Том 6. Письма 1860-1873

Вам будет принадлежать честь ее утверждения и оформления в политическую силу, а это великое дело.

Говоря исторически, вы реабилитировали этого Русского Бога, выведя его из минутного обморока… И благодаря этой вновь утвержденной вами силе польский вопрос вступил в свою окончательную фазу, как вступит и вопрос восточный…

Один древний грек, Эпаминонд*, говорил, умирая, что оставляет Греции двух своих дочерей — победы при Левктрах и Мантинее.

Вы, князь, уже выдержали свою битву при Левктрах, и я льщу себя надеждой, что вы на многие годы переживете свою победу при Мантинее. Это мое самое заветное желание.

Ф. Тютчев

Майкову А. Н., 13 января 1867*

105. А. Н. МАЙКОВУ 13 января 1867 г. Петербург

Пятница

Я не совсем помню, дорогой мой Аполлон Николаич, когда вы обещали мне обедать с нами — сегодня или завтра, в субботу. Мне бы желательнее было, чтобы это было завтра, так как сегодня я нахожусь в необходимости обедать у кн. Горчакова.

Были ли вы вчера на представлении драмы гр. Толстого?* Хорошо, очень хорошо — но чего-то недоставало. — При свидании поговорим. Вам душевно пред<анный>

Ф. Тютчев

Трубецкой Е. Э., 13 января 1867*

106. Е. Э. ТРУБЕЦКОЙ 13 января 1867 г. Петербург

Ce 13 janvier 1867

Voici, Princesse, mon humble offrande qui témoignera au moins de mon empressement à vous obéir. Ce sont quelques rimes, en russe, jusqu’à présent inédites, et qui expriment une idée qui se retrouve au fond de toutes les choses humaines… Je tenais à inscrire du russe dans votre album, et vous en devinerez facilement le motif. En présence des illustrations étrangères, qui ont pris possession des premiers feuillets de ce livre, j’avais à cœur de rappeler les droits imprescriptibles que nous avions sur vous.

Vous comprenez, Princesse, que nous y tenions.

T. T.

Средь Рима древнего сооружалось зданье — То Нерон воздвигал дворец свой золотой. — Под самою дворца гранитною пятой Былинка с кесарем вступила в состязанье… - — «Не уступлю тебе, знай это, бог земной, И ненавистное твое я сброшу бремя». — — Как! Мне не уступить. — Мир гнется подо мной. — «Весь мир тебе слуга — а мне слугою Время». Ф. Тютчев

Перевод

13 января 1867

Вот, княгиня, мое скромное приношение, которое свидетельствует, по меньшей мере, о том, что я всегда к вашим услугам. Это несколько еще не изданных русских стихов, выражающих мысль, которая сквозит в любом творении рук человеческих… Я непременно хотел написать в ваш альбом по-русски, и вы легко угадаете почему. В виду иностранных славословий, завладевших первыми листками этой тетради, я считаю своим долгом напомнить вам о безусловности наших прав на вас.

Вы понимаете, княгиня, как мы ими дорожим.

Ф. Т.

Аксаковой А. Ф., 22 января 1867*

107. А. Ф. АКСАКОВОЙ 22 января 1867 г. Петербург

Pétersbourg. Dimanche. 22 janvier 1867

Ma fille chérie, je t’écris, comme dans le bon vieux temps, par occasion particulière grâce aux influences nouvelles qui dominent p<our> le moment…* J’avais bien pensé que l’avertissement, qui vient d’être fulminé contre la Москва*, t’allarmerait et te chagrinerait plus que de raison. Cet avertissement, qui émane de Val<oujeff> directement et en contradiction avec l’avis de la majorité du Conseil de la Presse, aura probablement été une concession, mais de la part de V<aloujeff> une concession faite à des exigences, auxquelles il est hors d’état de résister… J’ai quelques raisons de supposer que c’est la mention, faite trop cavalièrement, de la 3ième section qui a été le principal grief*, or la 3ième section est un pouvoir qui, à juste titre, considère son nom comme une injure…

D’ailleurs il n’y a pas à se le dissimuler… Il y a entre la pensée Aksakoff et l’esprit bureaucratique, qui fait le fond de la direction de la presse, un abîme incomblable et qu’une phraséologie vague et lâche pourrait seule au besoin dissimuler. Mais chaque fois que cette pensée apparaîtra claire et précise, elle sera sûre de se heurter contre l’autorité. Il y a là l’antagonisme de principes. Maintenant l’expérience est faite. La législation actuelle sur la presse n’est qu’une censure désorganisée*. — C’est là encore un de ces stupides plagiats qui forment le fond de notre science législative, et par une ironie du sort bien méritée, il se trouve que le modèle, reproduit par nous avec tant de servilité, est brisé sous nos yeux par la main même qui l’avait créé…* Il sera curieux de voir combien de temps nous nous permettrons de porter cette crinoline législative après qu’on aura cessé de la porter à Paris… Tout cela ferait rire si cela ne donnait pas la nausée… Heureux ceux parmi nous qui aiment à mépriser… Car ceux-là peuvent tailler en plein drap… Parfois il m’arrive même d’être attendri à la vue de tant d’imbécillité naïve et inconsciente. C’est la disposition d’esprit où je me trouve pour le moment à la vue de ce qui vient de se passer*, au moins par rapport à ce pauvre cher homme qui est comme un bon diable un peu bête*. Il n’en est pas ainsi de ses serviteurs, et mon attendrissement ne s’étend certes pas à Шувалов et à Левашов qui ont, par une sotte susceptibilité blessée de gens médiocres au pouvoir, amené tout ce gâchis*. Mais ce n’est qu’en entrant dans des détails infinis, que ma paresse épistolaire ne comporte pas, qu’on pourrait donner une idée quelque peu juste de ce qui vient de se passer… Mais là aussi il y avait du plagiat. Ces imbéciles n’ont pas manqué de s’imaginer qu’ils faisaient leur coup d’état du 2 décembre* — toute la police était sur pied, on s’attendait à de la résistance, à des barricades peut-être, et c’est avec un air de triomphe contenu que Левашов est venu le soir dans la loge de l’Empereur visiblement ému et inquiet: «Все кончилось благополучно». Ah, triples sots… Le plagiat n’a pas manqué aussi du côté opposé. Car plusieurs d’entre ces messieurs étaient pleins de leur importance et flottaient agréablement entre les souvenirs du Jeu de Paume et ceux de la Grande Charte*. La réalité de leurs prétentions était pourtant des plus modestes, et le gouvernement lui-même serait fort embarrassé de formuler une accusation qui eût une apparence de sens commun…* Car pour mettre le comble à toute cette ridicule et plate comédie, au moment même où l’Assemblée était occupée de tendances factieuses, le Ministre de l’Intérieur présentait à l’Empereur un projet d’une députation centrale des différents земства, et le grand homme du jour — Шувалов lui-même — est, dit-on, occupé de quelque chose de semblable avec son ami Alexis Bobrinsky…* En un mot c’est un tas d’idiots qui viennent d’avoir bu…

La seule réalité dans tout ce fatras, c’était cette velléité d’arbitraire, essayant de se reproduire dans ces ordres d’exil*. Mais ceci, également, n’a pas abouti, et cet avortement-là est le seul résultat positif de tout cet imbroglio odieux.

Mais je me sens l’esprit tout fané et tout alangui, et suis obligé de remettre à une autre occasion la suite de cette lettre.

Перевод

Петербург. Воскресенье. 22 января 1867

Моя милая дочь, ввиду действующих сейчас новых порядков пишу тебе, как в старые добрые времена, с оказией…* Я так и думал, что предостережение, брошенное в «Москву»*, испугает и огорчит тебя больше, чем следовало бы. Это предостережение, исходящее лично от Валуева и не поддержанное большей частью Совета по делам печати, было, вероятно, уступкой, но уступкой требованиям, которым Валуев не в силах противиться… У меня есть некоторые основания полагать, что главной причиной недовольства стало слишком дерзкое упоминание 3-его отделения*, ну а 3-е отделение — это учреждение, которое само название свое воспринимает как ругательство, и совершенно законно.

Впрочем, надо смотреть правде в глаза… Между аксаковской мыслью и бюрократическим сознанием, лежащим в основе управления нашей печатью, зияет непреодолимая пропасть, маскировать которую могла бы, при необходимости, только вялая и расплывчатая фразеология. Но стоит этой мысли выразиться ясно и четко, столкновения с властью не миновать. Тут речь идет об антагонизме принципов. Теперь можно судить по опыту. Нынешний закон о печати есть не что иное, как неорганизованная цензура*. — Это лишь один из тех нелепых плагиатов, которые составляют суть нашей законодательной науки, и насмешница судьба преподает нам заслуженный урок, показывая, как модель, столь рабски нами воспроизведенная, разрушается рукой, ее создавшей…* Любопытно знать, долго ли мы будем носить сей законодательный кринолин после того, как его перестанут носить в Париже… Над всем этим впору бы посмеяться, да только тошно… Счастливы те из нас, кому в радость издевки… Они могут разгуляться вовсю… Порой я даже прихожу в умиление от столь наивной и бессознательной глупости. Именно такое чувство вызывают у меня недавние события*, по крайней мере, участие в них бесценного бедняги, выступившего в роли доброго простака*. Другое дело — его слуги, и мое умиление, разумеется, не распространяется на Шувалова и Левашова, которые по идиотской обидчивости, свойственной облеченным властью посредственностям, заварили всю эту кашу*. Но без бесконечных подробностей, вдаваться в которые не позволяет мне моя эпистолярная лень, невозможно дать хоть сколько-нибудь верное представление о том, что произошло. — Однако плагиат и тут налицо. Эти глупцы не преминули вообразить, будто повторяют государственный переворот 2 декабря*, — вся полиция была поднята на ноги, ожидали сопротивления, возможно даже баррикад, и вот Левашов со сдержанно торжествующим видом является вечером в ложу государя, явно взволнованного и обеспокоенного: «Все кончилось благополучно». Ну что за дураки… Не обошлись без плагиата и их противники. Ибо многие из этих господ, преисполнившись сознанием собственной значительности, с приятностью проводили время, уносясь воспоминаниями то к Жё-де-Пом, то к Великой Хартии*. Действительные же их требования оказались предельно скромными, и самому правительству при всех стараниях едва ли удалось бы сформулировать обвинение так, чтобы в нем было хоть слабое подобие здравого смысла…* В довершение этой смехотворной и пошлой комедии, в то самое время, когда Государственный совет был занят разбирательством бунтарских поползновений, министр внутренних дел представил государю проект общей депутации от различных земств, и, говорят, сам герой дня — Шувалов — готовит нечто подобное вместе со своим другом Алексеем Бобринским…* Словом, сборище захмелевших кретинов…

Единственным практическим действием средь всей этой несусветицы была робкая попытка возрождения произвола, выразившаяся в приказах о высылке*. Но и она провалилась, и этот провал является единственным положительным результатом сей гнусной возни.

Однако ум мой совершенно изнемог, и я вынужден отложить до другой оказии продолжение этого письма.

Аксаковой А. Ф., 8 февраля 1867*

108. А. Ф. АКСАКОВОЙ 8 февраля 1867 г. Петербург

P<étersbourg>. Mercredi. 8 février 1867

J’ai été très heureux, ma fille chérie, d’apprendre que tes longues incertitudes sont enfin fixées* et que tu pourras maintenant recouvrer un peu de ce calme d’esprit, si nécessaire à la santé du corps, et dont tu es si complètement privée, hélas…

Самарин, qui te portera cette lettre, vous mettra au fait de la situation. — Pour mon compte je n’y ajouterai que quelques mots à l’adresse de ton mari, au sujet de notre politique étrangère.

Il est absolument nécessaire, selon moi, que la Москва — précisément parce qu’elle est l’organe de l’opinion nationale dans sa nuance la plus franche et la plus décidée — accueille avec la sympathie la plus marquée toute manifestation de notre politique dans le sens de la dignité du pays… Ainsi, par exemple, le désaveu que le Journal de St-Pétersb<ourg> vient d’infliger à l’insolent mensonge, par lequel Napoléon dans son discours d’ouverture cherche à faire croire à la solidarité de notre politique avec la sienne dans les affaires d’Orient*. Eh bien ce désaveu, tout indispensable qu’il était, a coûté beaucoup de peine à obtenir, et maintenant, dans un certain monde, on cherche à le représenter comme une imprudence impardonnable et tout à fait gratuite. Il faut se rendre bien compte de la position personnelle de ce pauvre P<rinc>e Gortchakoff. En dépit de ses bons instincts, il est constamment sollicité en sens contraire par l’influence antinationale, représentée par des hommes tels que Jomini* etc. Et il n’y a pour la neutraliser que moi et Katakazy*, l’auteur et l’inspirateur de l’article. Voici d’ailleurs le billet* autographe qu’il m’a écrit hier au sujet de toute cette affaire et qui vous mettra наглядно au fait de la situation d’ici.

Quant au discours de Napoléon, il y aurait pour la Москва un magnifique article à faire en s’emparant hardiment du texte cité dans ce discours des paroles de Napoléon Ier relativement à l’agglomération fatale et inévitable des grandes races historiques. Pour en faire le considérant d’un véritable manifeste de panslavisme hautement avoué*. — Mille amitiés à ton mari et mes vœux les plus sincères pour vite réussite à tous deux.

Перевод

Петербург. Среда. 8 февраля 1867

Я был счастлив узнать, моя милая дочь, что твои долгие сомнения наконец-то разрешились* и теперь к тебе, может быть, хоть частично вернется тот душевный покой, который столь важен для телесного здоровья и которого ты, увы, полностью лишена…

Самарин, взявшийся передать тебе это письмо, осветит вам положение дел. — Я же скажу всего несколько дополнительных слов твоему мужу касательно нашей внешней политики.

С моей точки зрения, насущно необходимо, чтобы «Москва» — именно потому, что она является органом национального направления самого откровенного и решительного толка, — горячо приветствовала всякое выступление нашей политики в защиту достоинства страны… Вот, например, помещенное в «Journal de St-Pétersbourg» опровержение наглой лжи, с помощью которой Наполеон в своей тронной речи пытается уверить всех в нашей солидарности с его политикой на Востоке*. Ведь получить согласие на это опровержение, хоть и очевидно необходимое, стоило величайших усилий, да и теперь в некоторых кругах стараются представить его как непростительную опрометчивость, к тому же совершенно неоправданную. Нужно войти в положение бедного князя Горчакова. Как бы правильно он ни мыслил, антирусские силы в лице таких людей, как Жомини* и иже с ним, постоянно побуждают его поступать вопреки себе. А противовесом им только я да Катакази*, автор и вдохновитель статьи. Вот, кстати, полученная мною вчера от него записка*, касающаяся всего этого дела, которая наглядно вам обрисует здешнюю обстановку.

Что же до речи Наполеона, то «Москва» могла бы дать великолепную статью, смело завладев приведенными в этой речи словами Наполеона I о фатальном и неизбежном сплочении великих исторических наций. Вот вам подлинный манифест панславизма, провозглашенный с высокой трибуны*. — Сердечный привет твоему мужу и самые искренние пожелания скорого успеха вам обоим.

Аксаковой А. Ф., 13 февраля 1867*

109. А. Ф. АКСАКОВОЙ 13 февраля 1867 г. Петербург

Lundi. 13 février <18>67

Ma fille chérie. Je ne t’écris que quelques mots rien que pour utiliser le départ p<our> Moscou du P<rinc>e Obolensky. Je trouve que les pratiques nouvelles de la police ont extrêmement ranimé l’ardeur épistolaire*.

Tes détails sur l’entrevue du fameux Юркевич avec ton mari m’ont beaucoup amusé*, et tu penses bien que je ne les ai pas gardés pour moi seul. J’en ai même gratifié Валуев. — Voilà un gaillard — je parle de Юркевич — qui enfonce Гоголь. Car qu’est-ce que son Хлестаков comparativement à l’éditeur du Народный Гол<ос>*. Ici, encore une fois, l’art a cédé à la nature… Et cependant ce journal, tel qu’il est, a du bon, et il serait, ma foi, heureux qu’il exprimât en effet la pensée intime de S<a> M<ajesté>. Mais il n’en est rien. Il ne représente tout au plus qu’un caprice. C’est comme si Milord* se faisait l’éditeur d’un journal. Je suis sûr que cette publication jouirait d’une très grande dose de liberté, et par là même — bien dirigée — pourrait même faire beaucoup de bien… Mais je commence à trembler pour le pauvre Юркевич. Il a le bonheur trop indiscret.

Le dernier article de la Москва № 34* m’a extrêmement satisfait, et cette satisfaction sera généralement partagée. Il est dans la vraie mesure sympathique pour notre diplomatie, sans rien céder sur les principes… c’est la bonne méthode. Il faut nous soutenir en nous poussant. — Il y a en ce moment un point d’une immense gravité, et il faudrait que tous les efforts de la presse fussent dirigés vers ce point qui est la clef de la position.

Il faudrait qu’il fût bien établi dès à présent que, quoi qu’il arrive et quel que soit le résultat du tripotage diplomatique qui se fait autour de la question d’Orient, — dans le cas néanmoins, où l’insurrection viendrait à éclater au printemps, la Russie exigeât péremptoirement des puiss<ances> occid<entales> l’application rigoureuse du principe de la non-intervention. Voilà ce que notre presse devrait dire et redire tous les jours.

Hier, à un grand bal chez la Comtesse Протасова, l’Impératrice m’a parlé de toi avec beaucoup d’amitié — et avec sympathie de plusieurs articles de la Москва, nommément d’un article sur les écoles de jeunes filles, etc. etc. etc.

Перевод

Понедельник. 13 февраля <18>67

Моя милая дочь. Пишу тебе всего несколько слов только ради того, чтобы использовать отъезд в Москву князя Оболенского. Я нахожу, что новые приемы, усвоенные полицией, весьма способствовали оживлению переписки*.

Сообщенные тобою подробности свидания пресловутого Юркевича с твоим мужем очень меня позабавили*, и ты понимаешь, что я не удержал их в секрете. Я поделился ими даже с Валуевым. — Этот молодец — я говорю про Юркевича — затмил Гоголя. Ибо куда его Хлестакову до издателя «Народного голоса»*. Тут, в который раз, искусство поблекло перед жизнью… И все же эта газета, в ее настоящем виде, имеет некоторую ценность, и было бы, признаться, отрадно, если бы она и впрямь выражала сокровенную мысль Его Величества. Но это отнюдь не так. Она представляет собой не более чем каприз. Как если бы изданием газеты занялся Милорд*. Я уверен, что такой печатный орган пользовался бы весьма значительной свободой и уже поэтому — с хорошим руководством — мог бы даже приносить немалую пользу… Но я начинаю бояться за бедного Юркевича. Уж слишком он похваляется своим счастьем.

Последняя статья в № 34 «Москвы»* очень меня удовлетворила, и это удовлетворение будет всеобщим. Она выражает должное сочувствие к нашей дипломатии, ничуть не поступаясь принципами… это верная метода. Нужно нас поддерживать, одновременно подталкивая. — В настоящее время существует один чрезвычайно важный пункт, и надо было бы все усилия печати направить на разъяснение этого пункта, в котором ключ положения.

Необходимо теперь же твердо заявить, что, как бы ни развивались события и чем бы ни завершилась дипломатическая возня вокруг восточного вопроса, — в случае, если весной-таки вспыхнет восстание, Россия решительно потребует от западных держав строжайшего соблюдения принципа невмешательства. Вот что наша печать должна бы твердить и твердить изо дня в день.

Вчера на большом балу у графини Протасовой императрица говорила со мной о тебе с большой теплотой — и с сочувствием о многих статьях «Москвы», особенно о статье, посвященной женским учебным заведениям, и т. д. и т. д. и т. д.

Аксаковой А. Ф., 23 февраля 1867*

110. А. Ф. АКСАКОВОЙ 23 февраля 1867 г. Петербург

Pétersb<ourg>. Jeudi. 23 février 1867

J’aimerais bien pouvoir t’expliquer, d’une manière tant soit peu raisonnable, ce qui vient de se passer*. Mais il y a un degré d’inconsistance qui échappe à toute appréciation. Je ne suis pas parvenu à constater jusqu’à présent si l’initiative de ce second avertissement, si inattendu pour tout le monde, appartient à Валуев en propre, ou bien si cette mesure lui a été imposée par Шувалов. — Car lui dit, tour à tour, l’un et l’autre, suivant l’inspiration du moment. — Je ne m’étais pas fait une idée exacte d’un pareil mélange de mensonge et de pusillanimité. Ce qui est certain, c’est que la mesure a été convenue entre les deux honorables et imposée au Conseil malgré les protestations du président Похвиснев qui a exprimé par écrit que l’article en question pouvait donner tout au plus lieu à un simple communiqué.

Ici tout le monde a été aussi surpris que choqué et, certes, cela n’ajoutera rien à la considération personnelle de В<алуев> lui-même, à celle du régime actuel de la presse. J’ai su par la Comtesse Protassoff que l’Impératrice a été très peu édifiée de cette nouvelle incartade de l’administration. Elle a même dit qu’elle savait qui étaient les gens qui en voulaient à l’existence de la Москва et pourquoi… Mais que c’est précisément l’hostilité de cette clique de gens qui est le meilleur titre de ce journal et en fait un organe nécessaire et indispensable… En un mot la situation dans son ensemble est telle que cette agression si brutalement arbitraire et inconsidérée, de quelque part qu’elle vienne, fera plus de bien que de mal à celui contre qui elle est dirigée, et voilà pourquoi je suis d’avis que le mieux en ce moment — comme dignité et comme calcul — ce serait de ne pas en prendre la moindre connaissance*.

Cela n’empêche pas que je trouve tout ce régime d’arbitraire aussi bête que révoltant et cette appréciation commence à devenir générale. Il est de fait que les velléités libérales, qui se sont fait jour dans le gouvernement, n’ont eu d’autre résultat, que d’avoir surexcité le prurit (зуд) de l’arbitraire administratif…

De grâce, Anna, ne t’affecte pas plus que de raison de ce qui vient d’arriver… et soigne-toi. Dieu te garde.

Перевод

Петербург. Четверг. 23 февраля 1867

Мне очень бы хотелось дать тебе хоть сколько-нибудь разумное объяснение того, что произошло*. Но все это столь беспочвенно, что совершенно не поддается объяснению. Мне до сих пор не удалось выяснить, принадлежит ли инициатива второго предостережения, столь неожиданного для всех, самому Валуеву, или его вынудил это сделать Шувалов. — Сам Валуев говорит то так, то этак, смотря по настроению. — Никогда не думал, что возможно подобное сочетание лживости и трусости в одном лице. Ясно одно: вопрос о принятии меры эти почтенные господа согласовали между собой и навязали Совету, несмотря на возражения председателя Похвиснева, подтвердившего письменно, что статья, о которой идет речь, может самое большее дать повод для обычного предупреждения.

У нас здесь все были поражены, и, конечно, все происшедшее не прибавит в глазах общества уважения ни лично к Валуеву, ни к порядкам, существующим в печати. От графини Протасовой мне стало известно, что императрица нисколько не была удивлена новой выходкой администрации. Она даже сказала, что знает, кто именно и почему жаждет запрещения «Москвы»… Но что вражда этой клики как раз и является лучшим доказательством необходимости издания подобной газеты. Словом, положение в целом таково, что необдуманное проявление столь грубого произвола, откуда бы оно ни исходило, принесет скорее пользу, чем вред тем, против кого удар был направлен, и вот почему я считаю, что самое лучшее сейчас — это и достойнее, и разумнее всего — закрыть глаза на случившееся*.

Тем не менее, я нахожу возмутительным это глупое самоуправство, и такое мнение сейчас становится всеобщим. Действительно, робкие проявления либерализма, которые позволило себе наше правительство, привели только к тому, что усилили зуд административного произвола.

Ради Бога, Анна, не огорчайся сверх меры всем происшедшим и береги себя. Да хранит тебя Бог.

Аксаковой А. Ф., 17 марта 1867*

111. А. Ф. АКСАКОВОЙ 17 марта 1867 г. Петербург

St-P<étersbourg>. Vendredi. 17 mars

Ma fille chérie. Cette fois encore je viens vous rassurer sur la situation. Les deux articles ont définitivement passé*. Je n’ai pas besoin de t’indiquer l’influence qui, encore une fois, est venue en aide à la Москва et a conjuré l’orage*. Mais il ne fallait pas moins que cette influence pour le conjurer. — Cet état de choses est anormal, je le sais, mais dis à ton mari que je le conjure — moi, qui suis sur les lieux et vois les choses de près, dans l’intérêt même de la cause — de laisser reposer pour le moment la question et de ne pas y toucher de quelque temps. L’effet produit par les deux articles a été très grand, mais, en le répétant, on le compromettra d’une manière déplorable. Laissons faire la logique des événements qui ne tarderont pas à amener l’évidence — et ce moment viendra bien avant qu’il ne soit trop tard pour réparer le mal. A l’heure qu’il est ce qu’il y a de plus à craindre, c’est de produire une excitation à contresens là où il serait si essentiel d’amener la conviction…*

D’ailleurs l’existence d’un organe tel que la Москва est aussi un intérêt du pays et à ce titre a droit à des ménagements. Il y a tant de causes en litige dans ce moment qu’elle peut utilement servir par la parole, tandis que — pour le moment aussi — ce qui servirait au mieux la question dont il s’agit, ce serait un temps de silence… Au point où nous en sommes, il est bon, parfois, de laisser agir l’opinion comme un élément, sans trop la résumer par une action individuelle — une pression élémentaire s’accepte plus volontiers.

En Orient, à mon point de vue, tout ce qui est négociation n’est que de la blague. Il n’y a et n’y aura de sérieux que l’insurrection armée*.

Quand tu verras ta belle-mère, parle-lui de la part sincère que j’ai prise à ce redoublement d’épreuves qu’elle supporte avec tant de grandeur et d’énergie…*

Il me tarde bien de te voir. N<ou>s attendons Kitty avec impatience.

Перевод

С.-Петербург. Пятница. 17 марта

Моя милая дочь. Хочу еще раз успокоить вас относительно того, что происходит. Обе статьи определенно прощены*. Нет надобности говорить тебе, чья влиятельная рука в очередной раз поддержала «Москву» и отвела грозу*. Но только она одна в состоянии была ее отвести. — Такое положение ненормально, знаю, но передай мужу, что я — как непосредственный очевидец событий, в интересах самого же дела — настоятельно советую ему оставить пока этот вопрос и не касаться его какое-то время. Впечатление, произведенное обеими статьями, огромно, однако повторение сильно его испортит. Положимся на логику вещей, которая не замедлит все прояснить, — и эта минута наступит гораздо раньше, чем зло станет непоправимым. Нет сейчас ничего опаснее, как вопреки здравому смыслу раздразнить тех, кого так важно убедить…*

Кроме того, существование такой газеты, как «Москва», жизненно необходимо стране, и поэтому она имеет право на осторожность. В настоящий момент есть столько спорных вопросов, обсуждением которых она может принести немало пользы, тогда как самую большую пользу вышеупомянутому вопросу — тоже в настоящий момент — принесет временное молчание… На данном этапе полезно иногда позволять общественному мнению складываться стихийно, не слишком навязывая ему личные выводы — напору стихии охотнее уступают.

Все эти переговоры по восточным делам, с моей точки зрения, пустая болтовня. Нет и не будет ничего серьезного, кроме вооруженного восстания*.

Когда увидишься со свекровью, передай ей, что я всею душой с ней в ее новых испытаниях, которые она переносит с таким достоинством и мужеством…*

Очень по тебе соскучился. С нетерпением ждем Китти.

Ламанскому В. И., 7 апреля 1867*

112. В. И. ЛАМАНСКОМУ 7 апреля 1867 г. Петербург

Смею вас просить, дорогой мой Владимир Иванович, чтобы вы взяли на себя труд извинить меня завтрешным заседанием перед Комитетом и его почтенным председателем*. У меня ноги до того разболелись, что я не только не могу ступать, но даже передвигать не в состоянии. Доброе бы дело было с вашей стороны, если бы вы по окончании заседания зашли ко мне на минуту и сообщили бы мне о принятых решениях. Кстати, попросите от меня и Майкова, чтобы он посетил болящего. Вам душевно преданный

Ф. Тютчев

Пятница

7 апреля

Ламанскому В. И., апрель 1867*

113. В. И. ЛАМАНСКОМУ Апрель 1867 г. Петербург