За колючкой – тайга

Пирацетам от сотрясения… Только поможет ли он за один раз? Это целый курс проводить нужно, а кто ему стационар в ШИЗО организует? К начальнику идти? Однако есть подозрение, что именно он и воспротивится активной терапии.

Тугую повязку на ребра, это понятно. О корсете говорить не стоит, его нет. Никто и не позволит, здесь не поликлиника.

В лейтенанте еще жила память о том, как он давал клятву Гиппократа, и что-то человеческое, напоминающее жалость, шевельнулось у него под сердцем.

– Дядя, дядя… Ты хоть понимаешь, что теперь окривеешь на бок?

Голова Литуновского моталась из стороны в сторону, и это помогло лекарю сделать еще один вывод. Нет никаких сомнений в том, что у человека происходит очевидная разбалансировка вестибулярного аппарата.

– Мать-перемать… Да чем же тебя били?!

Через два часа, под разговоры и хохотки конвоиров в коридоре, лейтенант осмотрел работу и остался ею доволен. Швы рассосутся, брови, конечно, ровными уже не будут, но для мужика это не главное. Главное, пах не тронули. Били в голову, топтали руки, отбивали ноги, почки и печень. Дай бог, все пройдет. Хотя окривеет, непременно окривеет…

Он уже хотел дать знак конвоирам, что все закончено, как вдруг остановился и приказал Литуновскому открыть рот. Сделать это сам тот не смог, поэтому пальцы лейтенанта, разжав челюсти заключенного, осторожно проникли между зубов без его помощи. Цепкие пальцы, умелые. Не таких из могилы выцарапывали.

Осмотрев рот, лекарь обреченно сел на стул рядом с Литуновским и посмотрел ему в глаза.

– Ты знаешь, что у тебя шесть зубов выбито начисто, а на месте трех торчат осколки корней?

Он уже привык, что с ним не разговаривают. Литуновский сидел с закрытыми глазами, водил из стороны в сторону головой и молчал, словно ему не зубы выбили, а язык вырезали.

– Нет, так нельзя. – Лейтенант медицинской службы развернулся к заваленному личными вещами – бритвенный набор, одеколон, банка тушенки – столу, схватил трубку и крутанул ручку полевого телефона. – Так нельзя. Товарищ полковник! Я осмотрел Литуновского, и считаю, что отправлять его в ШИЗО – чистое безумие!.. То есть я хотел сказать, что долго он там не протянет. Протянет, вы думаете?.. Нет, ничего, просто крови много потерял, да ребро его меня беспокоит…

Литуновский разговор слышал так же хорошо, как и последнюю фразу Хозяина – «пусть его ребро беспокоит его, а не тебя». Между тем лейтенант положил трубку и с досадой почесал макушку. Волосы стали дыбом, да так и остались.

– Ладно…

В его руках быстро появился одноразовый шприц и с десяток разномастных ампул.

– Нет, ну, суки, суки… – Слух у Литуновского был хороший. Лейтенант шептал себе под нос. Но Литуновский все услышал. – Я понимаю, когда парацетамолу нет, но когда такого больного приводят и говорят – подлечи… Ему до кладбища два шага, и то с посторонней помощью… Подлечи… Положительно, суки.

Еще около пяти минут он обкалывал новокаином десны Литуновского, а спустя десять, когда лекарство занялось, полчаса драл осколки торчащих из десен корней.

– Суки, – не унимался лейтенант, даже не стирая с лица пот. – Зачем так бить? Гады, зачем так бить…

Боли Андрей не чувствовал бы и без обезболивающего. Болевой шок прошел, и наступила та тишина в организме, которая предвещает глубокий обморок или мгновенную смерть.

Литуновский в спешке, скорее от боли, нежели осознанно, едва не выбрал второе. Чуть накренившись, он стал сползать со стула, моля бога о том, чтобы он перекрыл ему все известные воздушные краны. «Убей меня, если ты есть, убей…»

– Ты что бормочешь? – обернулся врач. – Стоять!

На его крик мгновенно появился бравый ефрейтор, который ниак не мог дождаться, когда Летун снова попадет ему в руки, но лейтенант с матами выставил его наружу.

И еще долго вгонял в вену стакан глюкозы.

– И сколько же отмерял тебе Хозяин? – участливо поинтересовался лейтенант, когда Литуновский отошел.

Литуновский обрадовался, когда понял, что появились силы, чтобы сказать хоть слово. Значит, жив. Значит, бог опять оказался глух. Понимая, что лейтенант разбирается в его состоянии, чувствуя себя обязанным перед ним за заботу, Литуновский нашел в себе силы промычать ответ.

– Девятна-а-адца-ать? – удивился лекарь. – Это плохо, брат. Более недели там делать нечего. Однако пора тебе идти, и прости, если чем обидел. Знаю, к таким, как я, на воле лучше в палату не попадать. Я тоже сука, Литуновский. Такая же, как и все они. Так что не думай, что я о долге вспомнил. Просто меня за каждый случай травматизма спрашивают, а за тебя, если комиссия увидит твою рожу, так просто прирежут. Без новокаина.

Оглушенный такой переменой, Литуновский встал при помощи ефрейтора и, пока тот его выводил, не сводил взгляда с лепилы. Словно убеждался в том, что тот не сошел с ума.

А тот, едва за посетителями закрылась дверь, вынул из шкафчика емкость со спиртом, заполнил на треть стакан и выплеснул обжигающую жидкость в рот. Сидел так долго, не шевелясь. И лишь услышав, как во дворе хлопнула, закрываясь, дверь ледника, глухо выдавил:

– Будь мы все прокляты.

Бац!.. Дзиннь!..

В тускло светящееся окно со всего лету, не сумев выйти из виража, ударился филин.

Веретено и Самара, резко отстранившись от окна, в голос выругались, но через минуту, обсудив это событие, вновь вернулись к прежней теме.

– И Индеец говорит, – задымив, стал пояснять Веретено. – Летун – его старый кореш по воле, они вместе ходили за «Зенит» в Питере болеть. Так вот Бедовый решил помочь ему, подготовил базу и дал возможность Летуну уйти, чтобы тот на воле рассказал, какой беспредел тут, на «даче». За это, сказал Индеец, Летун пообещал вытащить Толяна из-за колючки. Такие дела, брат…

Самара покосился по сторонам, не слышал ли кто это, и не видел ли, как он это слышал, и пробормотал:

– Да кто Индейцу, тем более тебе, поверит? Лучше побереги язык, пока его не использовали по другому назначению.

– А я что? – удивился Веретено. – С Индейца спрос.

– Спрос с того, кто базарит. А базаришь, как я догадываюсь, ты. Бедовый узнает, опустит. Тебе сколько осталось?

– Семь.

– Вот семь под нарами и просидишь.

И Веретено пошел искать собеседника, который его поймет. Так, обойдя к отбою почти всех, он снова вернулся к Индейцу. Более на эту тему разговаривать было не с кем.

– А не знаешь ли ты, Колян, почему так долго в бараке нет Бедового?

– А тут все ясно, – пуская в потолок дым, заметил Индеец. – Он сейчас у Летуна. Пытается объяснить, что никакой его вины нет.

– Ох, Индеец, – добродушно сказал Веретено, пытаясь вытащить из-под матраса одеяло, – отрежут тебе язык за твои разговоры. Чего только не наговорил сегодня…

Бедовый сам вызвал конвоира и заявил, что хочет поговорить с Хозяином. Это слышали все. Конвоир передал по команде, и через четверть часа Толян, держа руки за спиной, двигался через импровизированный плац в сторону административного здания. Хозяин встретил его радушно, еще раз поблагодарил за помощь в поимке беглеца и на этот раз даже предложил чаю.

Бедовый продолжил игру, чаю испил, накатил даже шкалик полковничьего коньяку и вдруг попросил у начальника разрешения переговорить с Летуном.

– А зачем это? – безразлично проговорил Хозяин. В его голосе вопрос не слышался, скорее утверждение.

– Еще побегов хочешь, Кузьма Никодимыч?

– А что, еще кто-то сухарей накопил?

– А тебе одного Литуновского мало? Выйдет, думаешь, смирится?

Полковник рассеялся сочно, с придыханием.

– Анатолий, дорогой, ты можешь представить себе человека, который после трех месяцев содержания в карцере стал бы задумываться о побеге? Дожить бы!..

Долгая пауза, наступившая в разговоре, полковника не удивила. Бедовому всегда было, что сказать, но сейчас он сидел, как нахохлившийся филин, и взгляд его был пуст, почти бессмыслен.

– Сколько? – не делая ударений, уточнил Толян. Он хорошо расслышал, сколько, просто у него было подозрение на то, что полковник, принявший до его прихода половину емкости «Арарата», оговорился.

– Девяносто суток, Банников. Ты хорошо расслышал. А если его и после этого потянет на свежий воздух, он будет находиться там до конца срока. Ну, до конца срока своих дней, разумеется. Он же не бессмертный.

– Ты понимаешь, что он из ШИЗО уже не выйдет? – Как мог, Бедовый старался скрыть ошеломление, однако делать это ему становилось все труднее и труднее.

Кузьма Никодимович, начальник шестого барака, понимал это, вывести из себя смотрящего ему на своем веку приходилось нечасто, и теперь он, по всей видимости, решал использовать самый подходящий для этого шанс.

Понимал ситуацию и Бедовый. Собственно, он шел сюда не для того, чтобы хлопотать за Летуна, а предупредить Хозяина о том, что в зоне, при таком отношении со стороны администрации, не исключена смута. В этом случае смотрящий, если в поступках «красных» отсутствует открытый беспредел в отношении авторитетных людей, а просто происходит безобразие, обязан предупредить Хозяина, что вероятен обрыв нити, на которой держится и без того сомнительный мир. Заодно и попросить полковника, а Толян был почему-то уверен в том, что просьба будет рассмотрена положительно, побеседовать с Литуновским.

Каждый играл в свою игру, опасную и по-своему интересную. В зоне, при отсутствии естественных человеческих отношений между всеми, возникает острая необходимость выплеснуть накопившуюся энергию и прокачать застоявшийся адреналин. Обычным зэкам, тем, что сейчас ждали Бедового с каким-то смутным волнением в душе, и солдатам, их охраняющим, игра недоступна. Их отношения строятся на единственном правиле – «свой—чужой». Наверху этих иерархических лестниц жизнь на зоне куда более интересна. До открытого беспредела в отношении положенца Хозяин никогда не опустится, не говоря уже о «кумовьях», но у начальника всегда есть фора. Он контролирует каждый поступок противной стороны. Но для того чтобы игра не превратилась в войну, нужно давать кое-какие послабления.

– Так зачем тебе встреча с Литуновским? – На этот раз вопрос прозвучал в естественной, привычной для слуха форме.

– Мне нужно знать, что его не устроило в жизни, в бараке, – без подготовки бросил Толян. – Вполне возможно, я узнаю то, что до сих пор мне неведомо.

– Плохой же из тебя руководитель, – шутя оскорбил Бедового полковник. Улучил момент, когда после совместного распития это будет выглядеть естественно. Свои же люди, чего обижаться? Однако Бедовый выпил не литр, а пятьдесят граммов, хотя по законам неписаным он не должен терять голову и после бидона «Арарата». А потому юмор собеседника Толян оценил по достоинству.

– Ты опять перепутал, командир. Я не начальник. Я смотрящий. Все, что мне знать положено, я знаю. Даже больше, иначе откуда бы мне стало известно, что твои буряты в уличном туалете дрочат, а лепила уже весь промедол из ваших индивидуальных аптечек на свой балдеж израсходовал, а вместо наркоты загнал в шприцы воду. Кстати, всех своих таких шалунишек я знаю. Так мне нужно к зэку.

– Нужно, так иди, – удивился полковник. – Я тебя что, держу?

На этот раз шутка была оценена по достоинству, и Толян даже рассмеялся. Хорошо, когда между людьми присутствует взаимопонимание. Покачал Толян головой, посмеялся, встал, завел руки за спину и покрутил бедовой своей головой.

– Ай, молодец, Хозяин! Как сказал? Я тебя держу, что ли? Ай, молодца! Я запишу, – продолжая хохотать, он остановился у двери. – А ты что, не знал, Кузьма Никодимыч, что все твое войско онанирует, а врач – наркоман? Нет, нужно записать. «Я тебя держу, что ли»… Пацанам на волю отпишу, угорят. Где конвой?

И через пять минут уже входил в холодное, сырое, темное помещение штрафного изолятора.

А полковнику, чтобы побагроветь, хватило той секунды, пока за Банниковым закрывалась дверь. Он схватил трубку телефона, не обращая внимания на то, что часы на стене показывали четверть первого ночи.

Пока ждал замполита, допил коньяк, зажевал без всякого удовольствия вяленой корюшкой, что прислал брат из Питера, походил по кабинету, после чего остановился напротив маленькой бронзовой фигурки Дзержинского. Подумал о чем-то, словно размышляя о том, сколько Феликс Эдмундович сидел, какие лишения терпел и как выходил из положения, стер с него рукой пыль и встретил майора Кудашева прямо на входе.

– Значит так, замполит. Слушай устный приказ и передай его всему личному составу. Кого в туалете с концом в руке застану, тотчас отправлю на гарнизонную гауптвахту.

Еще не проснувшийся замполит покосился на пустую бутылку коньяку, на часы на стене, сверяя их показания со своими, наручными, и уточнил:

– С чьим концом, Кузьма Никодимович?

– Со своим!

– С вашим?..

– Ты что, выпил, замполит? – оцепенел Хозяин. – За людьми смотреть нужно, а не конспекты по внешней политике по утрам начитывать! Значит, так. Кого в сортире с концом в руке – тому «губа». Ясно? Так и передай.

– Мы все скоро сойдем с ума, – бормотал Кудашев, возвращаясь в свою комнату в общежитии. – Все идет к этому. Начало уже положено. Начальником колонии издан приказ об отправлении естественных надобностей сидя.

Глава 9

Это было неприятное зрелище. Авторитет, повидавший многое и многих, остановился в дверях, не слушая предупреждение ефрейтора о «десяти минутах», и растер ладонью горло над подворотничком.

В углу зловонного помещения, площадью около шести квадратных метров, лежал человек, и лунный свет, падающий на него, освещал ужасную маску распухшего лица. Багрово-лиловый оттенок, освещенный желтой луной. Редкое дыхание со свистом, неудобная поза.

Бедовый подошел к Литуновскому, вынул из кармана сигарету, прикурил и вставил ее в губы зэка.

– Я не выдавал, Летун.

– Я знаю… – Этот голос донесся, казалось, ветром, за сотню метров от говорившего.

Предложение разбивалось на слова, а слова, вылетая из изуродованного, беззубого рта, разлетались на отдельные звуки. Собирать из этих звуков предложения Бедовому должно было быть очень трудно. Но ему, казалось, это не мешает, и он понимал Литуновского по одним движениям рассеченных губ.

– Не выдавал, ты слышишь.

– Ты не знал, что я там окажусь.

– Вот потому-то, мать твою! Вот потому-то тебя там и повязали! – Уже не будучи стесненный правилами липкой игры, Бедовый вспыхнул как свеча. – Ты можешь объяснить мне, Летун, какой черт тебя завел в эту богом проклятую избу на болотах?!

Литуновский молчал, о масштабах собственной ошибки он понял уже давно, и дополнительного разноса на эту тему ему уже не требовалось.

– Ты дорогу перепутал? – вдруг догадался Бедовый.

Зэк покачал головой.

– Я боялся, что ты дал денег, чтобы после подставить.

Смотрящий ошарашенно сел на землю, как будто получил по лбу шлепок ладонью. Признание его оглушило. Убеждать же человека, который, что совершенно очевидно, уже догадался о своей неправоте, он посчитал кощунственным.

– Старик, что из Кремянки… Он за две с половиной тысячи согласился принести в сторожку вещи, еду и объяснил, как до той сторожки добраться…

По мере того как Бедовый составлял из звуков слова, а из слов произнесенную Литуновским фразу, его лицо бледнело, и это было видно даже при свете отсвечивающей мертвечиной луны.

Литуновский курил жадно, кашлял, курил и снова кашлял. Но оторваться не мог. Он знал: уйдет Бедовый, и не будет сигарет. Позволить авторитету беседовать тут до утра никто не мог, да и Бедовому это не нужно. А потому нужно быстро покурить сейчас и еще успеть покурить один раз до его ухода.

– Тебя как на воле звали, Летун? – обреченно пробормотал Толян. – Я запамятовал уже…

– Андреем.

– Евгением?

Литуновский повторил.

– Ах, Андреем… – Бедовый покачал головой. – Ты помнишь, Андрей, что я тебе говорил, когда последний наш разговор случился?