Помоги проекту - поделись книгой:
А затем…
Нипиза вдруг почувствовала на своих плечах давление, и в тех самых глазах, который только что так приветливо смотрели на Бари, вдруг мелькнуло выражение ужаса. Она громко вскрикнула, и такого крика Бари еще ни разу не слыхал во всей Пустыне. Это был дикий, раздиравший душу вопль, полный судорожной боязни. Пьеро не слышал этого первого ее призыва. До него донеслись только второй и третий, и затем последовали один за другим стоны, когда оседавшая масса стала окончательно сдавливать нежное тело Нипизы. Он побежал к ней со всех ног. Крики становились все слабее и наконец замерли совсем. Пьеро увидел, как Бари выскочил из-под камня и сломя голову помчался к выходу из ущелья, и в ту же минуту заметил торчавшие оттуда же платье и обутые в мокасины ноги Нипизы. Вся же остальная чась ее тела оказалась скрытой под камнем.
Как сумасшедший Пьеро стал ее откапывать. Когда через некоторое время он вытащил ее из-под валуна, то она была бледна как смерть и не двигалась. Глаза у нее были закрыты. О приложил к не руку, и ему показалось, что она уже умерла, и тяжкий вопль вырвался у него из глубины души. Но он знал, как нужно было приводить человека в чувство. Он разорвал на ней платье и тут только убедился, что, вопреки опасениям, все кости у нее были целы. тогда он побежал за водой. Когда же он возвратился, то оа лежала уже с открытыми глазами и тяжело дышала.
— Какое счастье! — воскликнул Пьеро и вдруг зарыдал и опустился перед ней на колени. — Нипиза, моя Нипиза!
Она улыбнулась ему и взялась руками за грудь. Пьеро притянул ее к себе и обнял, совершенно позабыв о воде, которую достал с таким трудом.
А несколько позже, когда он встал на колени и заглянул под камень, то побледнел как смерть и воскликнул:
— Какой ужас! Что, если бы не оказалось под камнем этой глубокой впадины, Нипиза? Что было бы тогда?..
Он содрогнулся и не сказал более ни слова. Но Нипиза, счастливая тем, что так легко отделалась, протянула к нему руку и с улыбкой ответила:
— А все-таки это интересно!..Но знаешь, отец, ни один возлюбленный не будет меня так сжимать в своих объятиях, как этот камень!
Лицо Пьеро омрачилось, и он низко над ней нагнулся:
— Ни один! — резко сказал он. — Никогда!
О, он вспомнил о том, что Мак-Таггарт, фактор с озера Лабкэн, уже присватался к ней, и, крепко сжав кулаки, только тихонько поцеловал ее в голову.
ВСЕ-ТАКИ СДРУЖИЛИСЬ
В дикой тревоге от отчаянных криков Нипизы и от вида Пьеро, когда тот, сломя голову, бросился в его сторону от трупа Вакайю, Бари долго бежал без оглядки, насколько хватило у него духа. Когда же он, наконец, остановился и перевел дыхание, то был уже далеко от ущелья и находился как раз около заводи бобров. Целую неделю Бари не бывал около этой заводи. Он не забыл ни Сломанного Зуба, ни Умиска, ни других маленьких бобрят но Вакайю и его ежедневные ловли свежей рыбы были для него большим искушением. Теперь Вакайю уже вовсе не существовал на свете. Бари чувствовал, что большой черный медведь уже никогда больше не будет ловить рыбу в спокойных омутах и в шумливых перекатах и что там, где до этого так мирно и в таком довольстве протекала жизнь, теперь грозили одни только опасности и как до этого он все свое благополучие строил на возвращении в свою родную берлогу под валежником, так и теперь, в минуту крайнего отчаяния, прибежал именно к бобрам. Трудно было бы определить, кого он, собственно, боялся, но во всяком случае не Нипизы. Правда, она за ним гналась. Он даже чувствовал, как она схватила было его руками и как коснулись его ее мягкие волосы. Но все-таки ее он вовсе не боялся! И если он останавливался иногда на своем бегу и оглядывался назад, то разве только для того, чтобы лишний раз поглядеть, не следует ли за ним именно она. От нее одной он не убежал бы никогда. В ее глазах, голосе и руках было для него что-то притягательное. Теперь его угнетали еще большая тоска и большее одиночество, и всю ночь он видел тревожные сны. Он нашел себе укромное местечко под большим корнем сосны невдалеке от колонии бобров, улегся там и всю ночь видел во сне мать, Казана, свою родную кучу валежника, Умиска и Нипизу. Однажды, пробудившись, он принял корень сосны за Серую волчицу, и когда понял, что это была не она, то и Пьеро и Нипиза, услышав, как он после этого заплакал, сразу определили бы, что, собственно, он увидел во сне. То и дело перед ним проходили тревожные события того дня. То ему снились Вакайю и его ужасная смерть, то глаза Нипизы приближались почти вплотную к его глазам, то он слышал ее голос, который почему-то казался ему сладкой музыкой, то до него долетали ее страшные стоны.
Он был рад, когда наступил рассвет. Он не подумал даже о пище, а прямо побежал к бобрам. Теперь во всей его осанке уже не было ни надежды, ни предвкушения. Он вспомнил, что, поскольку животные могут разговаривать между собой, Умиск и его товарищи так прямо и сказали ему, чтобы он больше к ним не приставал. Но уже одно то, что он был теперь около них, не давало ему чувствовать себя таким одиноким. А он был более чем одинок. Волк угомонился в нем на время. Теперь им властвовала уже собака.
Далеко на севере в дремучих лесах бобры работают и играют не только по ночам они используют для этого день даже больше, чем ночь. Поэтому многие из колонии Сломанного Зуба были уже за работой, когда Бари стал безутешно бродить по берегу их заводи. Маленькие бобрята находились еще при матерях в своих высоких жилищах, походивших на целые соборы, выстроенные из хвороста и ила и вылезавшие прямо из-под воды как раз на самой середине затона. Таких домов было три, а один из них имел у основания в диаметре, по крайней мере, двадцать футов. Бари с трудом пробирался вдоль своего берега когда он пролезал сквозь кусты ольхи, ивняка и березы, то десятки каналов скрещивались и перекрещивались между собой на его пути. Некоторые из этих каналов были шириною в фут, другие — фута в три или в четыре, и все они были наполнены водой. Ни одна страна в мире не могла бы иметь лучшей системы транспорта, чем в этих владениях бобров, которые протаскивали по своим каналам все строительные материалы и продовольствие в главный резервуар — именно в заводь. На одном из более значительных каналов Бари пришел в изумление при виде того, как большой бобер тащил вплавь четырехфутовый обрубок березы в человеческую ногу толщиной. Теперь уж Бари не скрывался от бобров, да и некоторые из них уже не смотрели на него недружелюбно, когда он добрел, наконец, до того места, где заводь сужалась до ширины обыкновенного ручья почти в полумиле от плотины. Отсюда он повернул назад. Все это утро он пропутешествовал вокруг заводи, показывая себя бобрам совершенно открыто.
В это время бобры держали в своих бетонных твердынях военный совет. Они были заметно озадачены. До этого у них было четыре врага, которых они боялись больше всего на свете: выдра, которая в зимнее время пробуравливала их плотину, спускала через сделанную ею дыру воду и обрекала их этим на голодную и холодную смерть рысь, которая охотилась на них всех, и старых и молодых лисица и волк, которые целыми часами просиживали где-нибудь поблизости в засаде и утаскивали их малышей вроде Умиска и его приятелей. Если бы Бари был одним из этих четырех, то хитрый старый Сломанный Зуб и все его товарищи отлично знали бы, как им поступить. Но Бари, конечно, не был выдрой, а если он волк, лисица или рысь, то все его поступки, по меньшей мере, странны. Вот уж сколько раз он имел полную возможность расправиться со своей добычей, если только он действительно искал добычи. Но он ни разу не выказал желания причинить им вред.
Возможно, что все это бобры досконально обсудили между собой. Возможно также, что Умиск и его приятели рассказывали своим приятелям о своих приключениях и о том, что Бари даже вовсе и не собирался их обидеть, хотя и легко мог бы это сделать. Также более чем вероятно, что взрослые бобры, которые в это утро имели случай столкнуться с Бари, дали полный отчет об этой встрече, снова подтвердив тот факт, что, хотя он и перепугал их, но все-таки не выказал ни малейшего намерения их обидеть. Все это очень возможно, потому что, если признать, что бобры могут делать историю целой страны и выполнять такие инженерные работы, которые не поддаются даже взрывам динамита, то придется вполне резонно допустить, что они обладают способами и понимать друг друга.
Но как бы то ни было, а мужественный Сломанный Зуб окончательное решение по этому делу взял на себя.
Было уже около полудня, когда Бари в третий или в четвертый раз прошелся по плотине. Эта плотина была полных двести футов в длину, но ни в одном месте через нее не перекатывалась вода, для чего в ней были сделаны особые узкие шлюзы. Недели две тому назад Бари мог свободно перейти по ней на другую сторону заводи, но теперь, в дальнем ее конце, Сломанный Зуб и его инженеры вздумали продолжить ее для того, чтобы выполнить эту работу с наименьшей потерей труда, затопив ярдов на пятьдесят то место, где они работали. Главная плотина приводила Бари в восторг. Во-первых, он нее сильно пахло бобрами. Во-вторых, она была высока и суха и в ней было проделано много уютных норок, сидя в которых, бобры принимали свои солнечные ванны. В одну из таких норок забрался Бари, расположился в ней и стал глядеть на воду. Ни малейшая рябь не бороздила ее бархатную поверхность. Ни единый звук не нарушал в этот полдень дремотную тишину. Точно все бобры вымерли, так было кругом пустынно. И все таки всем им было известно, что Бари находился именно на плотине. На то место, где он лежал, солнце особенно обильно бросало свои лучи, и ему было так удобно и приятно там лежать, что под конец он не смог справиться со своими опускавшимися от дремоты веками и крепко заснул.
Как мог узнать об этом Сломанный Зуб — это составляет тайну природы. Минут пять спустя без малейшего всплеска воды или звука он появился в пятидесяти ярдах от Бари. Несколько минут спустя он плашмя и не двигаясь пролежал на воде. Потом очень медленно проплыл вдоль всей плотины через всю заводь. На противоположной стороне он выполз на берег и в следующий минуту уже сидел, как статуя, на камне, все время не сводя глаз с того места, где лежал на плотине Бари. И из всех других бобров не проявлял признаков жизни ни один, и скоро стало очевидно, что только один Сломанный Зуб взял на себя обязанность поближе ознакомиться с намерениями Бари. Когда он вошел в воду опять, то поплыл уже прямо к плотине. В десяти футах от Бари он стал вскарабкиваться на нее и делал это с большими предосторожностями и не спеша. Наконец, он выбрался на нее совсем.
В нескольких аршинах от него в своей лунке лежал Бари, которого почти совсем не было видно, за исключением одной только блестящей черной спины, которая привлекала к себе все внимание Сломанного Зуба. Чтобы иметь лучшее наблюдение, старый бобер расправил позади себя свой плоский хвост и встал на задние лапы, прижав себе к груди передние, как это делает белка. В такой позе он оказался ростом в целых три фута. Вероятно, в нем было веса около пуда и в некоторых отношениях он напоминал собою одного из тех больших, добродушных, толстых, глупого вида псов, которые целиком уходят в живот. Но его ум работал с необычайной быстротой. Затем он вдруг неожиданно громко стукнул по плотине своим хвостом, и Бари встрепенулся от этого и вскочил Он тотчас же увидел перед собой Сломанного Зуба и уставился на него глазами. Сломанный Зуб, в свою очередь, уставился на него. В течение целой минуты ни один из них не сдвинулся с места даже на одну тысячную часть дюйма. Затем Бари подошел к нему и завилял хвостом.
Этого было достаточно. Опустившись на свои передние лапы, Сломанный Зуб равнодушно заковылял к краю плотины и нырнул в воду. Теперь уж ему было все равно: не нужно было ни принимать предосторожности, ни торопиться. В воде он произвел большое движение и стал уже смело плавать взад и вперед перед Бари. Сделав это несколько раз, он в один прием доплыл до самого большого дома из всех трех и скрылся в нем уже совсем. Целых пять минут после этого геройского подвига Сломанного Зуба во всей колонии, по-видимому, шел разговор о том, что Бари — не рысь и не лисица, и не волк. Даже более того: что он еще очень юн и вполне безопасен. Значит, теперь можно приняться за работу вновь. Значит, теперь можно играть сколько угодно!
Ничего опасного нет.
Таково было решение Сломанного Зуба.
Если бы кто-нибудь сумел огласить это решение на языке бобров через мегафон, то и тогда не последовало бы на него более скорого ответа. Все еще стоявшему на плотине Бари показалось, что весь пруд сразу наполнился бобрами. Он ни разу еще не видел такого их количества. Они высыпали повсюду, и некоторые из них проплывали всего только в десяти футах от него и смотрели на него с любопытством и в то же время нисколько не стесняясь. В течение пяти минут бобры, казалось, не имели в виду никакой определенной цели. Затем снова на сцену появился Сломанный Зуб: он поплыл прямо к берегу и выполз на него. Другие бобры последовали его примеру. Некоторые из рабочих рассеялись по каналам, многие принялись за ольховые кусты и ивняк. Бари нетерпеливо поджидал Умиска и его приятелей. Наконец, он увидел, как они выплыли все четверо с одного из меньших домов. Они выползли на свою обычную площадку, на которой играли всегда, и Бари так сильно завилял им хвостом, что задрожало все его тело, и бросился вдоль плотины им навстречу.
Когда он добежал до них, то Умиск был уже один и с аппетитом обгладывал длинный свежий ивовый прут. Остальные товарищи копошились в густых зарослях молодой ольхи.
Теперь умиск уже больше не убегал. Он преспокойно обгладывал свою ветку. Барри лег на живот и с самым дружелюбным и заискивающим видом завилял перед ним хвостом. Умиск не спеша оторвался от своего ужина и поглядел на него. Теперь уже нечего было бояться. Кем бы ни было для него это странное живое существо, оно было еще юно и безвредно и, по-видимому, искало себе компанию. И он внимательно оглядел всего Бари.
Затем очень хладнокровно снова принялся за ужин.
… И Бари понял, что скоро у него скоро будут друзья.
НЕОЖИДАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
Как в жизни каждого человека бывают непреодолимые моменты, которые направляют его ко злу или к добру, так и в судьбе Бари колония бобров сыграла решающую роль. Куда бы он отправился далее, если бы не наткнулся на нее, и что бы затем с ним случилось, это уже относится к области предположений. Но он все-таки наткнулся на нее, и она заменила его прежний дом под кучей бурелома. В самих бобрах он нашел друзей, которые помогли ему забыть о Серой волчице и о Казане. Эта Дружба, если только ее можно так назвать, дошла до своей предельной точки. С каждым днем взрослые бобры все больше и больше привыкали к Бари, и к концу второй недели, если бы Бари ушел от них, то они все-таки не заметили бы его отсутствия, тогда как Бари чувствовал бы себя совсем иначе, если бы лишился бобров. С их стороны эта дружба представляла собой простую терпимость их добродушной природы. Для Бари же оно составляло нечто совсем иное. Он был еще младенец он нуждался еще в материнстве им еще овладевала чисто детская тоска по домашнему уюту, и он никак не мог ее от себя отбросить, и всякий раз, как наступала ночь, его безумно тянуло к бобрам в их дом, где он мог бы спать в одной кучке вместе с Умиском и его друзьями.
В течение двух недель, которые протекли со дня подвига Сломанного Зуба, Бари отыскивал для себя еду за милю выше по ручью, где водилось достаточно раков. Но заводь всегда была его настоящим домом. Ночь всегда заставала его здесь, да и большую часть дня он проводил около бобров. Он спал в конце плотины, а в особо светлые ночи — и на самом хребте ее, и бобры, считали его своим постоянным гостем. Они работали в его присутствии, точно его вовсе и не существовало. Бари очень интересовался их работами и не переставал на них смотреть. Они удивляли его и в то же время сбивали с толку. День за днем он видел, как они заготовляли бревна и сплавляли их по воде к новой постройке. Он видел, как благодаря их усилиям, выросла постепенно целая новая плотина. Однажды он лежал футах в десяти от старого бобра, который подгрызал дерево в шесть дюймов толщиной. Когда это дерево свалилось и старый бобер отскочил от него в сторону, то вместе с ним отскочил и Бари. А затем он вернулся назад, обнюхал пень и очень удивился тому, что на подмогу этому бобру вдруг выскочил с тревогой дядя, дедушка и тетка Умиска.
Ему все еще не удалось втянуть в игру Умиска и других молоденьких бобров, и после первой же недели он должен был отказаться от этого совсем. Их же игры его самого интересовали не менее, чем и постройка плотины, которую сооружали старики. Так, например, Умиск очень любил играть в грязи на берегу заводи. В этом он очень походил на маленького мальчугана. В то время как старшие сплавляли к большой плотине бревна толщиной чуть ли ни фут в диаметре, Умиск стаскивал к месту своей игры палочки и веточки не толще карандаша и строил свою собственную игрушечную плотину. Над этой плотиной он ковырялся целыми часами с такой же настойчивостью, с какою его отец и мать работали над настоящей, и все это время Бари лежал на животе в стороне, наблюдал и удивлялся. В этой же самой полувысохшей грязи Умиск проводил миниатюрные каналы, точь-в-точь как мальчик, который весною, когда начинает таять снег, проводит речки и устраивает даже целые океаны, по которым плавают у него воображаемые пираты. Своими острыми зубами он тоже, как и большие, подтачивал бревна, т. е. веточки не толще одного дюйма. Бари не мог понимать, что именно в этом-то и состояла вся игра бобрят, но все-таки замечал некоторую разумность в грызении палочек. Поэтому он и сам любил поточить о них свои зубы. Но что приводило его в крайнее удивление, так это то, что Умиск с таким ожесточением сдирал с палок кору и тут же съедал ее.
Другой способ игры у бобрят еще больше разочаровал Бари. Невдалеке от того места, где он впервые встретился с Умиском, поднималась из воды высокая, футов около десяти, балка, которая представляла собой наклонную плоскость, спускавшуюся обратно в воду. Она была гладко утоптана и тверда. Умиск взбирался на нее в том месте, где она была не особенно крута, влезал на самую ее вершину, садился на свой плоский хвост, давал себе толчок и, точно на санках с ледяной горы, спускался на нем вниз и с шумным всплеском въезжал в самую воду. Обычно таким спортом были заняты сразу около десятка бобрят, но иногда к этой молодежи присоединялся вдруг и какой-нибудь старик, который точно так же вскарабкивался на гору и съезжал с нее на своем хвосте. Однажды под вечер, когда наклонная плоскость была особенно отполирована от недавнего употребления, Бари по примеру бобров тоже взобрался на ее вершину и принялся за ее осмотр. Оказалось, что нигде так сильно не пахло бобрами, как здесь. Он стал обнюхивать гору и неосторожно зашел дальше, чем следовало. В один момент его ноги потеряли устойчивость, земля выскользнула из-под них, и, громко взвизгнув от испуга, Бари покатался вниз. В следующую минуту он барахтался в воде, а еще минуту или две спустя уже с трудом выкарабкивался из мутной заводи на твердый берег. Теперь уж он был определенного мнения об этой игре бобрят.
Возможно, что Умиск видел, как он съезжал с горы. Возможно, что история этого приключения с Бари очень скоро стала известна всем обитателям бобрового городка, потому что, когда Бари пришел в этот вечер к Умиску и застал его за ужином, то Умиск уже смело приблизился к нему, и они в первый раз за все время обнюхались носами. По крайней мере, слышно было, как обнюхивал Бари, а Умиск в это время сидел, как сфинкс. Это окончательно закрепило их дружбу, во всяком случае со стороны Бари. Он несколько минут самым развязным образом прыгал вокруг Умиска, стараясь этим показать ему, как он любил его и какими закадычными друзьями они могли бы стать. Но Умиск не отвечал. Он не тронулся с места, пока не окончил своего ужина. Но как бы то ни было, а он выглядел все-таки Добрым товарищем, а Бари чувствовал себя счастливее, чем Когда-либо с тех пор, как покинул свою кучу валежника.
Эта дружба, если бы она и показалась с внешней стороны Только односторонней, все-таки оказалась как нельзя более счастливой для Умиска. Всякий раз, как Бари являлся к заводи, он всегда старался держаться как можно ближе к Умиску, если сразу его находил. В один прекрасный день он лежал на траве и щурился в полудреме, в то время как немного в стороне Умиск копошился за какой-то работой в кустах ивняка. Вдруг послышался тревожный стук бобровки хвостом по воде, и Бари окончательно проснулся. Затем другой, третий, — точно пистолетные выстрелы. Он вскочил на ноги. Все бобры кинулись к воде. В эту минуту и Умиск выполз из своего ивняка и также поспешил со всех своих жирных, коротких ног прямиком к заводи. Он почти уже добежал до самой воды, как что-то красно-бурое, точно стрела, метнулось на вечернем солнце у самых глаз Бари, и в следующий момент большая лисица бросилась вдруг на Умиска и вонзила ему в горло клыки. Бари услышал отчаянный крик своего друга, кровь бросилась ему в голову, и он озверел. Так же быстро, как и сама лисица, он решился на отважный подвиг. Он был такой же величины и такого же веса, как и она, и когда он набросился на нее, то его ожесточенное ворчание Пьеро мог бы услышать на далеком расстоянии. Он, точно ножи, вонзил свои зубы бандиту в плечо. Эта лисица оказалась из породы лесных разбойников, которые всегда нападают сзади. Она не была создана для борьбы с глазу на глаз, и нападение Бари было для нее так сильно и так неожиданно, что она тотчас же выпустила Умиска из пасти и бросилась бежать без оглядки. Бари даже не преследовал ее. Он подбежал к Умиску, который все еще лежал в грязи и забавно хрюкал и стонал. Самоотверженный Бари обнюхал его, толкнул его носом, и минуты две спустя Умиск уже встал на свои заплетавшиеся ноги, тогда как около тридцати бобров со страшным шумом суетились у самого берега в воде.
После этого события Бари еще более почувствовал себя с бобрами как дома.
ПОПАЛСЯ
В то время как Бари все более и более привязывался к бобрам, а Пьера и Нипиза, со своей стороны, обдумывали, как бы поймать его, потому что его белая звезда и белые кончики на ушах напоминали им о другом Бари, которого они любили, — Буш Мак-Таггарт с поста Лакбэн за сорок миль к северо-западу отсюда тоже кое-что придумывал. Мак-Таггард уже семь лет был фактором в Лакбэне. В книгах Компании Гудзонова залива он был записан, как самый полезный служащий. Расходы по содержанию его поста всегда были ниже средних, а каждая полугодовая доставка им мехов всегда превышала всякие ожидания. В главном списке сотрудников около его имени имелась приписка: «Доставляет доходов более, чем кто-либо на севере Божьего озера».
Но всем индейцам была отлично известна причина такого успеха. Они прозвали его «Нжпао-Ветику», что значит «человек-дьявол». Они иначе его и не называли: это имя они с омерзением произносили у себя в юртах только шепотом или говорили его так, чтобы оно никоим образом не долетало до ушей самого Буша Мак-Таггарта. Они боялись его. Они ненавидели его всей душой. Они умирали под его управлением от голода и истощения, и чем крепче он сжимал свои железные пальцы, управляя ими, тем покорнее, казалось, они подпадали под его власть. У него была ничтожнейшая душа, находившаяся в теле зверя и наслаждавшаяся властью. И здесь, в этой дикой пустыне, простиравшейся до бесконечности во все четыре стороны, его власть была самодержавна. Компания поддерживала его. Она сама сделала его королем всего этого края, в котором не было никакого другого закона, кроме его собственного. И в благодарность за это он отправлял ей такие караваны и такие тюки мехов, на которые она даже и не рассчитывала. Владельцы компании сидели от него за целые тысячи миль и только подсчитывали доллары.
Все это мог бы вывести на чистую воду Грэгсон. Он был контролером в том краю и раз в год посещал для ревизии Мак-Таггарта. Он мог бы легко донести, что индейцы прозвали этого Мак-Таггарта «человеком-дьяволом» за то, что он уплачивал им за доставляемые ими меха половинную цену он мог бы доложить своей компании вполне обстоятельно, что в течение всей зимы он доводил звероловов до полной нищеты, что они на коленях вымаливали у него свою заработанную плату и что он всегда портил местных индейских девушек, принуждал их отдаваться ему на посту. Но и сам Грэгсон извлекал выгоду из своих ревизий поста Лакбэн. При каждом своем наезде туда он всегда мог рассчитывать на две недели самой развратной жизни у Мак-Таггарта и вдобавок еще привозил оттуда своим дочери и жене самые драгоценные меха, которые получал от Мак-Таггарта подпольными путями.
Однажды вечером Мак-Таггарт сидел у себя в конторе при свете керосиновой лампы. Отослав своего краснощекого счетовода-англичанина спать, он оставался один. Вот уже шестую неделю он испытывал какое-то странное беспокойство. Шесть недель тому назад Пьеро имел неосторожность за все семь лет службы Мак-Таггарта в Лакбэне в первый раз привезти туда и Нипизу. И она-то и смутила его сердце. С тех пор он только и думал о ней. Два раза за эти шесть недель он сам наезжал в гости к Пьеро, в его далекую хижину. Завтра он собирался ехать к нему опять. Он позабыл уже о своей наложнице, маленькой индианке Мари, как до Мари забыл о дюжинах таких же несчастных девушек, как и она. Теперь его занимала Нипиза. Он никогда не видел такой красавицы, какой была дочь Пьеро.
Он вслух проклинал Пьеро, глядя на лист бумаги, на который он уже целый час выписывал из главной книги своей конторы какие-то сведения. Этот Пьеро стоял у него поперек дороги. Судя по этим сведениям, отец Пьеро был настоящим, чистокровным французом. Поэтому Пьеро был полуфранцузом, а его Нипиза — квартеронкой, хотя она была так красива, что можно было поклясться, что в ее жилах текло не более двух капель индейской крови. Если бы оба они были индейцами
А все-таки… Не попытаться ли?
Он угрюмо улыбнулся и сжал кулаки. В самом деле, разве у него не хватит на это сил? Разве Пьеро посмеет ему возражать? Если только Пьеро дерзнет на это, то он немедленно же выгонит его в шею из его участка, из того самого участка, который он получил в наследство от своих отца и деда, а может быть, и от еще более далеких предков. Он сделает из Пьеро простого бродягу и изгоя, как пустил он по миру уже и многих других, которые лишились его расположения. Никакой другой пост не примет от Пьеро его добычи и ничего не продаст ему, если он, Мак-Таггарт, зашельмует его имя. В этом-то и заключается его главная сила, факторский закон, который существует уже целые столетия. Это могущественная сила зла. Она отдала ему Мари, эту скромную, черноглазую индеаночку, которая ненавидела его всей душой и все-таки, несмотря на эту ненависть, была его «домашней хозяйкой». Это название было своего рода вежливым объяснением ее присутствия в его доме.
«Домашняя хозяйка»!
Буш Мак-Таггарт опять поглядел в свои выборки из главной книги. Участок Пьеро, являвшийся по местным обычаям его полной собственностью, оказывался очень ценным. За последние семь лет он получал за доставляемые им меха доход по тысяче долларов в год, потому что Мак-Таггарт не осмеливался обсчитывать его так, как обсчитывал индейцев. По тысяче долларов в год!
Мак-Таггарт ухмыльнулся, свернул бумагу, на которой писал, и приготовился тушить лампу. Под коротко остриженными жесткими волосами его лицо раскраснелось от сжигавшего его внутреннего огня. Это было неприятное лицо — железное, безжалостное, вполне отвечавшее данному ему прозвищу «человек-дьявол». Глаза его засверкали, и, глубоко и коротко вздохнув, он загасил огонь. Направляясь в темноте к выходной двери, он усмехнулся опять. Нипиза во что бы то ни стало должна принадлежать ему. Она и будет ему принадлежать. Она будет
Буш Мак-Таггарт опять ухмыльнулся и отправился спать. Мари встретила его со страхом.
Мак-Таггарт твердо решил, что ответ Пьеро должен повлечь за собою жизнь или смерть, во всяком случае — для Пьеро.
До самого последнего дня Пьеро ни одним словом не обмолвился перед Нипизой о предложении фактора из Лакбэна. А теперь ему пришлось рассказать ей обо всем.
— Это зверь, а не человек, это сам дьявол, — закончил он свой рассказ. — Я скорее предпочел бы видеть тебя рядом с ней, покойницей. — И он указал на могилу своей жены под вековой сосной.
Нипиза не проронила ни звука. Но ее глаза расширились и потемнели, и на щеках у нее появился румянец, какого раньше Пьеро не замечал никогда. Когда он закончил, то она поднялась, выпрямилась, и ему показалось, что она как-то сразу вдруг выросла. Никогда еще она не выглядела такой женщиной, как в эту минуту, и Пьеро даже встревожился, когда увидел, с каким выражением она посмотрела на северо-восток в сторону форта Лакбэн. Он обожал ее. Ее красота пугала его. Он уже давно подметил, какое впечатление она произвела на Мак-Таггарта. Он еще тогда заметил, как дрогнул у него голос. Он сразу же оценил то любострастное выражение и те чисто животные желания, которые вдруг появились на лице у Мак-Таггарта, когда он увидел Нипизу в первый раз. Сперва все это испугало его. Но теперь уж он не боялся. Он просто волновался и сжимал кулаки в его душе еще не совсем погасло отвращение к этому человеку.
Наконец, Нипиза подошла к нему и села рядом с ним у его Ног. Пьеро положил свою мозолистую руку ей на голову. Он любил это делать. Он любил ее ласкать по волосам.
— Завтра он приедет сюда, моя дорогая, — сказал он и перевел глаза на красный солнечный закат. — Что я должен буду ему ответить?
Нипиза покраснела. Глаза ее заблестели. Но она не подняла их на отца.
— Ничего, отец, — ответила она, — за исключением разве только того, что ты должен был бы ему сказать: если он сватается ко мне, то пусть обратится именно ко мне, а не к тебе.
Пьеро нагнулся и не заметил ее улыбки.
Солнце садилось. Вместе с ним, точно холодный свинец, упало и сердце Пьеро.
От форта Лакбэн до хижины Пьеро дорога проходила в полумиле от заводи бобров, которая отстояла от того места, где жил Пьеро, в двенадцати милях. Именно в том самом месте, на повороте ручья, где Вакайю ловил для Бари рыбу. Буш Мак-Таггарт и расположился на ночлег. Только двадцать миль из всего пути он сделал на лодке, а так как последний перегон он совершал пешком, то весь багаж его состоял почти из ничего: несколько веток можжевельника для постели, легкое одеяло и костер — вот все, что требовалось ему для ночлега. Прежде чем сесть за ужин, фактор достал из своей небольшой сумки несколько силков из тонкой медной проволоки и целый час расставлял их в разных местах для кроликов. Этот метод добывания мясной пищи был гораздо удобнее и легче, чем таскать на себе в жаркую погоду ружье. В полдюжину таких силков всегда можно поймать не менее трех кроликов, причем из этих трех всегда окажется один молодой и нежный, годный для того, чтобы его изжарить. Расставив силки, Мак-Таггарт поставил на угли сковородку с ветчиной и принялся за кофе.
Из всех запахов на воздухе запах от ветчины распространяется по лесу на наиболее широкое пространство. Для этого вовсе не нужно ветра. Он расползается сам собой. В тихую ночь лисица может его почуять за целую милю, а когда ветер дует по прямому направлению, то — и за две. Этот-то запах от ветчины и дотянулся до Бари, когда он лежал на гребне бобровой плотины. Его дотянул к нему легкий, настойчивый ветерок, так приятно задувший после непривычно жаркого дня, и не прошло и пяти минут, как Бари уже сидел на задних лапах и внюхивался в эту приманку. После его приключений в ущелье, повлекших за собой смерть Вакайю, он еще ни разу не ел как следует. Осторожность удерживала его около бобров, и он питался все это время почти исключительно одними раками.
Теперь этот удивительный аромат, долетевший до него с вечерним ветерком, возбудил в нем аппетит. Но аромат этот был какой-то неустойчивый: то он чуялся очень сильно, а то по временам исчезал совсем. Бари спрыгнул с плотины и стал разыскивать по лесу источник этого аромата, но через некоторое время потерял его совсем. Мак-Таггарт закончил поджаривание ветчины и стал ее есть.
Затем спустилась великолепная ночь. Возможно, что Бари и проспал бы ее всю на плотине, если бы запах ветчины не возбудил в нем голода. После приключения в ущелье Бари стал побаиваться густых лесов, особенно по ночам. Но в эту ночь было светло, и так как было лето, то и ночью стоял точно серенький день, хотя вовсе не было луны. Очень ярко сверкали мириады звезд, распространяя по вселенной мягкий, рассеянный свет. Легкий ветерок перешептывался с вершинами деревьев. Повсюду было тихо и спокойно, и так как луна была уже совсем на ущербе, то и волки не охотились, совы потеряли свой голос, лисицы запрятались по норам и даже бобры прекратили свою работу. Лоси, олени и карибу лежали врастяжку, положив рога на бархатную траву, и только чуть-чуть двигали ими, но уже не пользовались ими, как оружием. Это был июль или, как его называют одни индейцы, «полинялый месяц», а другие — «месяц молчания».
В этом молчании Бари и принялся за охоту. Он вспугнул целое семейство куропаток, но они улетели от него. Он погнался за кроликом, который оказался шустрее его. Целый час ему не везло. Тогда до него донесся звук, который заставил его задрожать от кончика носа до хвоста. Он вдруг оказался около ночлега Мак-Таггарта, и то, что он услышал, были усилия кролика высвободиться из силка. Бари вышел на открытое пространство и здесь увидел ту удивительную пантомиму, которую разыгрывал попавшийся кролик. Бари заинтересовался ею и на минуту остановился. Оказалось, что кролик просунул свою пушистую голову сквозь петлю, и при первом же его прыжке от страха в сторону ветка сосны, к которой был прикреплен проволочный силок, выпрямилась и поднялась кверху, так что кролик оказался висевшим в воздухе и только кончиками задних лапок стоявшим на земле. Таким образом, он казался танцевавшим на задних ногах, в то время как петля все туже и туже стягивала ему шею. Бари пришел от этой пляски в восторг. Он, конечно, не мог догадываться о той роли, которую играли в этой любопытной пляске проволока и ветка сосны. Все, что он мог видеть воочию, это были прыжки и пируэты кролика на задних лапках, смешные, но вовсе ему несвойственные. Возможно, что Бари принял это за своеобразную игру. Тем не менее, он не посмотрел в эту минуту на кролика так, как смотрел до сих пор на Умиска. Опыт и инстинкт подсказали ему, что кролик представлял собой очень вкусную пищу, и, не долго думая, он бросился на свою добычу.
Почти уже полумертвый, кролик не оказал ему ни малейшего сопротивления, и при свете звезд Бари покончил с ним и целых полчаса после этого наслаждался.
Буш Мак-Таггарт не услышал ни малейшего звука, потому что петля, в которую попался кролик, отстояла от него дальше, чем все другие. Он сидел перед потухавшими угольями своего костра, прислонившись спиною к дереву, покуривал свою черную трубку и нецеломудренно мечтал о Нипизе, когда Бари отправился далее.
Теперь уж он не имел ни малейшего желания охотиться. Он был уже совершенно сыт. Но он все еще внюхивался в пространство и безгранично радовался тишине и светлой ночи. Он шел по кроличьей тропе, пока не добрался наконец до того места, где два свалившихся бревна оставляли между собою проход не шире его тела. Он протиснулся сквозь него, и что-то вдруг стянуло ему шею. Послышался треск, и Бари вдруг взлетел на воздух и, сам не понимая, что случилось, оказался стоявшим на задних лапах. Он хотел залаять, но в его горле послышалось вместо лая какое-то хрипение, и в следующий затем момент он разыгрывал такую же пантомиму, как и покойный кролик, который был таким образом отомщен. Чтобы окончательно не лишиться жизни, Бари поневоле должен был танцовать, а петля все туже и туже стягивала ему горло. Когда он старался натянуть проволоку и обвисал на ней, пользуясь тяжестью своего тела, то и ветка сосны очень услужливо поддавалась вместе с ним вниз, к земле, а когда он снова подскакивал, то и она выпрямлялась и высоко вздергивала его кверху. Он яростно боролся. Было чудом, что такая тоненькая проволока могла его удерживать. Еще несколько секунд — и она, наверное, лопнула бы или оборвалась, но Мак-Таггарт был уже тут как тут. Он схватил одеяло и тяжелую палку и бросился к силку. Такого шума, какой доносился до него, кролик производить не мог. Это должен был быть или барсук, или рысь, или лисица, или же молодой волк.
Увидев висевшего на конце проволоки Бари, он принял его сперва за волка. Он сбросил с себя одеяло и уже взмахнул своей дубинкой. И если бы на небе были облака или не так ярко светили звезды, то Бари постигла бы та же участь, что и кролика: он поплатился бы своею жизнью. Но, замахнувшись над его головой дубиной, Мак-Таггарт вовремя заметил белую звезду на его груди и белые кончики ушей.
Он тотчас же бросил прочь дубину и схватился за одеяло.
ПОРАБОЩЕН, НО НЕ ПОБЕЖДЕН
Полчаса спустя у Буша Мак-Таггарта ярко пылал костер. Он бросал свет на Бари, который лежал, спеленатый, как индейский ребенок, и увязанный в одеяло длинным ремнем так, что представлял из себя настоящий шар. В этом одеяле Мак-Таггарт специально прорезал дыру, в которую он мог, наконец, высунуть голову. Он попался безнадежно, так безнадежно, что в своем туго завязанном одеяле не мог двинуть ни одним мускулом. В нескольких шагах от него его поработитель промывал в чашке с водой свою искусанную руку, из которой все еще сочилась кровь. Был также шрам от укуса у него и на толстой, как у быка, шее.
— Черт бы тебя побрал! — ворчал он на Бари. — Черт бы тебя побрал!
Он вдруг подошел к Бари и больно ударил его кулаком по голове.
— Следовало бы размозжить тебе голову, проклятому… Да я это и сделаю!
Бари увидел, как он поднял около себя палку, приготовленную для костра. Пьеро в свое время гнался за ним, но сейчас Бари впервые находился так близко к человеку, что мог даже видеть его покрасневшие глаза. Как они отличались от глаз того удивительного создания, которое чуть не схватило его тогда голыми руками и которое потом подлезало к нему под камень! Это были совершенно зверские глаза. Они заставили его задрожать и быстро спрятать голову обратно в одеяло, когда Мак-Таггарт вдруг замахнулся на него палкой. Он заворчал на него. Его белые зубы сверкнули в темноте. Он заложил назад уши. Ему вдруг безумно захотелось еще раз впиться зубами в эту шею, из которой он уже попробовал крови.
Палка опустилась. Она заходила по Бари раз за разом, и когда Мак-Таггарт, наконец, закончил, то Бари лежал полумертвый, с закрытыми от ударов глазами, и изо рта у него текла кровь.
— Вот как мы вышибаем из вашей породы дьявола, — проворчал Мак-Таггарт. — Надеюсь, что вы теперь больше не будете кусаться, молодой человек? Черт бы тебя побрал! Прокусил руку чуть не до кости!..
Он опять принялся за промывание раны. Зубы Бари проникли в руку слишком глубоко, и это смущало фактора. Это было видно по его лицу. Стоял июль. Самое неподходящее время для укусов. Из своего ранца Мак-Таггарт достал бутылку водки, полил ею рану и, когда водка защипала, стал вновь проклинать Бари. А Бари чуть-чуть приоткрыл глаза и уставился на него. Теперь он понял, что встретился, наконец, с самым ужасным из всех смертных врагов для животных. И все-таки он его не испугался. Палка в руках Буша Мак-Таггарта не смогла убить в нем его духа. Она выбила из него только страх. Она лишь вколотила в него лютую ненависть, какой он не испытывал еще никогда, даже в то время, когда дрался с совой. В нем вдруг вспыхнула чисто волчья мстительность, базировавшаяся на чисто собачьей, отчаянной храбрости. Он уже не спрятался, когда Мак-Таггарт подошел к нему опять. Он попробовал было расправить тело, чтобы броситься на этого человека-зверя. В этом своем усилии, спеленатый в одеяло, точно ребенок, он катался и беспомощно, и смешно, точно шар. Глядя на это, Мак-Таггарт развеселился и стал хохотать. А затем он набил трубку и снова уселся спиной к дереву.
Бари не спускал с него глаз все время, пока он курил. Он наблюдал за ним и тогда, когда он растянулся прямо на голой земле и улегся спать. Немного погодя Бари услышал отвратительный храп этого чудовища. То и дело в течение всей ночи он старался высвободиться из одеяла. Это была для него ужасная ночь, которой он не мог впоследствии забыть никогда. В тугих, теплых складках одеяла его ноги и все тело так онемели, то в его жилах почти прекратилось кровообращение. И все-таки он не визжал и не скулил. А когда наступило утро, то его голова уже бессильно лежала на земле. Он не мог поднять ее даже и тогда, когда фактор подошел к нему и нагнулся над ним. Мак-Таггарт заметил это с удовлетворением.
— Ну, теперь можно отправиться и к Пьеро, — ухмыльнулся он. — Теперь уж ты вполне безопасен и беспокойства не причинишь.
И еще до восхода солнца они отправились в путь, и если в Бари почти совершенно прекратилось кровообращение, так зато самого Буша Мак-Таггарта так и распирало от предвкушений и желания. Он обдумывал свои последние планы, широко шагая по лесу и неся Бари под мышкой. Он немедленно пошлет Пьеро за патером Гротеном, который миссионерствовал за целые семьдесят миль к западу от него. Он обвенчается с Нипизой. Да, обвенчаться необходимо! Это немножко уймет Пьеро. Кстати, и он, Мак-Таггарт, останется с Нипизой один, пока Пьеро будет ходить за миссионером. При одной только мысли об этом его глаза вспыхивали, точно от алкоголя. И в его горячей, безрассудной голове даже и мысли не появлялось о том, что скажет ему Нипиза, какого мнения она будет об его сватовстве. Да ему и не нужна была ее душа. Он только нуждался в ее теле, прекрасном, девственном, и в ее красивых глазах, которые сводили его с ума. А что, если Пьеро не согласится выдать ее замуж? Пьеро!.. Какая чепуха! Он не в первый раз будет убивать человека и не во второй. Убийство для Мак-Таггарта составляло специальность в тех случаях, когда кто-нибудь становился ему на пути. Никто не увидит. Никто не услышит. Никто не узнает. Просто скрылся — и баста. Вышел куда-то из своей хижины и больше уже не возвращался.
И Мак-Таггарт громко засмеялся своим мыслям и зашагал еще быстрее. Он не мог проиграть, Нипиза никогда не смогла бы ускользнуть из его цепких рук. Ведь он, Буш Мак-Таггарт, был властителем всей этой пустыни, он повелевал всеми жившими в ней людьми и определял судьбу каждого из них. Следовательно, и Нипиза должна отправиться вместе с ним в Лакбэн, даже если бы для этого пришлось вырыть могилу для Пьеро.
Солнце было уже высоко, когда Пьеро, стоя с Нипизой около своей хижины, указал ей на нечто, двигавшееся ярдах в четырехстах от них через лес. Скоро выяснилось, что это шел к ним Буш Мак-Таггарт.
— Идет!..
Сильно постарев за одну только ночь, Пьеро посмотрел на Нипизу. Он снова увидел, как вдруг потемнели ее глаза и как сгустилась краска на ее полуоткрытых губах, и у него снова похолодело под сердцем. Что, если она согласится?..
Она обернулась к нему, глаза ее сверкнули и голос задрожал — Помни, отец, — быстро сказала она, — что за моим ответом он должен прийти ко мне сам! — И скрылась в хижине.
Холодно и неприветливо Пьеро встретил Мак-Таггарта.
МАК-ТАГГАРТ ПОЛУЧИЛ ОТВЕТ
Из окошка, сквозь специально приспособленное для этого отверстие, Нипиза наблюдала, что происходило на дворе. Теперь она не улыбалась. Она быстро дышала, и вся была напряжена. Мак-Таггарт остановился футах в десяти от окошка и пожимал руку ее отцу, Пьеро. Она услышала его хриплый голос, его шумное приветствие и затем увидела то, что он принес с собой и теперь показывал Пьеро. Потом она отчетливо слышала его объяснение, как Бари попался в расставленный им силок. Он стал развертывать одеяло. Нипиза вскрикнула от удивления. В одну секунду она уже была около них. Она бы даже и не взглянула на Мак-Таггарта, если бы ее взор не встретил случайно его лица, которое при ее появлении так и вспыхнуло от радости и восхищения.
— Это Бари! — воскликнула она.
Она выхватила из рук Мак-Таггарта узел и обратилась к Пьеро.
— Скажи ему, что Бари — мой! — крикнула она и поспешила к себе в хижину. Мак-Таггарт в крайнем удивлении посмотрел ей вслед. А затем перевел глаза на Пьеро. Другой, более чуткий человек сразу заметил бы, что и Пьеро был тоже удивлен не менее его. Нипиза не захотела разговаривать непосредственно с фактором из Лакбэна, она даже и не взглянула на него! Она приняла от него собаку с таким видом, точно вовсе его и не замечала. Со своей стороны Мак-Таггарт покраснел еще более, когда перевел глаза с Пьеро на дверь, в которую она вошла и даже заперла за собой.
Войдя к себе в избушку, Нипиза опустилась на колени и окончательно высвободила Бари. Она вовсе его не боялась. Глаза ее смеялись. Губы раскрылись. Она забыла о Мак-Таггарте. А затем, когда Бари вывалился из одеяла на пол, она заметила, что глаза его были закрыты и кровь запеклась у его рта, и лицо ее вдруг омрачилось, точно на солнце набежала тучка.
— Бари, — сказала она ласково. — Бари!.. Бари!..
Она подняла его на руки. Голова Бари повисла. Все его тело оцепенело, и он не мог двинуться. Ноги у него одеревенели. Он едва мог видеть. Но он все-таки услышал ее голос! Это был тот самый голос, который донесся до него, когда он почувствовал боль от пули и когда она кликала его из-под камня. И он задрожал от него. Казалось, что именно благодаря ее голосу застоявшаяся в нем кровь сразу заструилась у него по жилам, он широко открыл глаза и вновь увидел перед собой звезды, которые улыбались ему в день смерти Вакайю. Она протянула к нему руку и стала его гладить и говорить ему ласковые слова. Затем она вдруг встала и оставила его одного, и все время он неподвижно ожидал ее возвращения. Она тотчас же и вернулась с тазом теплой воды и с тряпкой. Осторожно она смыла кровь с его глаз и со рта. И все еще Бари не двигался. Он едва дышал. Но Нипиза видела, как он вздрагивал всем телом, когда она к нему прикасалась.
— Он бил тебя палкой! — говорила она. — Он колотил тебя! Какой ужасный человек!
И вдруг им помешали. Дверь открылась, в нее вошел ужасный человек и с усмешечкой на красном лице стал на них смотреть. Тотчас же Бари показал, что был еще жив. С неожиданным рычаньем он вырвался из-под рук Нипизы, отскочил назад и уставился на Мак-Таггарта. Шерсть у него на спине ощетинились, как щетка, он с угрозой оскалил зубы, и глаза у него вспыхнули, как два раскаленные уголька.
— Это не собака, а черт, — сказал Мак-Таггарт. — В нем, наверное, есть волчья кровь. Будьте осторожны, а то этот сатана вовсе оставит вас без руки, моя прелесть.
В первый раз он назвал ее таким нежным именем, уже как человек, имевший на это право.
Поделиться книгой: