитку шоколада «Золотой якорь». Сунув плитку в карман шинели, он сказал: «Добро», взял Маринку за руку, и они вышли из магазина.

– А теперь куда? В кубрик или еще подрейфуем? Маринка хорошо знала: кубрик – это дом, а дрейфовать – значит гулять.

– Подрейфуем еще, – сказала она.

Но дрейфу помешала мама. Она внезапно вышла из-за угла дома. Отец чуточку побледнел и выразительно посмотрел на Маринку. Она понимающе подмигнула ему щелочками глаз.

– Ну, где странствовали? – спросила мама.

– Да так… тут… неподалеку…

– Что-то очень долго, – сказала мама. – Я и тетрадки проверить успела, и в кулинарном кружке отзанималась, и вот уже сколько времени вас ищу. Весь город обошла.

– Плохо искала, – ответил отец. – Кто виноват?

И, проговорив это, он вытащил из шинели плитку шоколада:

– Ломай.

– Что это ты вдруг? – сказала мама.

– А почему бы и нет?

Маринка притихла и с любопытством ждала, как выпутается отец и что будет дальше. Но, судя по всему, мама не очень верила ему, и выпутывался он как-то вяло и больше смотрел на мамины боты. И тут Маринка почувствовала, что должна немедленно вмешаться в разговор и выручить отца.

– А мы с папой тебе цветы нарвали, – сказала она и в озябшей руке протянула букетик с жесткими лиловыми цветками.

– Спасибо, – сказала мама. – Что-то вы все сегодня такие добрые: один предлагает шоколад, другая – цветы. Да, постойте, я, кажется, знаю, где они растут…

– Мам, а ты там тоже была, да?

– Где это там и почему это тоже? – спросила мама.

– На… на… – Маринка запнулась и страшно покраснела.

Она вдруг поняла, что проговорилась и выдала отца, и это можно было понять хотя бы уже по тому, что он неподвижно и пристально рассматривал угол кирпичного дома, точно в нем было что-то интересное.

Мама нагнулась к ней:

– И не простыла?

– Нет, – уронила Маринка, убитая и вспотевшая. Мама выпрямилась:

– Тогда скорее идем домой, цветы нужно в воду, а то завянут. Скорее…

Маринка просияла, и они втроем быстро зашагали к дому.

Люди

Иногда Маринка думала: а есть ли у нее отец? Вечно он в своей базе или в море. Поздно вечером или рано утром он осторожно поднимал ее, сонную и недовольную, из кроватки, целовал в белокурые колечки волос, смотрел в глаза, потом укладывал, и неделю, а то и две-три в их комнате не было слышно скрипа его ботинок, выветривался запах его табака. И если б не старая черная шинель, висевшая в маленькой передней, и не его фотография на столе, можно было подумать, что отец никогда и не жил тут и его вообще не было на свете.

Правда, мама говорила, что подводная лодка отца ушла в поход и вернется он не скоро, но легче от этого Маринке не становилось.

Зато мама не уходила ни в какие походы, а только в школу за два квартала, где учила ребят, каждый день была дома и помогала Маринке не вспоминать, не грустить об отце, который сейчас плавает где-то в Ледовитом океане и «отрабатывает», как выражаются военные моряки, свои задачи.

А потом все в Маринкиной жизни перевернулось. Заболела мама.

Ее увезли в больницу так внезапно, что Маринка, очутившись в пустой комнате одна, в первые минуты ничего не понимала. Как все случилось неожиданно и просто! По словам Женьки, вчера утром мама пошла с ребятами на экскурсию к Чаячьей губе и там рассказывала о строении горных пород, о течениях и ветрах. В воде у берега лежали некогда сорвавшиеся с гор валуны, и по ним лазали мальчишки. Мама велела всем сойти на берег. Сошли все, кроме одного. Желая похвастаться своей ловкостью, он прыгнул на самый дальний камень, но поскользнулся, бултыхнулся в воду и сразу стал тонуть.

Девчонки подняли визг, и Маринкина мама, долго не думая, сбросила с себя пальто, туфли с ботами и в одних чулках кинулась по валунам к крайнему камню. Течение далеко отнесло мальчишку, и, когда Маринкина мама бросилась за ним в воду, его уже не было видно. Несколько раз ныряла она в том месте, где он исчез, нашла и выплыла с ним на берег.

Все, что было дальше, Маринка знала сама. Она очень удивилась, увидев маму в мокром платье, с мокрыми волосами. Мама быстро переоделась во все сухое, выпила горячего чаю с малиновым вареньем, легла, укрывшись двумя одеялами, да еще попросила Маринку набросить поверх старую отцовскую шинель.

Но два одеяла и шинель не могли согреть ее. Маринка отчетливо слышала, как мамины зубы выбивают мелкую дробь. А к вечеру поднялась температура. Наутро тетя Маша сбегала в поликлинику за врачом, и вот «скорая помощь» увезла маму в больницу. Маринка видела, как маму по лестнице сносили на носилках два санитара в белом и она, покорная, присмиревшая, лежала под одеялом и смотрела на нее, Маринку, больным, измученным взглядом. Ее снесли по той самой лестнице, по которой еще позавчера легко взлетала она, постукивая каблуками по ступенькам.

Открылась задняя дверца, носилки с мамой вдвинули в машину, и белый длинный «ЗИЛ» понесся по улице.

– Идем, – сказала тетя Маша и повела Маринку вверх по лестнице. – Полежит твоя мама, отлежится и снова будет учить ребят и плавать в бассейне.

– Будет?

И слезы у Маринки подкатились к глазам.

– Конечно, будет! Она ведь такая молодая еще, и здоровая, и упрямая…

– Да, верно, – согласилась Маринка.

И вот она очутилась в опустевшей комнате. Отца тоже не было в городе: он ушел на подводной лодке в далекий рейс и сейчас его где-то качают волны Баренцева моря. Мама в больнице, а он ничего не знает. Вдруг в комнате что-то зажужжало и стукнуло Маринку в ногу. Она вздрогнула. В ее ботинок уткнулся маленький заводной автомобиль и, вращая всеми своими колесами, норовил перепрыгнуть ботинок. Маринка отдернула ногу, и машина, насколько хватило завода, проехала по полу и остановилась под столом.

Маринка улыбнулась и бросилась за автомобилем. Сквозь щель приоткрытой двери на нее смотрел Женька. С ним она всю жизнь не ладила. Один раз они воевали за Великана – приблудного черного котенка с белыми лапками. Женька решил сделать из него шофера своего самосвала и, привязав к кабине, возил по квартире. А Маринка мечтала совсем о другом: как бы поизряднее сшить для котенка платьице… Из-за этого происходило много свар. В другой раз Женька нашел в кухне ее книжку с картинками и так разрисовал цветными карандашами, что Маринка два дня всхлипывала от обиды и не могла успокоиться.

Дверь отворилась пошире, Женька вошел и сказал:

– Идем к нам. Будем строить ветряную мельницу.

– И она будет крутиться?

– Конечно, будет. Только не от ветра.

Усевшись за стол, они мастерили из железных планочек, колесиков и винтиков «Конструктора» ветряную мельницу, потом – подъемный кран и самолет. А когда пришло время обедать, обедали вместе. Вечером тетя Маша уложила Маринку спать, пожелала ей спокойной ночи, и она спокойно проспала до самого утра.

С этого дня Маринку кормила, поила и укладывала спать тетя Маша, а забавлял Женька. Но все равно жить без отца и мамы было грустно.

– Выше нос, – командовал Женька, – скоро отец с моря придет… Знаешь, кто он у тебя?

– Знаю. Подводник… Командир. Женька ехидно морщил нос:

– И все?

– А что еще? Капитан-лейтенант, четыре звездочки. Женька покатывался со смеху:

– Он хороший командир. Может, самый лучший в соединении.

– Ну! – ахнула Маринка.

– И самый молодой.

– Это мой папа-то? – На этот счет у Маринки было свое, особое мнение.

– Твой… Он даже получил благодарность от командующего Северным флотом.

Они гуляли по улице – кривой, горбатой улочке, расположенной на склоне сопки. Отсюда была видна губа и пирсы. Женька шел, засунув руки в карманы, и говорил:

– А ты что, не слыхала ничего?

– Нет, – вздыхала Маринка.

– А подводную лодку-то от эсминца отличишь? Она пожимала плечами:

– Не знаю.

– Ну вот скажи мне, какой из этих кораблей подводная лодка?

Маринка долго вглядывалась в суда, стоявшие у пирса и поодаль на рейде, морщила лоб, шевелила губами и наконец ткнула пальцем в узкое длинное судно возле берега. Женька рассмеялся:

– Да это баржа! Баржа-самоходка. Она десанты возит, ну, танки еще и пушки.

И вдруг Маринке страшно захотелось увидеть подводную лодку, ту самую лодку, на которой уплыл и должен возвратиться с моря отец.

– Нет их сейчас тут, – сказал Женька, – на учениях все.

И все же попутно он немного просветил ее: показал огромные серые эсминцы с тонкими мачтами и пушками, торчащими из крутых башен; маленькие торпедные катера – они, как жучки, проносились по воде, оставляя за собой легкий пенистый след; большую и плоскую плавучую казарму, в которой живут моряки…

Тут же, на берегу Чаячьей губы, куда они скоро спустились, Маринка узнала, что Женька будет подводником и его лодка побьет все рекорды: нырнет под воду у Чаячьей губы, а вынырнет, распугивая китов, где-нибудь у Африки, и, хотя, конечно, девчонкам нечего делать на боевых кораблях, он уж по знакомству, так и быть, распорядится, чтоб ее, Маринку, пустили на борт лодки.

– Ведь хочешь со мной поплавать?

– Уй, как хочу! Только долго ждать.

– Ничего не долго.

– А сколько?

Она восторженно смотрела на будущего командира. Женька покусывал губы, подсчитывая:

– Года так три-четыре.

– Ну, это еще ничего, – утешилась Маринка. Приезд отца всегда радовал ее. Но что творилось с ней в этот раз, когда через три дня он вернулся из похода! Он неслышно вошел в комнату, громадный, смуглый, добрый, чуточку незнакомый после долгого отсутствия, и она бросилась к нему.

– Папа!

Он поднял ее с пола, тронул губами волосы. Она хотела рассказать про маму, но отец все уже знал. Он снял шинель и фуражку, повесил в передней на вешалку, сел на диван и вытащил из кармана скомканную газету «На страже Заполярья».

Опершись локтем о валик дивана, он полчаса, наверно, смотрел в одну статью и никак не мог ее прочитать.

– Папа, ты что? – спросила Маринка.

– Ничего, – сказал он, – поход был трудный. Устал.

Он отложил газету, заходил по комнате, зачем-то тронул корешки книг на этажерке, щелкнул по циферблату будильника, опять сел на диван. Жестом подозвал к себе Маринку, посадил на колено и спросил:

– Как жилось без мамы? Не скучала?

– Нет, – сказала Маринка, – не скучала. Мне было весело. Только вот мама…

– Ясно, – проговорил отец. – Ты у меня молодец. Так и нужно…

На завтрак он принес из магазина четыре пирожных, брикет масла, черный и белый хлеб и поставил на керогаз в кухне чайник. Масло он намазывал Маринке толщиной в палец, в чашку клал по четыре куска сахара и все время смотрел на нее.

А когда Маринка укладывалась спать, он поправил ее одеяло и, мягко держа в своих огромных руках ее голову, опять долго-долго смотрел ей в лицо, и глаза его остро блестели, потом опустил руки и как-то тихо, как-то осторожно сказал:

– А теперь спи, спи, Лида…

Дочка уставилась на него большими глазами.

– Я Маринка, – тихо ответила она, потому что Лидой звали не ее, а маму.

– Спи, Маринка, спи…

Утром она слышала, как отец говорил тете Маше:

– Спасибо, Марья Павловна. Мы так стесняем вас. Но что ж мне еще делать? Положение мое безвыходное. Родственников поблизости нет.

– Что вы, что вы, Сергей Александрович! – отвечала тетя Маша и сморкалась в платок. – Как вы можете так говорить? Я очень привязалась к Мариночке. Вы только не стесняйтесь, оставляйте ее, если нужно. Я и вам могу варить обед.

– Спасибо, – говорил отец, – учту. Как хорошо, что вокруг нас люди. Такие люди.