Но я знал или думал, что все знаю. Как только он скрылся, я бросился в сторону Пале-Рояля, подобно гончей, пущенной по следу, не замечая прохожих, которых толкал по пути, не обращая внимания ни на опасность погони, ни на свое плачевное состояние. Увлеченный догадками, я забыл даже о собственных неприятностях и не остановился, пока не добежал до дворца и не заметил негодующий и изумленный взгляд своего тестя.

Он только что вернулся с ночного дежурства и встретил меня на пороге. Я заметил его хмурое лицо, но то, что я узнал, было важнее его ворчания, и это поддерживало меня. Я поднял руки.

— Я знаю, где они! — запыхавшись, крикнул я. — Я могу сказать вам об этом!

Он смотрел на меня, на мгновение потеряв дар речи от удивления и гнева. Несомненно, он не испытывал ни малейшего почтения к зятю, которого разыскивали по всему Парижу. Наконец он пришел в себя.

— Свинья! — кричал он. — Шакал! Бродяга! Убирайся! Я уже все о тебе знаю! Убирайся или я вышвырну тебя!

— Но я знаю, где они! Я знаю, где они держат его! — протестовал я.

Вдруг выражение его лица изменилось. С подвижностью, удивительной при его грузной фигуре, он подскочил ко мне, протягивая ошейник.

— Что? Ты видел собаку?

— Собаку? — воскликнул я. — Нет, но я видел короля! Я держал его в руках! Я знаю, где он!

Внезапно он отодвинулся от меня и так странно посмотрел, что я замолчал.

— Повтори, что ты сказал, — медленно сказал он. — Ты держал…

— Короля! Короля! — нетерпеливо воскликнул я. — Вот в этих руках! Прошлой ночью! Я знаю, где они держат его, или, по крайней мере, где находятся похитители…

Его двойной подбородок отвис, полное лицо побледнело и он посмотрел на меня с некоторым сожалением.

— Но… — воскликнул я, невольно повышая голос, — разве вы не пойдете и не попытаетесь что-нибудь сделать?

Он махнул рукой и отступил на шаг, загораживая проход.

— Жак! — закричал он, обращаясь к одному из швейцарцев, не спуская с меня глаз. — Выкини его отсюда, ты слышишь, парень? Он не безопасен!

— Но я же сказал вам, — отчаянно воскликнул я, — что они похитили короля! Они похитили его величество, и я «я держал его в руках… и я знаю…

— Хорошо, хорошо, успокойся, — сказал он. — Успокойся, парень. Они похитили собаку королевы, это правда. Но к тебе это не имеет ни малейшего отношения. Должен приехать монсеньер епископ. Он ожидает аудиенции у королевы, и если он заметит тебя, ты сильно пожалеешь об этом! Расходитесь! — продолжал он, обращаясь к толпе, собравшейся посмотреть на это маленькое представление. — Расходитесь! Дорогу монсеньеру епископу!

В этот момент на улице Сент-Оноре появилась большая карета епископа, и толпа расступилась, освободив проход. Я пробрался через толпу и поспешил убраться с дороги: к счастью, в суматохе на меня никто не обратил внимания, и я благополучно нырнул в переулок рядом с церковью Святого Жака. Я нашел на мостовой краюху хлеба и жадно впился в нее. Я ел со слезами: во всем Париже не было в этот день более несчастного человека. Помимо всех прочих несчастий, я сильно беспокоился о своей маленькой жене и не отваживался спросить про нее у епископа. Боюсь, что мой тесть сильно разгневался на меня, да к тому же считал сумасшедшим. У меня не было больше ни дома, ни друзей, и — что больше всего меня расстраивало, — все мои великолепные мечты растаяли, как прошлогодний снег! Короля никто не крал!

Я содрогнулся и задрожал. Но в этот момент в створе улицы Святого Антония появился человек, бивший в барабан, привлекавший внимание к тому, что он читает. Его резкий голос прервал меня на середине моих жалоб. Я прислушался, сначала едва обращая внимание, а потом интересуясь все больше и больше.

— Внимание! Внимание! — кричал он. — Какие-то негодяи, не боящиеся ни бога, ни законов, им установленных, нагло, преступно и изменнически проникли в Пале-Рояль и украли спаниеля, принадлежавшего ее величеству королеве-регентше… тут он снова загремел в барабан и я пропустил несколько слов — … пять сотен крон заплатит монсеньер епископ, президент Совета!

— И с радостью заплатит! — раздался голос почти рядом со мной.

Я обернулся и увидел двух мужчин, стоящих у зарешеченного окна прямо над моей головой. Их лиц я не видел.

— И все же это слишком высокая цена за собаку, — заявил другой.

— Но она мала для королевы. Ее не купят за такую цену. И это Франция Ришелье!

— Была! — в сердцах воскликнул другой. — Ты хорошо знаешь пословицу:» Живая собака лучше мертвого льва «.

— Да, — присоединился его собеседник, — но я бы предпочел, чтобы имя этой собаки произносилось бы не с Ф, как Флори — имя, достойное щенка, не так ли? Не с Б, как Бове, не с К, как Конде, но с М…

— Как Мазарини! — быстро продолжил другой. — Да, если он найдет собаку. Но Вове сейчас у власти.

— Рокруа, принесшее такую удачу Конде, сокрушит его, можешь быть уверен.

— И все же он еще у власти.

— Так же как мои башмаки имеют власть над моими ногами, — было сказано в ответ. — И смотри — я швыряю их прочь. Бове шатается, говорю тебе, шатается. Еще одно усилие, и он упадет.

Я больше ничего не услышал, потому что они отошли от окна, но они дали мне пищу для размышлений. Мной завладела не столько жажда обогащения, сколь желание отомстить своему обидчику. Мой чиновничий ум снова заработал, и я воспрянул духом. Я уже осознал, что на самом деле держал в руках не короля, а собаку, но это не охладило мою ненависть и желание отомстить. Я, крадучись, завернул за угол и смешался с толпой на Сен-Мартин. Грязный, оборванный, босой — люди обтекали меня, стараясь не запачкаться — и все-таки я обрел новые силы. Меня поддерживала жажда мести — желание сбросить моего жестокого хозяина с его пьедестала.

Я остановился, взвешивая риск и раздумывая, не должен ли я сообщить свои сведения кардиналу и позволить ему действовать самому. Но ведь я не знал ничего определенного и к тому же сердце подсказывало мне, что я должен сделать все сам. Хорошенько обдумав все это, я снова двинулся вперед, пока не добрался до того места между глухими стенами, где я оставил похитителя собаки. Был полдень. В переулке никого не было, и улица, ведущая к церкви Святого Мартина, тоже была пуста.

Я огляделся по сторонам и подошел к двери, у которой в отчаянии остановился мой незнакомец и к которой он больше не вернулся, очевидно, испугавшись меня.

Все выглядело очень мирно: вдоль глухой стены росли деревья, и я даже заколебался, нужно ли продолжать осмотр. Я провел здесь не меньше получаса, расхаживая взад и вперед, пока, наконец, не набрался смелости и снова вернулся к двери, боясь войти и стыдясь возвращаться. Наконец я помолился про себя и попытался открыть дверь.

Она была так плотно закрыта, что я пришел в отчаяние. Уверив себя, что сделал все, что мог, я уже собирался было уйти, как вдруг заметил край ключа, торчащего из-под двери. Вокруг все еще было тихо. Оглядевшись по сторонам, я быстро вытащил ключ. Теперь я могу сказать, что за всю свою жизнь я никогда больше не трусил так, как в тот момент. Дрожащими руками я вставил ключ в замок, повернул, и через мгновение уже стоял по другую сторону двери в чистеньком садике, залитом солнечным светом.

Несколько минут я ждал, прижавшись к двери, со страхом разглядывая особняк, глядевший на меня двенадцатью большими окнами. Но вокруг все было тихо, окна оставались зашторенными, и тогда я отважился сдвинуться с места и проскользнуть под деревья.

Там я остановился, со страхом приглядываясь и прислушиваясь. Мне казалось, что в этой тишине кто-то наблюдал за мной, а окружавшие предметы настроены враждебно. Но ничего не происходило, и тогда, поминутно озираясь, я отправился к дому, чтобы убедиться, что он пуст. Немного осмелев, я шаг за шагом подобрался к двери и, раздираемый одновременно трусостью и отвагой, толкнул ее.

Она была закрыта, но я едва заметил это, потому что как только моя рука коснулась ручки, в дальней части дома раздался вой собаки.

Я стоял, прислушиваясь. Несмотря на солнечный день, меня бросало то в жар, то в холод. Я не отваживался толкнуть дверь, боясь услышать другие голоса. Наконец я заставил себя отойти от двери и обойти вокруг дома. Там я тоже никого не обнаружил. Наконец фортуна видно сжалилась надо мной, и я заметил приоткрытое окно на втором этаже, в которое можно было залезть: рядом росли старая шелковица и другие деревья, чьи ветки могли скрыть меня от нескромных глаз. Две минуты спустя я стоял на коленях на подоконнике, дрожа от страха, так как знал, что если меня поймают, то повесят как вора. Наконец я собрался с силами и спрыгнул на пол.

Я немного подождал, прислушиваясь. Я попал в пустую комнату, дверь которой была приоткрыта. Где-то в глубине дома снова завыла собака… потом снова, но вокруг было тихо… тихо, как в могиле. Наконец я сообразил, что многим рискую, оставаясь здесь, и, осторожно ступая, выбрался в коридор.

Коридор был темным, и к тому же каждая доска, на которую я ступал, казалось, была готова поднять тревогу. Вскоре я обнаружил, что стою на верхней площадке лестницы, и тут какой-то импульс — не знаю, что это было, возможно, какая-то часть моего существа, которой я слепо доверял, — заставил меня открыть один из ставней и выглянуть наружу.

Я сделал это очень осторожно, приоткрыв его всего на несколько дюймов. Осмотревшись, я убедился, что эти окна выходят в сад с той стороны, откуда я проник в дом. Тут я увидел картину, заставившую меня застыть в изумлении.

Я увидел две пары мужчин, стоявших друг перед другом, а между ними — великолепного кудрявого спаниеля, черного, с рыжими пятнами. Все четверо мужчин неотрывно смотрели на собаку, которая подбегала то к одной паре, то к другой, то останавливалась посередине, нюхая воздух. Мужчины о чем-то говорили, но со своего наблюдательного пункта я не слышал даже их голосов и тем более не мог разобрать ни слова.

В одном из тех, кто стоял дальше от меня, я узнал своего ночного спутника. Рядом с ним стоял скрюченный негодяй, одетый в тряпье, одна нога которого была короче другой. Другая пара стояла ко мне спиной. Один из этих людей был одет в черное, как чиновник или доверенный слуга. Но когда я разглядел его спутника, мои глаза буквально поползли на лоб. Мне стало совершенно ясно, что он был главарем, потому что стоял немного особняком, и хотя я не видел его лица, было видно, что это высокий, представительный и очень красивый человек. Пока я разглядывал его, он поднял руку к подбородку, и на его белой, как у женщины, руке я заметил великолепный сверкающий драгоценный камень.

Все это, как и поведение собаки, чрезвычайно заинтересовало меня, и я продолжал наблюдать, забыв даже про свои страхи. Мужчина снова поднял руку, и мне показалось, что он отдал какое-то приказание, потому что хромой проворно бросился к стене, окружавшей сад с моей стороны и, следовательно, к тому месту, где я стоял. Тут мое везение кончилось, потому что он внезапно поднял голову и встретился со мной взглядом.

Вероятно, он поднял тревогу, потому что теперь уже все четверо смотрели на меня. На мгновение я застыл, захваченный врасплох, а когда хромой и его спутники бросились к двери в стене, явно выдававшей мое присутствие, я закрыл ставень и, проклиная свое любопытство, бросился вниз по лестнице.

Немного погодя я подумал, что было бы лучше вернуться к окну, через которое я попал сюда, потому что вокруг было темно. Но, охваченный паникой, я был не способен вспомнить, где находилась дверь. Наконец ключ, оставленный в замочной скважине, подсказал мне это, но было уже слишком поздно: дверь мгновенно открылась, впустив поток света, раздался крик, сообщивший мне, что я обнаружен. Я повернулся и бросился бежать, но не успел сделать и шести шагов, как к своему ужасу почувствовал, что на моем горле сомкнулись чьи-то длинные пальцы. Я вскрикнул, потому что пальцы сжали меня смертельной хваткой, и от ужаса потерял сознание.

Придя в себя, я обнаружил, что сижу в удобном кресле с высокой спинкой перед большой открытой дверью, в которую потоками льется солнечный свет и освежающий летний воздух. Через дверь я видел траву и деревья и слышал щебет птиц. Вокруг было все так мирно, что я забыл о том, что произошло, и только через несколько минут сообразил, что все еще нахожусь в холле пустого дома. Вместе с сознанием этого ко мне вернулся страх. Я попытался было дотронуться до горла, но тут меня хлопнули по плечу и чей-то сухой голос сказал прямо в ухо:

— Успокойтесь, мессир Просперо, успокойтесь. Вы целы и невредимы. Но я боюсь, что из-за нашей торопливости мы причинили вам некоторые неудобства.

Я посмотрел в лицо говорящего и обнаружил, что передо мной один из тех четырех человек, которых я видел в саду. Он был похож на секретаря, или, скорее всего, на врача. Его глаза были холодными, а манеры учтивыми. Но когда он заговорил, его слова удивили меня.

— Вам уже лучше? — спросил он. — Да, хочу поздравить вас. Немногие люди, мессир Просперо, верьте мне, немногие люди так удачливы. Вы недавно состояли на службе у монсеньера епископа, президента Совета?

Я заметил, что в его словах была нотка иронии — особенно в том, как он перечислял титулы моего бывшего хозяина.

— А вчера вас уволили, — продолжал он, не обращая внимания на мое удивление. — Хорошо, сегодня вас восстановят в должности и даже вознаградят. Я полагаю, что вы собирались найти здесь собаку королевы и получить вознаграждение?

Я вспомнил железную хватку на моем все еще побаливающем горле и решил все отрицать.

Но он, казалось, читал мои мысли.

— Именно так, — сказал он. — Но я знаю все даже лучше, чем вы сами. Отлично, собака в этом чулане и на двух условиях она ваша.

От изумления я не мог вымолвить ни слова, и только молча смотрел на него.

— Вы удивлены? — спросил он. — На самом деле все очень просто. Мы выкрали собаку, а теперь у нас есть причины, чтобы вернуть ее. Но мы не можем этого сделать, не навлекая на себя подозрение. Вы же человек, которого знает епископ и который не имел никакой возможности украсть собаку, поэтому вы можете вернуть ее, не навлекая подозрений. Я еще не сказал, что выкуп мы разделим, и это будет одним из условий.

— А другое? — поинтересовался я.

— Вы должны напрячь память, чтобы все правильно рассказать, — улыбнулся он. — Если я правильно понял, вы встретили человека, несущего собаку, и проследили его до этого самого дома. Но тут он заметил, встревожился, убежал и в суматохе обронил собачью попонку. Я видел ее где-то здесь. Вы отправитесь к монсеньеру и дадите ему адрес дома и»

— И собаку! — воскликнул я.

— Нет, пускай монсеньер сходит и сам найдет собаку, — улыбнувшись, ответил он. — В чулане.

Я почувствовал, как кровь быстрее побежала по моим жилам.

— А если он придет и ничего не обнаружит?

Незнакомец пожал плечами.

— Он найдет ее, — холодно сказал он, а потом уже другим тоном позвал: — Флори! Флори!

В ответ за дверью заскулила собака, зацарапала панели и снова заскулила.

Незнакомец кивнул и по его глазам было видно, что он доволен.

— Да, он здесь. Я думаю, что он здесь и останется. Это все. Вы только должны твердо запомнить две вещи, друг мой. Во-первых, вскоре вас найдет наш человек, чтобы забрать нашу часть вознаграждения. И во-вторых, я напоминаю о том, что вы не должны рассказывать монсеньеру президенту Совета, — вновь в его голосе послышалась ирония, — всю правду о случившемся. Это в ваших же интересах! — И незнакомец с безобразной улыбкой дотронулся до своего горла.

— Я не скажу, — вздрагивая, сказал я. — Но…

— Но что?

— Но я не могу, — слабо запротестовал я. Я ненавидел епископа. — Я не могу рассказать все это монсеньеру. Почему мне нельзя сообщить эту новость в Пале-Рояль… прямо самой королеве? Или пойти к кардиналу?

— Нет, вы сделаете так, как я сказал! — воскликнул он и в его взгляде и тоне было нечто, заставившее меня задрожать. — Кардинал? Что кардинал будет делать с этим? Послушайте! Вы сделаете именно так, и ни на йоту не отступите от моих указаний!

— Я все сделаю! — в ужасе пробормотал я. Моя шея была намного важнее моей злости на епископа. И кроме того, меня ожидало вознаграждение!

— Отлично! Тогда… тогда это все, — сказал он, вглядываясь в мое лицо, которому я попытался придать выражение покорности. — Теперь я могу сказать до свидания. До следующей встречи, мессир Просперо! Прощайте и помните!

Надев изящным жестом свою шляпу, он повернулся ко мне спиной, вышел на солнечный свет и исчез. Я слышал, как за ним со скрипом закрылась садовая калитка, а потом наступила тишина — тишина, нарушаемая только воем собаки, мечущейся в своей темнице.

Неужели я остался один? Я выждал некоторое время, прежде чем решился хотя бы пошевелиться. И даже набравшись смелости подняться, я долго прислушивался, опасаясь, что за мной наблюдают из-за закрытых дверей этого таинственного дома. Но глубокая тишина ничем не нарушалась. Наконец я решился и поднял с пола собачью попонку. Я осмотрел ее и убедился, что именно ее видел у человека в сарае. Пять минут спустя я вышел на улицу и направился к дому епископа, спрятав бархатную попонку под своими лохмотьями.

Уже после всех этих событий я часто удивлялся своему везению. Но в тот момент я ни о чем не думал: я шел к дому епископа, как лунатик, совершенно не задумываясь о том, как я доберусь до монсеньера и как смогу передать новости. Но мне и тут повезло, потому что когда я вошел во двор, он как раз выходил из своей кареты. Прежде чем он успел приказать своим слугам вышвырнуть меня вон, я сунул ему прямо в лицо бархатную попонку и выкрикнул свое поручение.

Мое сообщение имело невероятный успех: монсеньер воскликнул, что должен немедленно поговорить со мной; секретарь шепнул на ухо, что вернет плащ, который я потерял; камердинер сообщил, что моя жена вернулась к своему отцу; официант предложил накормить меня и просил простить его, а остальные торопливо принесли мне башмаки и шляпу. И все — все, включая старшего клерка, который был особенно настойчив, — стремились узнать, где собака и как мне удалось найти ее.

Но я стойко хранил свой секрет, обещая рассказать его только епископу. Через десять минут он уже мчался на Монмартр в своей карете, прихватив меня с собой.

Подавленный его присутствием, я с ужасом ждал, что вся эта история кончится для меня плохо, так как чулан окажется пуст. Но вой, перешедший в длинный тоскливый визг, издали известил меня, что все в порядке. Я вышиб дверь в чулан и оттуда мгновенно выскочила собака.

Монсеньер всплеснул руками и даже выругался от возбуждения.

— Черт побери! — воскликнул он. — Это именно та собака! Сюда, Флори, Флори! — а когда собака подскочила к нам и лизнула его в руку, он повернулся ко мне. — Тебе сильно повезло, негодяй! — воскликнул он почти что добродушно. — Ты получишь пятьдесят крон и свое место!

Я даже опешил.

— А вознаграждение, монсеньер? Пятьсот крон?

Он нахмурился.

— Вознаграждение? Вознаграждение, мерзавец? — прогремел он. — Что я слышу? Разве не довольно того, что я избавлю тебя от виселицы, несомненно ожидающей тебя за то, что ты вчера чуть было не изувечил моих слуг? Да разве мало того, что я плачу тебе жалование, а ты даже не пытаешься усердно работать? Разве ты не мой слуга? Ты сейчас же отправишься со мной к ее величеству на тот случай, если она захочет спросить тебя о чем-нибудь. И если ты толково ответишь, что ж, хорошо! Ты получишь обещанные пятьдесят крон. А если нет — я даже не знаю, что с тобой сделаю!

От такого обращения вся моя ненависть вспыхнула с новой силой. Даже его слуги неодобрительно поглядывали на него, подозревая, что когда-нибудь их постигнет моя участь. Тем временем епископ взял собаку на руки, сел в карету и приказал гнать в Пале-Рояль. Добравшись до ворот дворца, мы застали там огромную толпу. На мгновение я представил, что произойдет, если они узнают о нашем деле, и содрогнулся. Когда мы вышли из кареты, дворецкий тайком пнул меня ногой, показывая, что он не забыл о моем поведении.

Во дворе я заметил загнанную лошадь, а у дверей апартаментов ее величества дожидался запыленный гонец, явно прибывший из Фландрии. Но монсеньера епископа это обстоятельство, казалось, совершенно не смутило: он проигнорировал офицера и через минуту мы оказались в королевской передней.

Я никогда здесь раньше не был и поэтому теперь с интересом оглядывался по сторонам.

Длинная комната была заполнена толпой придворных и пажей, болтающих между собой; тут были монахи и адвокаты, и даже несколько солдат, прогуливающихся взад и вперед.

В одном углу шушукались ювелиры и торговцы серебром, принесшие свой товар королеве. В другом собрались просители со своими петициями. Они жадно следили за дверью, которая поминутно открывалась, пропуская советника или маркиза. Некоторое время в толпе мелькала дама в маске, оберегающей ее честь от нескромных глаз. Окна были открыты, пропуская свежий воздух, и щебет птиц смешивался с гомоном этой причудливой толпы.

Как только монсеньер появился на пороге приемной, к нему сразу же подошел мсье де Шатени и обратился с какой-то просьбой. Не успел епископ освободиться от него, его сразу же обступила по меньшей мере дюжина просителей, чьи раболепные поклоны задержали его еще на несколько минут. Вдруг внутренние двери открылись и меня снова бросило сначала в жар, а потом в холод, когда дюжина голосов воскликнула:

— Королева! Королева!

Как бы в ответ на это появился мажордом с серебряным жезлом, раздвигая толпу у дверей.

Вслед за этим из дверей выпорхнула стайка прелестных дам, а за ними появилась королева-мать и сразу же заметила моего патрона, поспешившего поклониться. Мне показалось, что королева не слишком желала видеть его, потому что в ее голосе послышалось явное раздражение.

— Как, милорд! Это вы? Сейчас я принимаю трофеи из Рокруа и не ожидала увидеть вас.

— Я приношу свои извинения, ваше величество, — сказал он, ничуть не смутившись. — Я ни в коем случае не хочу мешать вам, — сказал он, низко поклонившись.

— Я принимаю знамена, — повторила королева, все еще хмурясь.