За колючкой – тайга

Он не метался, не выбирал, а просто жил. Случалось – получалось. Не получалось – разбегались. Как бы то ни было, инициатором интереса к себе всегда был он сам. И это доставляло многим знающим его красоткам обиду и раздражение. А пять лет назад в его жизни произошло событие, дать определение которому он не мог до сих пор. В комнату его жизни без спросу, пинком растворив дверь, вошла женщина, попросила чаю и легла на его диван. Наутро она уже переставляла мебель, но Литуновского, к его великому изумлению, это не бесило, а восхищало. Вика пришла незаметно, как во время последних февральских метелей сквозь облака вдруг пробивается мягкий лучик солнца, и этот лучик, расширяясь с каждой секундой, начинает растапливать окружающий его снег и заставляет расцветать цветы. Она пришла и осталась. Самая красивая, самая нежная, самая умная и понимающая.

Когда ему случилось тридцать шесть, и произошло это чудо, Литуновский впервые за все эти годы ощутил любовь. Его любила близкая женщина и не скрывала это ни дома, ни при посторонних. Наверное, именно поэтому полюбил и он. Прочь юношескую пылкую любовь, долой зрелые увлечения. К человеку в тридцать шесть пришла вместе с женщиной любовь, и это было впервые, когда ему не хотелось уйти.

А через год родился Ванька. И они трое были самыми счастливыми людьми на свете. До самого последнего дня, когда в руках Андрея оказался тот проклятый пистолет…

Летун осторожно, чтобы не скрипнули доски нар, наклонился и чуть приподнял оторванную с вечера доску полового настила. Уложил в гнездо свернутые вчетверо купюры и так же тихо доску опустил. Ни у одного конвоира, затей «красные» сейчас полный шмон, не возникнет мысль о тайнике под этой прогнившей доской.

И сейчас он, положив на нары свое исхудавшее, но все еще готовое к борьбе тело, прикрыл веки. Дождаться утра…

Вечером приедет старик, и он отдаст ему две с половиной тысячи рублей. О подарке Бедового – еще двух с половиной тысячах, Литуновский даже не мечтал, а сейчас мечтать было уже поздно. Они были.

Но вечером следующего дня его душа оборвалась и рухнула, сбивая, как шишки с кедров, еще не окрепшие надежды. Старик не приехал.

– Распутица, – зевая, пояснил покуривающий на улице замполит Кудашев. Звезды на его погонах тускло блеснули и спрятались, как хамелеоны, за зелеными погонами. – Теперь через месяц, не раньше.

Речь, понятно, шла о старике на подводе, о котором здесь в административном корпусе вспоминали каждые две недели. А двое зэков из шестого барака расстроились. Они были теми двумя, кто должен был разгружать продукты, то есть есть. Третьим, понятно, будет Литуновский. Но этот придурок, в чем зэки уже дважды убедились, сосет молоко из бутылки, вместо того, чтобы пригоршнями жрать предложенный творог, яйца и сало. Очередь была составлена до конца ноября, в ноябре деревенские забивали скот и сдавали излишки натурального хозяйства перекупщикам. С декабря до начала марта сельчан ждать бессмысленно. Ни один нормальный человек не отважится выехать в тайгу на лошади при погодных условиях минус тридцать с метелью.

Не приехал старик и через месяц. Литуновский периодически поглядывал на Бедового и ловил на себе непонимающие взгляды. Деньги получены, уже было несколько возможностей оторваться от бригады и утонуть в тайге, а Летун валил лес, отмахивался от комаров и о чем-то болтал с Зеброй.

Мысли эти читал Андрей с лица смотрящего, как с листа, однако не суетился и боялся лишь того, что Бедовый поймет причину такой задержки. Пройдет еще месяц, и поймет. И тогда неизвестно, что за мысли выползут из задумчивой головы Толяна и в какую сторону они направятся. В любой момент он может подойти и просто сказать:

– Отдай деньги и не морочь мне больше голову.

Но в первых числах июля, когда из-за жары и неугомонного гнуса конвой стал просто невыносим и жесток, вечером одного из самых своих тяжелых дней на «даче», Андрей, разглядывающий свои расползшиеся по швам сапоги, услышал:

– Литуновский, чтоб тебя!..

Звали его со двора, куда заключенным выход категорически запрещен. После работы и до ужина они должны были находиться в бараке и, если верить «Распорядку дня», висевшему на периодически обновляемом за ненадобностью «Щите информации», приводить себя в порядок. Но как можно привести себя в порядок в бараке, если в нем нет ни воды, ни места, где себя в этот порядок можно было бы привести?

Сердце его дрогнуло, и он, поощряемый хриплыми восклицаниями зэков, натянул на затылок кепи и быстро вышел наружу. Лучше все делать быстро, иначе, в случае неудавшегося настроения, ребята с буквами «ВВ» приведут тебя в чувство, не задумываясь.

– Лечь! Встать!.. Лечь! Встать!.. Лечь!..

Вставать нужно так же быстро. Особенно лютуют два бурята, одному из которых какой-то идиот из командования Сибирского округа внутренних войск присвоил звание ефрейтора. Бурят понял это как расширение и без того безграничных прав и теперь заключает пари со вторым бурятом, они, кажется, из одного улуса, на какой по счету раз зэк свалится и скажет, что больше не может. Здоровья среднестатистического заключенного позволяет получить такую нагрузку на организм не более чем двадцать раз. И с этими чертями неинтересно. Пятнадцать-двадцать «стоек», и зэк признается, что иссяк. Это заканчивается, как правило, тремя-четырьмя пинками по туловищу и обходится без сломанных ребер. Печень и почки не в счет. Кто их здесь проверит, почки и печень, на «даче»? Кедром прибило черта, и всех делов. Буряты тут ни при чем.

Другое дело с этим молчаливым фраером, напарником Зебры. Этого можно загонять до упада, одних «стоек» он делает раз пятьдесят-шестьдесят. Все бы хорошо, но вот… Но вот, сука, издевается же. Уже язык отнимается командовать, а зэчара все падает и встает. От кашля задыхается, руки у него сводит, ноги отнимаются, а встает и падает. Ну не сука ли? Специально, ей-богу. Специально. Показывает, что ему легче заставить бурятов отвязаться, чем лечь и признаться, что плохо. Что голова кружится от постоянного недоедания, ладони саднит, и они ноют… Но не признается, что сил больше нет, не признается. И буряты от этого свирепеют. Каждый раз, когда падает, сапогом в бок бьют, в тот, что правый, где печень, чтобы дыхание сбить, которого уже и без того нет. Могут на руку наступить, тогда встать невозможно, и от подковки стальной вот-вот кость хрустнет.

– Встать, я сказал! Ты не понял, урод?! – И, чтобы понял, в живот.

А второй с руки не уходит, его от смеха распирает.

Но ведь, сука…

Кричат же другие: «Не могу, руку прижал, начальник!»?!

Но ведь он не кричит, животное!..

– Иди сюда, Летун, – сквозь губы-вареники бормочет, щурясь щелками глаз, бурят-ефрейтор. – Лечь. Я пошутил. Телегу видишь?

Литуновский забывает о бурятах. На привычном месте, у ворот «дачи», стоит телега, а на ней – старик из Кремянки. Увидел Андрея, рукой машет.

– Сожрешь хоть одно яйцо – душу вытрясу, – обещает бурят.

Оно понятно, если сожрет, то буряту на одно меньше придется.

От удара по голове потемнело в глазах, но Литуновскому не до затмений. В центре сиреневого круга, что стоит в глазах от слабости, он видит старика и идет к нему, чтобы снова водрузиться на его телегу. Уже раз двадцать, услышав в бараке свою фамилию, Андрей отрывал доску, быстро забирал из тайника половину денег и прятал их в карман. И раз двадцать, сходя с ума от отчаяния, возвращал их обратно. Даже сейчас, прихватив деньги и видя усталую кремянскую лошадь, он до конца не верил в то, что это произошло. Если бы кто-то на воле, еще пять месяцев назад, сказал ему, что он будет так манипулировать двумя с половиной тысячами «деревянных», на которые только-только семьей в ресторане посидеть, он рассмеялся бы и через минуту забыл. Сейчас пять бумажек были для него почти свободой. Почти шансом вырваться из неволи. Почти жизнью. Почти, потому что нужно было еще уйти. Это делали шестеро за всю историю «дачи». И все они в двухстах метрах от зоны, и могилы их, для которых старались менее всего, давно разрыты лисами, а останки растасканы по всей тайге. Лучше, когда тебя хоронят летом. Получается глубже, и есть шанс, что пролежишь долго. И здесь никто не верил, что закопанные зимой, на скорую руку, на метр, растасканные по частям к малышам-лисятам и волчатам, обрели покой. Их души мечутся по тайге, никем не охраняемые, да только теперь им это уже безразлично. И не их ли стоны во время февральских метелей так явственно пробиваются сквозь одиночные оконные стекольца шестого барака?

– Паря, да ты совсем дошел, – поприветствовал Литуновского дед. – Как с креста снятый.

– А ты в бога, что ли, веруешь? – глухо прокашлявшись, поинтересовался Летун. – Не в истукана? Я прошлый раз сказал тебе, что крест целую, а у тебя – сомнение в глазах.

– И сейчас не верю, что не убивец. Знаю вас, лихоманов. Но прошлым днем лодку перевернул – беда. Смолить ее и смолить, а где денег взять? Опять же, без бензонасоса в реку не выйдешь…

Андрей для приличия, чтобы обмануть бдительность внимательных бурятов, скинул на руки двоим счастливым зэкам пару мешков и вытер внезапно пробившийся пот. Он уже давно знал, что у него не все в порядке с сердцем, и пот – лучшее этому подтверждение. Да только теперь, когда исполнилось все, о чем он на этом этапе мечтал, ему хотелось верить в то, что сердце еще послужит. От волнения это, от адреналина, что рвется из всех пор.

– Помнишь наш разговор?

– Да как не помнить, – помедлив, ответил старик. – Жалко мне тебя, паря. И грех на душу брать нельзя.

У Андрея снова потемнело в глазах.

Вика отшатнулась от него, прижала ладонь к губам, и в глазах ее засветился ужас.

– Как же так, отец?..

Старик поиграл знакомым Литуновскому кнутом, пострелял глазами вокруг себя – он чего-то, безусловно, боялся, и нетрудно было догадаться, чего именно, и бросил:

– Веры у меня тебе нет.

Стараясь сдержать прилив отчаяния, чтобы в нем не захлебнуться, Андрей поднялся и принялся стаскивать с телеги ящики. Подходившие к нему зэки светились заботой на лицах, и бросали тревожные взгляды на груз. Чем больше багажных мест – тем больше ходок к леднику, тем больше шансов что-нибудь сунуть в рот и быстро прожевать. Губы их были масляны, лица, против обыкновения, розовели, и это давало старику все основания заподозрить их в использовании товара не по назначению. За каждый недовес и недочет перед соседями отчитываться придется ему, потому как на бумажке ясно записано, чего и сколько ему выдано под реализацию.

Литуновский даже толком не помнил, когда он в последний раз испытывал такое чувство. Последний раз, кажется, в далеком детстве. Ощущение, что хочется разрыдаться, но не имеешь на это права, вдавливает в горло такой угловатый и соленый комок, что дышать, чтобы окружающие не распознали твоих чувств, приходится через раз.

– Я гостинцу тебе привез, паря…

– А я все не знал, как это назвать. – Голос Литуновского в последнее время стал глух, как у всех, здесь находящихся, но такое утробное уханье, словно из колодца, он слышал впервые.

– На-ко, покури. – И Андрею в руки полетела пачка «Беломора». – Покури, охолони. Хочешь, себе забери, хочешь – мне возврати.

В голосе кремянцовца послышалось что-то неуловимо новое, интересное, что заставило Литуновского непонимающе распечатать пачку и выцарапать одну из папирос. Замял зубами, не сводя со старика глаз, прикурил, вытащил из кармана деньги, сунул в пачку и швырнул ее хозяину. И оглянулся, как вор – не заметил ли кто.

Но вокруг жизнь шла своим чередом. Быстро шагающие в ледник и медленно оттуда возвращающиеся зэки оживляли унылую и безрадостную картину: трое конвойных, двое из которых с лицами, похожими на сковородки, роптали о чем-то о своем, а охрипший за день кобель-восточноевропеец прядал ушами. Морда пса лежала на лапах, и в его унылом взгляде читалось: «Как вы все, гады, мне надоели. Если бы не верность, порвал бы всех, а хозяина – так в первую очередь».

– На неделе сын на заимку смену вещей привезет, нож, папирос, спички и прикорма на две дни.

Андрей провел рукой по воспаленному лицу, словно утирал пот, и чертыхнулся. Крепким, хорошим матом, но без злобы. От отхлынувшего отчаяния скорее, чем от радости или боли.

– До воскресенья даже не думай. Дожжи все тропы размыли, если не заплутаешь, так воспаление схватишь. В Назарове товарняк найди какой, и под уголь закопайся. Сын принесет еще пачку табаку нюхательного, так ты уголь вокруг себя присыпь. Если вон тому, ядреному, на харю щепотку сыпануть – фыркать до утра будет. А псу, да с разугреву после бега – пиши пропала собака…

Слушая старика, зэк чувствовал, что уже давно не владеет собственным телом и сознанием. Оно плыло перед глазами в виде отдельных мыслей, уходит куда-то вправо и вверх, а ноги, послушные и упругие, подгибаются и тяжелеют с каждой секундой. Он потяжелел килограммов на двести и теперь не в силах держать собственный вес.

Слева в груди резануло, и он, чувствуя, что окончательно теряет сознание, присел на дно полупустой телеги.

Странно, но в этот момент он думал не о том, что в шаге от смерти, а о том, как нелепо выглядит, сидя на подогнутых, как у субтильной курсистки, ногах.

– Эй, мальцы! – крикнул испуганный дед в сторону конвоиров. – Человеку плохо!..

– Где человек? – испуганно стал озираться ефрейтор-бурят, и эта шутка еще месяц ходила по зоне в качестве номинанта на лучшую остроту года.

– Да что ж за беда такая, – запричитал сельчанин, суетясь вокруг осевшего Литуновского. Вспомнив что-то, он всколыхнулся и стал лихорадочно рыскать по своим карманам. – Ну-ко, на-ка…

Через оловянные губы Андрея на его деревянный язык упала таблетка валидола, и он, автоматически потянув ее к нёбу, почувствовал ее леденящий мятный привкус. Боль в груди понемногу рассасывалась, уходила прочь из измученного тела, оставалась слабость и лицо Вики. Ему вдруг пришло в голову, что он только что с ней чуть не распрощался, и это заставило его собрать силы и упереться на локоть.

– Да сиди уж, – приказал дед, понимая, что из всех присутствующих он – единственный распорядитель и врач. – И ты с таким сердцем в тайгу собираешься? Ох, ма-а-ать…

– Если еще раз так пошутишь, батя, то точно не соберусь… – Губы чуть ожили, и теперь можно было издавать некоторые звуки, из которых можно составлять слова.

– Так тихо же надо было, – заговорщически зашепелявил старик. – Шоб никто не догадался.

– Молодец, я тоже не догадался. Конспиратор… Чуть не забыл – спасибо, старик…

Не раньше воскресенья. Это значит, что в воскресенье уже можно. И хорошо, и плохо, что четыре дня впереди. Во-первых, отлежаться бы не мешало. Потом, дед сказал, что дождей не будет, значит, вода сойдет. Тропа образуется, ориентироваться легче. А плохо тем, что Вика покоя не дает. Не отпускает шею, не размыкает рук, и под руками этими так болит…

Да только отлежаться вряд ли получится. Впереди – четыре дня воя пилы, соленого пота через лоб в глаза, и становится не по себе от того, что теперь сознание может уплыть в любой момент. Вика и Ванька ждут, а завтра может случиться так, что делянка перед обедом, когда самая слабость, поплывет под ногами, и в этот момент не окажется того, кто мог бы сунуть ему в рот едкую таблетку спасительного валидола.

– Мне в лазарет надо, – тихо проговорил Андрей, пытаясь резкими морганиями согнать с брови комара. Гораздо легче прихлопнуть кровожадную тварь ладонью, но как это сделать, когда руки за спиной.

– А душ не хочешь принять? – удивился бурят.

– А труп хочешь в свою смену?

Подумав, бурят признал довод резонным. Проблемы с письмом и без этого, а когда заставят описывать, как случилось, что в его смену умер зэк… «Каюмов» – это все, что мог написать конвоир взвода внутренних войск, охраняющего шестой барак. Резко толкнув Литуновского в бок, как лошадь, конвоир изменил направление его движения. «Лазарет» – сразу ударила в глаза красная табличка.

На пороге знаток шести букв русского алфавита все-таки не удержался. Посмотрев за спину, не видит ли кто из зэков, он приблизился к Литуновскому со спины и резко ударил его носком сапога по лодыжке.

Это за то, что человеком его назвали. Человек… Скотина безродная. Теперь валяйся, пока шок не пройдет.

Впрочем, слова «шок» Каюмов не знал. А с земли Летун, сука, как всегда, встал быстро.

Ничего, нам еще от лазарета до барака дойти нужно.

Глава 6

Вор – это значит, что тебе не суждено жениться. Не познать радости игры с собственным ребенком и не воспитывать внуков.

Тебе нельзя терять от питья спиртного голову и жить в роскоши.

Упаси бог залететь в зону по «дурной» статье или убить мента.

Ты обречен жить, если ты вор, признанный по понятиям, лишь на плоды труда твоей воровской деятельности, и путь хранит тебя всевышний от соблазна взять у государства заработанную у него копейку.

Тебе не быть вором, если ты служил в Вооруженных силах или рвался во власть.

Вор – не проклятье, это призвание.

Этим жили воры последние десятилетия и свято чтили свои неписаные законы сосуществования внутри Страны Советов. Ни в одной стране мира нет такого понятия, как «законник». Однако страна меняется, меняются и понятия, чтимые ранее криминальным миром. Раньше получить «корону» можно было лишь на сходняке, да за заслуги великие перед воровским миром. Теперь же могут короновать даже в тюрьме, чалящегося там по статье «бакланской» и даже наркоманской. Коронуют такие же беспринципники, «апельсины», которые закона старого, временем потертого, в глаза не видели. И не нужен им он, потому как, если перечитать его, неписаный, заново, то окажется, что останутся истинными ворами единицы. Остальные же, понятия презревшие, отметутся, как обыкновенная блоть. Раньше вор на вора руку не поднимет, суда страшного побоится, сегодня «законники» валят друг друга штабелями, ибо понятия не имеют, что «стрелы» не для пальбы, а для разбора.

Бедовый относился к той породе молодых да ранних, что коронован был не в хате следственного изолятора и не парой обкурившихся «апельсинов», а в Пицунде, да при большом скоплении уважаемого народа, тех, кто еще захватил Гоги Карачаева, Пашу Нептуна да Зему Ломового. Дедушки шестидесятилетние, без перстней алмазных да цепей кованых. Простые, тихие, спокойные, с шарфиками шерстяными, серыми, под пальто драповыми. Говорят тихо, матом не ругаются, курят часто, пьют мало, да и то боржоми истинного разлива. Хорошие дедушки такие, жаль, что без внуков. Как хорошо смотрелись бы, на взморье: сю-сю-сю… А нельзя.

Вот они и объявляли в девяносто седьмом Толяна Бедового вором, настоящим, не деланным. И помнил Толян об этом всегда, а потому далек был от беспредела, вера не позволяла, все больше справедливость чтил, да от крови подальше держался. А потому, прежде чем власть свою воровскую употребить, думал всегда медленно, но верно. Корону заработать трудно, потерять ее можно в одну минуту.

Первое, что пришло ему в голову, когда Литуновский стал обживаться на «даче», это мысль о талантливом сыскаре из ментовки, которого заслали сюда с целью искоренить в зоне беспредел. Только было непонятно, чей именно. Толян держал зону спокойно, без маразма, без крови и азарта. Над зоной в той ее части, где жили зэки, был мир и закон. Значит, по душу Хозяина. Тот все больше в административном здании, на глаза показывается редко, лишь на утренние разводы да вечерние построения. Казалось, ему нет дела до шестого барака по той причине, что механизм жизнедеятельности этого островка неволи отрегулирован, и ему нет большой нужды втискиваться туда, где и без того все правильно. Заправлял в основном замполит да офицеры из администрации и конвоя.

Однако Бедовому было ясно, что далеко не все так правильно, как может показаться. Зэки голодают, издевательствам несть числа, измывания, кураж. Словом, все то, что запрещает закон воровской, в наличии. Лекарств нет, среди заключенных нет ни одного, кто мог бы похвастаться здоровьем, и план Хозяина, казалось, не интересовал. Шестой барак создан для уничтожения тех, кто сюда попадал. Казалось, это устраивало и руководителей седьмой колонии строгого режима. А потому не исключено, что появление в зоне человека с большим сроком и спокойным видом не что иное, как попытка неких сил устранить Хозяина. Понятно, что хлюпика сюда не забросят, если человек придет, то он будет крепок натурой и умен.

Но вскоре Толян понял, что в своих первоначальных догадках оказался неправ. Летун в зоне полгода, а чтобы досконально понять все правила существования здесь и секреты администрации, достаточно и двух месяцев. Там поговорил, это посмотрел, здесь послушал… Да только Литуновский ни с кем доверительных бесед не вел – Бедовый не раз проверял, ничем не интересовался и к чужим байкам не прислушивался. Жил своею жизнью, если можно так назвать существование зэка в зоне по распорядку дня колонии строгого режима. Его уже неоднократно избивал до полусмерти конвой, он болел, почти подламывался на работе. Но ни разу не попросил снисхождения и ни разу не встал на колени. Это Толяна сначала забавляло, смотрящий ждал, как новенький поставит на «даче» рекорд пассивного сопротивления имеющимся традициям унижения личности.

Вскоре его веселье начало улетучиваться, а потом и пропало вовсе. Выходило, что Летун, этот сорокалетний мужик, не желал подстилаться ни раньше, ни сейчас и не намеревался этого делать в будущем. Конвой и остальных это бесило, и давление на Летуна усиливалось с каждым днем. Поэтому, когда новенький подошел к нему на делянке и попросил денег, Бедового это не удивило и не ввело в ступор. Дальнейший разговор он продолжал лишь по причине положенности, а не из соображений необходимости. То, что зэк решился на побег и теперь готовит для этого базу, не понять мог только дурак, а дураком Толян никогда не был. Так во всяком случае считал не только он, но и авторитетные люди, знающие его на воле. Именно поэтому Царь, «откидываясь», передал вожжи с согласия братвы не зэку с воли, которому обязательно пришлось бы «сесть» по понятиям, чтобы управлять зоной, а преемнику внутри ее.

Летун Бедового уже не забавлял, он постепенно стал вызывать у него уважение. За шесть месяцев пребывания в шестом бараке любому, даже самому отважному и отмороженному каторжанину становилось ясно, что убежать с зоны нетрудно. Невозможно добежать до конечного пункта. Да и в самом деле, какие проблемы для побега могут возникнуть у зэка, когда он в частом лесу валит лес? У него есть около получаса, чтобы уйти в тайгу и в нее же углубиться. «Дача» – не стандартный Красноярский «строгач», где вышки и «запретка» по всему периметру, включая и места работы заключенных.

«Дача» – это промежуточное понятие для тех, кто не дотянул до «особого», а нахождение их на обычном «строгом» – большая роскошь. Отбросы человеческого общества, которые не годятся даже для нормальной зоны.

Этот Литуновский понял местные законы, впитал атмосферу этого праздника, познакомился с порядками и правилами, но, несмотря на то что любой нормальный человек после ознакомления со всем перечисленным должен затихнуть и смириться, он подходит и просит денег. И при этом совершенно не напоминает идиота, который решил во что бы то ни стало распрощаться с жизнью. Может, просто вздернуться или вены вскрыть ночью под одеялом – это для него уже неинтересно? Ему нужна пальба, пара разодранных пулевых ранений в ягодицы, рваные после собачьей хватки ноги, да потом еще тумаки конвоя?

Бедовый давал шанс Летуну не от доброты душевной и не по старой зоновской дружбе. Если братва на воле узнает, что авторитет Бедовый помог человеку с «дачи» уйти, чего не случалось за всю ее историю, то имя Толяна будет вписано золотыми буквами в историю воровского мира. Так и будет: стоит черная стела, высотою в сотню метров, на верху еле виднеется: «Ваня Болотников, Степа Разин, Емеля Пугачев…», а чуть ниже, погонял на сто – Толян Бедовый. Своеобразная аллея звезд криминальной иерархии. Это во-первых. А во-вторых, в общак на воле упадут пятьдесят тонн долларов. Это второе неслыханное дело. Не воля зону греет, а зона – волю. Такого в истории, кажется, тоже еще не было. Сомнений в том, что Летун расплатится, не было. Пятьдесят тонн «зелени» – это здесь, на «даче», звучит так же, как и миллиард долларов. А за проволокой, в тысячах километров отсюда, пятьдесят тысяч долларов – это всего лишь трехкомнатная в Старосибирске и одно-двухкомнатная в Москве. Так что разлохматить беглеца на эти деньги вполне реально. А потому беги, Летун, лети…

И вот, через шесть месяцев пребывания внутри «дачи», когда любому станет понятно, что зайти в тайгу – проблем нет, проблема – как сделать так, чтобы тебя не вернули обратно, на вертолете, подранного собаками и измочаленного конвоем, случается так, что при построении на обед всем одновременно становится ясно: Летуна в зоне больше нет.

– И что ты мне скажешь в связи с этим?

Хозяин восседал на кресле в своем кабинете в фуражке, сцепив пальцы положенных перед собой рук. Его взгляд был строг, холоден и, казалось, невыносим. Казалось ему, Хозяину. Толян же, легко стянув с головы кепи, прошелся вдоль ряда стульев и сел на один из них. Старые, совковые, присланные сюда еще в начале шестидесятых, ремонтировали до тех пор, пока не выяснилось, что ремонтировать больше нечего. После этого зэки, что из краснодеревщиков, вырезали начальнику «дачи» такие стулья, что теперь он напоминал короля Артура, ожидающего своих двенадцать рыцарей. По шесть стульев стояло вдоль каждой из сторон резного стола. Сам же хозяин кабинета сидел на кресле, спинка которого, обтянутая привезенной с Большой земли парчой, возвышалась над его фуражкой, как невероятных размеров корона.

– Встать! – сказал Хозяин, чуть покраснев. – Ты что, забыл, куда пришел?!

Вместо адекватной этому крику реакции Толян вынул пачку «Мальборо» и положил ее перед собой на тяжелую столешницу.

– Ты зря сотрясаешь воздух, начальник, – мягко улыбнулся он. – Зачем грубить, если удовлетворения от этого все равно не получится?

– Ты, Банников, зарвался, – решив сменить гнев на снисхождение, молвил полковник. – Непорядок у тебя в бараке. Зэки от тебя бегут, а ты об этом даже не догадываешься. Как понимать?

Со стороны это смотрелось забавно. Начальник зоны и зэк сидят друг против друга, второй курит, а первый стыдит его за то, что недосмотрел. Любому, кто далек от этих отношений, явь покажется сном, однако любому матерому каторжанину станет ясно, о чем в этой так резко начавшейся беседе идет речь. Через две минуты, когда Хозяин исчерпал запас вопросов и претензий, Бедовый вонзил окурок в хрустальную пепельницу начальника и осклабился. Так, наверное, улыбается волк, исходящий слюной, когда встречает после неудавшейся охоты зайца, намертво схваченного силком.

– Ты чего-то опять перепутал, Кузьма Никодимыч, – чуть улыбнулся Толян, продемонстрировав кончики фарфоровых зубов, вставленных еще на воле, в Питере. – Бегут не от меня, а от тебя. Или ты забыл, кто зону охраняет? Я зэк, Кузьма Никодимыч, такой же, как все, зэк. А ты ведешь меня к себе под конвоем, после чего спрашиваешь, как могло случиться так, что с зоны ушел человек. Сходи к лепиле, выпей парацетамолу. Он всех парацетамолом лечит: и поносных, и золотушных, и запамятных…