Готический ангел

– Ну, типа, которая самоубилась. – Докурив, Маховская кинула окурок на землю и растерла носочком белого лакированного сапожка. – Мы по литре проходили, что им родители пожениться не давали, а они поженились тайно. А потом он отравился, а она зарезалась.

– Джульетта? – Матвей с трудом сдержал улыбку. Похоже, усилия директрисы относительно хорошего образования пропадали втуне.

– Ну Джульетта. Какая разница? Главное, что дура. И Машка такая…

– Почему такая? Она была влюблена? В кого?

– Понятия не имею. Дюх, а ты?

– Его Сергеем звали, – тихо сказала Дюхина. – Я случайно узнала. Я как-то заговорила с ней про Юру, ну, он же хороший, чего она так с ним? А Машка и ответила, что Юрка – идиот и двух слов связать не в состоянии, не то что Сергей.

– А фамилии не упомянула?

– Не-а. Еще добавила, что она найдет способ и они непременно будут вместе.

– И шифровалась ведь, – влезла в беседу Маховская. – Только записочки все какие-то читала, а подойдешь – прячет. А че, и вправду этот Сергей был? Он тоже самоубился? Вот стебно! Почти как в книге, про эту, ну как там ее…

– Джульетту, – подсказал Матвей.

– О, точно, спасибки. Ты, дядь, еще с Царевной побазарь, Машка-то к ней бегала, правда, Дюх?

Дюхина кивнула.

– Кто такая Царевна?

– Ну, Василиса, которая кружок рисовальный ведет, точнее, вела раньше, в прошлом году. А потом ее Донатка из школы турнула, вроде как помещение занимают, а толку никакого. Донатка, она ж хитрая, ей не просто так надо, а там выставки всякие, грамоты, медали… а мне, между прочим, по кайфу малевать было. И Царевна – тетка мировая, никогда моралей не читала и не ныла, что тут не так и там не так. Она вообще, типа, за то, что каждый имеет право на самовыражение. От блин! – Заговорившись, Маховская соступила с цементного бортика и угодила прямиком в лужу. – Скотство!

– Василиса Васильевна ее зовут. – Блондиночка за локоть втянула подругу под крышу. – А Царевной ее прозвали потому, что Василиса. Ну как в сказках – Василиса Премудрая. Она и вправду классная, я к ней ходила, остальные наши тоже.

– А сейчас нет?

– Ну, кому не влом через весь город в ДК переться, те продолжали. Машка-то точно, все с альбомом лазила… еще Милка из 9-го ходит навроде… и Юлька, тоже из 9-го… да вы к Донатке сходите, у нее адресок имеется. С нею еще мой папаша разговор заводил, что надо бы Царевну вернуть, она «оказывает положительное влияние». – Маховская скорчила рожицу. – А Донатка ему вежливо так – подумаем, но помещениев нет. Дюх, бумага есть? А то ж свинство, засохнет – фиг ототрешь.

– На, – блондинка, покопавшись в крохотной, разукрашенной стразами сумочке, достала пачку бумажных салфеток. – А вы лучше в ДК отправляйтесь, директриса адрес не даст, она не из-за грамот выгнала, а потому, что Василису Васильевну к Мозголому приревновала.

– Эт точно. Лучше в ДК, там должны знать… или к Милке подойдите, та должна знать.

– Она к ней раньше ездила, – поправила Дюхина. – Но вроде как все, мамаша против.

– Ну да, мамаша у Милки – еще та, полный аут, психушка отдыхает. – Наклонившись, Маховская сосредоточенно оттирала сапожок от темных разводов. – Меня придурочной обозвала, прикинь? На себя бы поглядела. И на Дюху наехала, вроде как та Милку плохому учит и вообще нас исключить надо. Аха, пусть попробует, мой батя такие бабки этому гребаному лицею башляет… Донатка скорее удавится, чем нас отсюда погонит.

В здании школы что-то глухо звякнуло, потом задребезжало, громко, истошно, так, что захотелось уши заткнуть.

– Типа, физра закончилась, – светским тоном заметила Маховская. – Ты, дядь, не обижайся, но нам пора…

– Аха, – подтвердила Дюхина. – Историчка у нас нервная, расстраивается, когда опаздываем, а еще в столовку зайти. А вам в ДК надо. Василиса Васильевна, она умная, и Машка ее любила, если чего и рассказала, то ей.

Против опасений супруга, Антонина Федосеевна гостью встретила спокойно и с пониманием – была наслышана о случившемся в ижицынском доме. На кухню отвела, молока кружку налила и булок утрешних подала, а кухарке еще велела карлицу не обижать и на ночлег в камору пристроить.

И Шумский, в который раз порадовавшись, что выбрал жену не по роду и приданому, а по разумности, решил: коли писать портрет, то вместе с нею. А что, Антонина Федосеевна хороша, высока, полнотела, белолица и румяна. По обычаю светлые косы вокруг головы царскою короной укладывала, а вокруг шеи бусы коралловые тремя нитками пускала, отчего и в самом простом, домашнем платье гляделась нарядною.

А еще Антонина Федосеевна отличалась редчайшим в бабьем племени качеством – была молчалива и о делах мужниных не сплетничала, отчего самое милое дело было с нею говорить. Сядет напротив, платочек на коленях разложит и глядит ласково, слушает, не торопя, не перебивая.

– Вот и выходит, что по всему виноват Ижицын. – Шумский подул на ложку. Щи удались, густые, кислые, как водится, с тонкими капустными нитями и черными грибными шляпками. – Из ревности супругу свою, Наталью Григорьевну, убил. И не просто чтоб застрелил или удушил там, нет, похитрее удумал…

Скрипнула дверь, и в комнату бочком втиснулась карлица, Шумский поначалу хотел погнать, но передумал – кому она, немая, расскажет-то? Да и тайны в расследовании этом нету, весь город сплетнями и слухами полон, только про Ижицыных и говорят.

Карлица куталась в шаль и глядела испуганными круглыми глазами. А ведь не стара она, как вначале показалось, в темных, увязанных в тощую косицу волосах ни следочка седины, и личико гладенькое, детское совсем, ну как у их младшенькой.

– Чего тебе? – спросила Антонина Федосеевна, подымаясь. – Обидели?

Карлица замотала головою, скривилась, разом вдруг сделавшись похожею на старуху, и замычала.

– Не понимаю, – развел руками Шумский. – Ты иди, отдыхай, завтра скажешь… или вон в уголочке посиди, только не мешай.

Та шмыгнула в темный угол и уселась прямо на полу, но возле печки.

– Так вот, хоть граф, а суда забоялся, вот и удумал сделать так, будто бы Наталья Григорьевна сама себя и порезала, от любви, значит…

Карлица замычала… нет, видать, не даст она спокойно говорить. Завтра же надобно будет отослать ее… а хоть бы к монахиням в Ефросиньевскую обитель, они там за убогими приглядывают, пускай к себе Ульяну и берут.

– Притомился. – Антонина Федосеевна глядела ласково, с любовью… сколько лет прошло, а в глазах ее голубых все то же читается… и Шумский снова порадовался, и за себя, и за нее, а потом подумал про Ижицына – и стало немного совестно за свое такое простое счастье.

Я ненавижу это чудовище, ставшее моим мужем по ошибке, ужасной, невероятной ошибке, исправить которую невозможно. Его прикосновения, его желания вызывают во мне отвращение столь глубокое, что лучше бы умереть, чем терпеть все это.

Брак, освященный церковью… да есть ли большая насмешка над Господом и его даром любви, чем наш с Ижицыным союз? Он твердит о любви, но зачем тогда он мучает меня? Почему не отпустит, не избавит от своего общества, которое невыносимо?

Несколько горничных, дурно воспитанных, болтливых, неумелых девиц, почти не таясь, сплетничают обо мне. И отношения, вытянутые из болезненного мрака супружеской спальни на люди, мерзостны втройне.

Единственный человек, который не обсуждает меня, – немая карлица, на редкость уродливое создание, с детским чистым личиком и фигурою-бочкой. Карлицу зовут Ульяной, остальные ее побаиваются, Ижицын же относится с непонятным уважением и вежливостью, она же, сколь могу судить, платит воистину собачьей преданностью. И, как собака, ревнующая хозяина, ненавидит меня.

Этот взгляд, ледяной, колючий, полный затаенной вражды, преследует меня повсюду, мешая дышать, мешая думать, хотя мысли мои все вертятся вокруг одного: как вырваться, освободиться и от брака, и от Ижицына с его странною извращенною любовью.

Поначалу он приходил еженощно, я терпела, пытаясь следовать заветам Божьим, но однажды случилось так, что не сумела справиться с собою и высказала Ижицыну, кажется… что его домогательства омерзительны, что сам он не вызывает ничего, кроме гадливости, что я истинно проклята, если обречена быть его женою, и что если он и вправду любит, то должен освободить меня от своего присутствия.

Отвратительная вышла сцена, я ведь никогда прежде не была такою, никогда не осмелилась бы оскорбить кого-то подобными словами, но тут не испытала ни сожаления, ни раскаяния, только обрадовалась, когда он ушел.

С тех пор больше не наведывался, зато карлицу свою приставил, ходит следом, смотрит, следит… ненавижу и ее тоже. Сбежать не выйдет. Да и некуда бежать. Матушка в письме известила, что уезжает в Крым, наведать старинную подругу. Сереженька от меня отказался. Любонька и прочие не поймут, осудят.

Ижицынский дом весьма подходит для ненависти, он огромен и пуст, каждый звук, будь то малейший шорох или же выстрел, разносится по коридорам, стремясь заполнить пустоту, но вместо этого она пожирает звуки.

Горничные боятся ходить по дому ночью, говорят про призрак какой-то девушки, которая погибла здесь, и я, против воли прислушиваясь к этим разговорам, начинаю верить.

Вчера пожаловалась Ижицыну, он ответил, что призраков не существует, но коли мне боязно, то свечей станут жечь больше, а еще можно купить собаку, к примеру, болонку или левретку.

Ничего от него не хочу… но в темноте так страшно!

Юлька

Комп вернули. То ли угроза голодовки подействовала, то ли Верка и вправду остыла и успокоилась, то ли Анжелкино заступничество помогло – не суть важно, главное, вот он. И Сеть есть, и в ящике письма… спам, снова спам… в бездну весь этот мусор. В результате два письма – одно от старой знакомой, его потом посмотреть можно. Второе – от Духа.

«Зачем ты приходила?»

Все? И это все, что он мог сказать?

Обида застряла в горле тугим комком невыплаканных слез, ну да, конечно, она пошла на кладбище, но ведь к нему же, не просто тусовки ради. А он – зачем. Будто и не рад был. Запускать аську? А если там снова что-то… что-то такое, после чего дальше разговаривать с Духом будет невозможно? Ведь без него Юлька не может.

– Юль, ужинать! – крикнула Анжелка, заглянув в комнату. Вот и повод. Потом, она позже включит, позже посмотрит… Зачем она приходила? Затем… затем, что не прийти было невозможно.

На кухне жарко, пахнет супом, котлетами и вишневым компотом. Вдруг захотелось, чтобы холодный и в стакане, на дне которого горстка ягод, уже не темно-красных, а розовых, с растрескавшейся пооблезшей кожицей.

– Садись давай, – буркнула Верка. – Ешь.

– Я не буду суп, – заныла Анжелка. – И котлеты не буду!

Опять! А суп ничего, не из школьной столовки, густой и красивый с виду, на вкус тоже вроде неплохо. Отец ест молча, зачерпывает ложкой, ждет, пока по длинным капустным усам в тарелку скатятся желтые капли, потом заглатывает целиком, не жуя. И Верка так же. Анжелка ковыряется в тарелке, на лице – обида, сейчас еще пострадает и отодвинет в сторону, достанет из холодильника свое обезжиренное молоко и хлебцы из проросшей пшеницы.

– Юля, – отец глянул исподлобья, скривился, будто горошину перца раскусил. – Прекращай свои капризы. Ешь.

А что, она ест, просто суп горячий.

– Потом я поговорить с тобою хочу.

Понятно. Будет опять трындеть про то, что так себя вести неправильно, и вообще пора взрослеть, а не дурью маяться.

– И не кроши хлеб, когда ж ты наконец научишься вести себя прилично! – Отец отодвинул тарелку.

– Виталик, ну не начинай, – попросила Верка. – Кушай, Юля.

Покушаешь тут.

Разговор разговаривали в отцовском кабинете, раньше Юльке здесь нравилось, можно в кресле посидеть – огромное, тяжелое, на трон похоже. А стол – вообще бесконечный, и вещей на нем множество, самых разных, вроде пустой чернильницы с серебряным пером и тяжелого зеленого шара на подставке, или маленькой серебряной лошадки, коробки с печатью, коробки с карандашами, складного ножа… а Верка запретила заходить без спросу, сказала, что нельзя мешать работать, и отец согласился.

– Садись. – Он указал на второе кресло, поменьше и современное, с пластиковыми черными ручками и мягкой спинкой, которая, стоило опереться, тут же подалась назад.

– Можешь хотя бы тут не баловаться? – Отец тяжко плюхнулся на свое место. Как все изменилось… Отец стал толще, шире, может, из-за жилета этого, серого, пушистого, собственноручно связанного Веркой то ли из заячьего пуха, то ли из собачьей шерсти, то ли еще из какой ерунды. И лысина блестит, красная и потная, а на подбородке – щетина. И рубашка эта в клеточку, точно у Юр Владимирыча, который физику ведет.

– Разговор серьезный, поэтому, будь добра, постарайся послушать внимательно. – Отец нервно отодвинул в сторону стопку бумаг. Зачем, если не мешают? А зеленый шар стал меньше в размерах, и лошадка совсем крохотная, вот чернильница, та почти не изменилась.

– Я долго терпел твои истерики, надеясь, что ты все-таки образумишься, поймешь, что Верочка хочет тебе только добра, у нее ангельское терпение.

Юлька закусила губу. Ага, конечно, ангельское, Верке только крыльев для полноты портрета недостает, а так – чистый ангел. Тупая неповоротливая клуша, которая вечно нудит и нудит, а еще вязанием занимается, сядет вечером перед теликом, врубит сериал какой-нибудь и начинает нитки перебирать, вытягивать то розовые, то зеленые, то синие… и спицы, сталкиваясь друг с другом, стукаются, шелестят, будто жалуются на Веркины пальцы. Отчего-то вязание раздражало сильнее всего. И то, что она мамины вещи без спросу брала.

– Ты же продолжала маяться дурью. – Отец хлопнул по столу кулаком, розовым, пухлым, будто связанным из розового мохера. – Продолжала действовать мне на нервы! Тебя давно следовало в приют отправить, чтоб поняла, чтоб прочувствовала…

– Да пошел ты! – Стало обидно, до того обидно, что прям в глазах потемнело. Ну как он… как он вообще такое сказать мог? Ее в приют, а Анжелочку с Веркой тут, при себе?!

– Сядь! Юля, не зли меня, я не договорил.

Договорил. Все, что хотел сказать, – уже сказал. Она ему не нужна, она мешает, всем тут мешает, потому что не такая, как они.

– После твоей недавней выходки я решил ради твоего же блага… Хорошая школа закрытого типа, преподавание на уровне, высококлассные специалисты, в том числе и психологи.

Значит, он ее еще и шизичкой считает? Это из-за Верки, это она наговорила, сам бы папа не стал, никогда не стал бы так думать. До Верки он и в кабинете играть разрешал, и в школу возил, и еще косички заплетал, с бантами… и уроки вместе делали.

– Там у тебя не будет возможности стать на путь порока, кроме того, я очень надеюсь, что ты пересмотришь свое отношение к Верочке и сестре.

Пересмотрит. Уже пересмотрела. Верку она ненавидит, а Анжелка – просто дура. Дура, занявшая ее, Юлькино, место.

– Я собирался определить тебя в интернат еще до конца месяца, – продолжал отец. – Но Верочка, та самая Верочка, которой ты вечно норовишь напакостить, уговорила меня подождать еще немного. Скажем, до конца четверти.

– Зачем же ждать? – Голос дрогнул, еще немного, и она расплачется.

– Затем, чтобы дать тебе еще один шанс. Итак, Юля, сроку исправиться тебе – до конца четверти, никаких истерик, никаких капризов, никаких вызовов в школу от классного руководителя или, не дай бог, завуча. О директоре, как в прошлом году, вообще молчу. Ты берешься за ум, начинаешь учиться…

– А если нет?

– А если нет, то ты все равно будешь учиться, но не здесь, а в закрытой школе-интернате. Мне совсем не хочется заиметь дочь-алкоголичку или наркоманку. Или просто дуру, которую в общество вывести невозможно. Ты должна понимать, что мой бизнес требует определенной стабильности…

– Я – дура? Алкоголичка? Наркоша, да? Я репутацию уроню? Люди подумают плохо обо мне, а заодно и о твоей драгоценной Верочке?

– Вот именно, – холодно ответил отец. – Посмотри, на кого ты похожа? Патлы отрастила, помада эта, лак… одеваешься, как бомжиха. Да на тебя без слез и не взглянешь-то. Цепи эти, сережки! Я с самого начала был против! Верочка тебя распустила, а за ремень взяться бы надо! Выпороть хорошенько, чтоб вся эта дурь исчезла!

– Так выпори, в чем дело!

– Не ори на меня! – Он налился краснотой, особенно щеки и уши, и лысина тоже, как будто краской вымазали, и дышит тяжело, как будто после спортзала. И орет. Чего орет? Какое ему дело до того, как Юлька выглядит? Как нравится, так и выглядит! Она не Анжелка с ее гламурами и космополитенами, завитыми волосами и когтями пятисантиметровыми… Юлька – другая!

– Ты меня поняла? Малейший взбрык, малейшая проблема – и пойдешь в интернат. А я еще позабочусь, чтоб пробыла ты там не месяц, а как положено, до выпускных экзаменов. И потом не учиться пойдешь за мои деньги, а работать… поломойкой!

– П-почему поломойкой? – Слезы все-таки покатились, теперь тушь размажется, а Верка небось караулит под дверью и точно увидит, что Юлька ревела. Никто не должен видеть, как она плачет… никто.

– А кому ты нужна без образования? Повозишься с тряпкой в подъездах, поживешь на свои, заработанные, тогда, глядишь, в мозгах и прояснится, что к чему… а то взяла моду, на мои деньги живешь, и мне же нервы треплешь! – Он дернул за воротничок рубашки, и белая пуговица, оторвавшись, упала на стол, стукнула как-то громко, будто и не пластмассовая.

– Больше не буду. – Юлька сползла с кресла. Колени дрожали, и руки тоже, а слез, слез-то не было, сами высохли. Может, если повезет, и тушь не сильно растеклась.

– Вот и хорошо. Иди давай, и спасибо скажи Верочке, что за тебя, идиотку малолетнюю, заступилась.

Спасибо? Скажет, Юля им всем спасибо скажет. И жить за чужие деньги не будет… Зачем жить, если она никому не нужна.

Ижицын С.Д. Дневник