Крест мертвых богов

От нее пахло чем-то сладким, слегка навязчивым, но не так чтобы неприятным, хотя запах отвлекал, мешал сосредоточиться и сталкивал мысли на круглые коленки Эльзы, на белую кожу и белые же волосы, уложенные аккуратными завитками. И кожу, и волосы, и коленки до жути хотелось потрогать, убедиться, что Эльза живая, а не фарфоровая.

– Скажите, Виктор Тюркин вам знаком?

– Виктор? Тюркин? – Эльза нахмурилась, две вертикальные морщинки на лбу, светлые брови домиком, сжатые губы, но все равно красивая. Слишком красивая. – Знаете, кажется, да… Гарат и Кинника… доберманы. Хорошие были собачки, не из самых сильных, так, крепкий середнячок. Брал не у меня, но Гарат – внук моего Густава, а Кинника получается двоюродной сестричкой Цереры.

– То есть он участвовал в боях? – Руслан на всякий случай сделал пометку, кто знает, может, и это собачье родство имеет значение.

– Кто? Тюркин? Смешная фамилия, на Теркина похожа, ну, про солдата Теркина в школе учили, помните? А в боях – ну да, однажды выставил Гарата, его порвали крепко, я зашивала. Ну и разговорились, – Эльза дернула плечиком, точно желая подчеркнуть, что ничего общего с таким типом, как Виктор Тюркин, у нее нет и быть не может.

– И о чем говорили?

– О собаках, естественно. Он хотел заняться разведением, в квартире, представляете? Дикость какая. И хотел пару сук с хорошей родословной подыскать, но чтобы не очень дорого.

– А вы?

– А я отказалась. Во-первых, не люблю непрофессионалов, ну что за бред – в малогабаритной квартире питомник устраивать? Во-вторых, для меня бои – искусство, то же самое, что для вас бокс или там карате, только честнее, без поддавков и договоренностей, когда кто-то под кого-то ложится. Собаки так не умеют, собаки до конца идут, и выигрывает тот, кто в самом деле сильнее. Это честно. Но нечестно устраивать травли и уродовать животным психику. А Тюркин именно это собирался делать… деньги зарабатывать хотел. – Эльза сорвала зеленый лист и принялась ногтями отщипывать кусочки. – Я таких, которые приходят только, чтобы на кровь посмотреть, чтобы кто-то кого-то до смерти загрыз, на дух не переношу. У нас люди серьезные, у нас спорт.

Мелкие обрывки листа оседали на подоле платья и ногах, стряхнуть бы… и получить по роже за домогательства. Руслан отвел взгляд.

– А Алексея Покрожевского и Федора Исталова не знаете?

– Ну… нет, пожалуй. Да поймите же вы, – Эльза отбросила лист и сжала кулачки. – Я не могу знать всех, я знакома лишь с теми, кому продаю собак, или кто приходит лечить собак, или кто постоянно участвует… и то… многие из новичков уходят, адреналину им, видите ли, не хватает, кайфа. А я гладиаторскими боями не занимаюсь!

Интересно, с чего это она так разнервничалась? И не в гладиаторских ли боях дело? И Руслан тихо поинтересовался:

– А кто занимается?

– Кто? – Эльза вдруг сникла, даже съежилась. – Н-ну, из тех, кого я знаю… я не многих знаю…

Затянувшаяся пауза, розовеющие щеки, пальцы, нервно теребящие подол платья. Хотелось бы знать, кого и почему не желает выдавать Эльза. Или притворяется, что не желает.

– Ольгерд… это мой муж. Бывший. Он… он тоже собак разводит, он моих щенков забрал, и Смальту с Юноной. По суду, как совместно нажитое имущество, а они же не имущество, они живые, а он их как фабрику, по помету в год… а сделать ничего нельзя. – Эльза всхлипнула, потерла сухие глаза ладонями и поспешно добавила: – Вы внимания не обращайте, это старые тяжелые отношения, у всех бывает, правда? У нас с ним мало общего, всегда было мало… вот только имена идиотские… я за него зацепилась из-за имени, и он за меня… Эльза и Ольгерд… глупость какая, а раньше думала – судьба.

Руслан не нашелся что ответить.

– Но если адрес нужен, я дам, Ольгерду тетка дом оставила, он вроде что-то там перестроил… я как-то заезжала, о собаках поговорить хотела, чтобы не делал так, не портил породу.

– И как, успешно?

Эльза мотнула головой.

– Нет. Он уверен, что прав, что выживает сильнейший и что он на самом деле выбраковывает слабых. Породу бережет. Вот. На мои бои он собак не выставляет, значит, либо сам, либо знает кого-то, кто вам нужен… только, если можно, не выдавайте меня, хорошо? Ольгерд, он нервный очень, и друзья у него… специфические.

Слабая улыбка, бледное личико с яркими пятнами румянца и дрожащие руки. Все-таки странно, что она так разволновалась. Доберманов разводит, а бывшего мужа опасается… устраивает собачьи бои и в то же время беспокоится о каких-то отданных при разводе щенках.

Руслан не понимал. А еще не знал, как закончить беседу. Поблагодарить за помощь и попрощаться? Или пригласить на чашку кофе? Чая? Чего-нибудь, лишь бы еще немного полюбоваться фарфорово-хрупкой красотою.

Нельзя. Не положено. И неэтично.

Но очень хочется. И Руслан решился.

– Знаете, если я вам еще не надоел, то… кажется, я тут кафе видел…

Меж тем моя жизнь за пределами госпиталя текла без особых перемен. Тихие вечера, почти семейные, тихие же беседы, бесхитростные Оксанины рассказы о растущих ценах и том, что это ненадолго, мои сомнения, которые она не понимала и не принимала, начиная сердиться. И снова рассказы, о том, что на Поволжье кулаки украли народный хлеб и люди теперь голодают, о том, что англичане и французы вот-вот нападут, чтобы уничтожить рабоче-крестьянскую державу, и поэтому нужно закупать спички, соль и мыло – по войне не достанешь, и о том, что скоро, совсем скоро все будут жить хорошо.

Как последний пункт вязался с ожидаемой интервенцией, я не знал, а Оксана задумываться не желала. Она верила, искренне, наивно и как-то совсем уж непонятно, но сам факт этой веры словно бы оправдывал то, что происходило вокруг.

Даже запах капусты перестал меня раздражать. Тем более что, кроме капусты, есть было почти нечего. Хлеб выдавали по карточкам, черный, липкий, грубого помолу, но и того не хватало. Масло, мясо, сахар… да я забывать начал, каковы они на вкус.

И табак… и кофе… и тысячу других вещей, столь привычных в прошлом мире и сгинувших в этом. Прогуляться по парку, неспешно, бездумно, в свое удоволь– ствие, встретив знакомых, побеседовать, раскланяться, разойтись… снова встретиться.

В парке патрули, и деревья рубят, зачем – непонятно, костры раскладывают прямо там, а в госпитале дров едва-едва на месяц. Стоит начать думать, сопоставлять, предполагать или прогнозировать, как снова проваливаюсь в вязкое уныние, понимаю, что все, чем я живу, – обман. Оксана – глупая деревенская девка, на которую в той, прошлой жизни я бы и не глянул. А глянув, вряд ли запомнил бы. Оксана даже читать не умеет, вместо подписи крестик ставит.

 – Люди говорят, что евреи во всем виноватые. – Она сидит напротив, по обычаю подперев голову ладонями, на щеках румянец, криво обрезанная челка с одной стороны длиннее, с другой короче, отчего само лицо кажется перекошенным, нос обгорел, шелушится, а щеки пышут привычным румянцем. – Евреи, они всегда против народа умышляли.

 – Почему? – очередной странный разговор, когда оба говорят, но все равно не понимают друг друга.

 – Потому что евреи, – спокойно и уверенно ответила Оксана. – У нас на селе еврей был, так он под проценты денег давал.

 – И что здесь плохого?

 – Ну… людям же плохо, получается, что он на беде наживался. Марысе на батьковы похороны надо было, так пошла к нему, в ноги поклонилася, а он ничего, вежливый такой, дал. А как сорок дней прошло, так и явился долг требовать, отдавай, говорит, иначе прокляну! – Оксана рассказывала эту чушь со всей возможной серьезностью. – И проклял бы! Она корову отдала и еще потом колечко золотое, которое от мамки осталось.

Слабый огонь лучины, поставленной в вазу, похож на дивный цветок, рыжие лепестки колышутся то в стороны, то вверх, то сжимаются в едва различимую глазом точку, то распускаются, распугивая длинные тени.

Мне нравится наблюдать за огнем, мне нравится наблюдать за Оксаной. Мне не нравится слушать ее, но и не слушать не могу.

А в ящике стола по-прежнему лежит револьвер, барабан на семь патронов… продолжение позаброшенной игры и слабеющее с каждым днем желание жить.

 – Если евреев всех перебить… – Оксана покраснела и тут же поправилась: – Ну или прогнать, тогда всем людям легче жить станет.

Теперь она снова некрасива, почти отвратительна.

 – У меня мать – еврейка, – я встал из-за стола. – Ева Цильман. Отец – русский.

 – Значится, и вы русским будете.

 – Разве что по духу, а не по крови, – не стоит продолжать этот разговор, но и остановиться я уже не способен. Спасительная синева ее глаз исчезает, а куда без нее… как жить? И зачем жить?

 – У евреев родство по матери ведут.

 – А у русских – по отцу, – возразила Оксана, собирая посуду со стола. – Шли бы вы, Сергей Аполлоныч, отдохнули, а то говорите глупости всякие…

В комнате темно. В комнате душно, но стоит открыть окно, как с улицы ударит вонь разогретой солнцем помойки. Во что они превратили город? А меня? Кто я теперь? Полузабытые уже вопросы вернулись, а вместе с ними стойкое отвращение к собственной особе.

Револьвер в руку, один патрон на барабан, закрыть глаза и, приставив дуло к виску, в который раз спросить: где Ты, Господи… и для чего бережешь раба Своего?

Снова осечка. Крест на груди опалило жаром. Он мешает уйти, он держит, охраняет отцовским словом, прадедовым заклятьем… проклятьем… как там сказано было? Спасешь, и воздастся?

На следующий день я повесил крест на шею Никиты. Он хочет жить? Пускай. Он еще молодой, и не бес вовсе, обыкновенный мальчишка, которому очень больно и очень плохо.

Никита хоть и был без сознания, но в крест вцепился обеими руками, так и заснул… а Федор Николаевич, заглянув в палату, покачал головой да выдал очередной прогноз:

 – Не сегодня, так завтра. Не переживайте, Сергей Аполлонович, долго мучиться с ним не придется ни вам, ни мне.

Федор Николаевич ошибся, Никита прожил еще день, и еще… и неделю…

Яна

Мальчишка снова убежал. Я сама виновата, я – идиотка, деньги оставила, ключи… показалось неудобным ограничивать ему свободу передвижения, да и не под домашним же арестом его держать, взрослый парень, свои потребности, свои интересы.

Мордобой – вот его интересы. И мысль с домашним арестом теперь не казалась такой уж глупой. Как и другая, что Данилов побег – моя вина. Странно еще, что он несколько дней выждал, прежде чем уйти, мог бы сразу после того разговора.

Я жалела о сказанном.

Я не нашла слов, чтобы извиниться.

Я сидела в пустой квартире, не зная, как поступить дальше. Позвонить? Кому? Косте? У него много знакомых, может, кто-то подскажет, где искать избитого подростка, который сбежал из дому.

– Вернется, – Костька что-то жевал, проглатывая вместе с едой некоторые звуки. Представляю, как он сидит там, у себя, прижимает трубку головой к плечу и думает о том, как бы меня успокоить.

Не надо меня успокаивать, я сама, пусть только Данила вернется.

– Ян, ты не психуй, взрослый же парень, опытный, уже можно сказать… вроде не совсем отморозок, значит, так вышел, погулять, чего ему в квартире сидеть-то? Погода вон какая.

– Ему нельзя выходить, ему лежать нужно.

– Лежать нужно в больнице, – философски заметил Костька, – а если ты его у нас оставлять не захотела, то следовало няньку нанять. Подростки болеют, пока больно. А как только не больно, так они сразу и выздоравливают. Не нервничай.

Я пыталась. Я честно пыталась. Я сидела в кресле и пила кофе, переключая каналы, даже не пытаясь всматриваться в живые картинки на экране телевизора.

Я сидела в ванной, нюхала белую пену – производители обещали «яркий аромат, разжигающий страсть», но вода остыла, я замерзла, а пена почти растворилась, окрасив воду в неприятный синий оттенок.

Все как всегда, все как обычно, но Данила не возвращался.

И безвкусный кофе не согревал, а за окном сгущались сумерки… снова сумерки, а его нет.

Убью.

Или сама умру от этого выматывающего душу ожидания. Ташке нужно позвонить, может, он домой отправился… домой ему нельзя, адвокат, которого я наняла, пока порекомендовал подержать Данилу в Москве. А я не удержала.

Когда раздался звонок в дверь, я почти расплакалась. И испугалась – зачем звонить, когда есть ключи, значит, не Данила, кто-то другой. И снова злость – за свою беспомощность и изодранные нервы.

Звонок не умолкает, придется открывать.

И все-таки это был Данила, какой-то грязный, запыленный, точно долго-долго шел пешком. Со своим неизменным рюкзаком, перекинутым через плечо, и… собакой у ног.

Мальчик и собака, картина, трогательная до умиления.

Мальчик – озлобленный пятнадцатилетний сукин сын, которому нравится выводить меня из равновесия, а собака – поджарый хищник-доберман.

Что ж, могло быть и хуже.

– Это – Принц, – Данила обеими руками вцепился в ошейник. – Он со мной будет жить.

Я захлопнула дверь. В этот момент я ненавидела его за наглость, за то, что не додумался позвонить, а я не додумалась записать его номер телефона… за то, что пришлось ждать и нервничать… за то, что он вернулся и, вместо того чтобы извиниться, сказал, что в моей квартире будет жить доберман.

Хватит, надоел, завтра же домой отправлю… или в школу для трудных подростков. Или еще куда-нибудь, лишь бы с глаз долой.

Истерично взвизгнул звонок, раз, другой, третий… ну уж нет, пусть посидит, подумает. Принц… кто дал такой твари подобное имя? Звонок заткнулся. Тишина. Опять тишина, лишенная вкуса и запаха, стерильная, как питьевая вода в бутылках.

Убивающая.

Я сопротивлялась, я курила, сидя на подоконнике, просто принципа ради, я смотрела на часы и выдерживала паузу.

Сорок пять минут.

Они сидели у двери, на коврике, мальчик и собака. Черная Данилова майка почти сливалась с черной же шкурой Принца, а шипастый ошейник странным образом гармонировал с берцами и металлическим браслетом на запястье племянника. Извращенная идиллия футуристического мира.

– Ну?

– Это – Принц, – упрямо повторил Данила, подымаясь. – Он будет жить со мной. Пожалуйста. И… извините… нас в машину брать не хотели, мы пешком шли, долго. И голосовали, а потом, когда подвезли, то все равно не до дома. Я заблудился, телефон новый… номера вашего нету. А Принц, он хороший, воспитанный… и выгуливать его я сам буду.

Не знаю, как там насчет королевских кровей, но манеры у Принца были получше Даниловых. Ел он аккуратно, не разбрасывая крошки, не чавкая, не вытирая нос руками.

– Собаку? Привел к тебе собаку? – Ташка аж задохнулась от возмущения. И Данила прекратил жевать, уставился на меня настороженно, недоверчиво, готовый в любой момент гордо прошествовать за дверь вместе со своим зверем. – Какую собаку?

– Обыкновенную. Доберман, взрослый уже… симпатичный.

Принц оторвался от миски, склонил голову набок, понимает, что о нем речь, чертяка.

– Доберман?! И ты разрешила? Яна! – Ташкин голос вырвался из трубки. Зачем она так кричит? Ну доберман, какая разница?

– Яна, вы должны… ты должна избавиться от собаки! Это опасно, очень опасно, слышишь? Это… это же людоеды! Да еще взрослый к тому же, он укусить может или вообще горло перегрызть.

Принц грыз сухарь. Разлегся на полу, вытянул мосластые лапы и смачно похрумкивал, время от времени слизывая мелкие крошки розовым языком. К разговору больше не прислушивался, делая вид, будто его это совершенно не касается.

Хитрый.

– Опасный, непредсказуемый, склонный к агрессии! – продолжала перечислять Ташка, голос ее взбирался вверх по нотам, тоньше, выше, нервознее. Будто ногтем по стеклу… и чего она взъелась-то?

– Сегодня же, слышишь, Яна?

– И что мне с ним делать?

– С Данилой?

– С собакой. Она красивая.