Помоги проекту - поделись книгой:
Хазария оказалась в осаде. С севера, по высыхающим степям, двигались кочевники, гонимые голодом и жаждой. Они шли мелкими группами, неуловимыми для латников наемной гвардии хазарских правителей. Их отряды были слишком слабы, для того чтобы брать города или вторгаться в населенную дельту, однако они блокировали хазар и фактически стали господами степей.
С юга неуклонно наступала морская вода. Она медленно заливала плоский берег — «Прикаспийские Нидерланды», — губила посевы и сады, нагонами разрушала деревни.
К середине X в. уже две трети хазарской территории оказалось под водой и жители принуждены были тесниться на склонах бэровских бугров центральной дельты, где они расположены в непосредственной близости друг от друга.
Волга стала многоводной, и русские ладьи с мелкой осадкой начали пробиваться через протоки дельты в Каспийское море. Хазарские правители безуспешно пытались этому воспрепятствовать. Один из русских отрядов был предательски вырезан в 913 г., второй, видимо державшийся настороже, спокойно прошел туда и обратно через сердце Хазарии в 943–944 гг., и, наконец, киевский князь Святослав Игоревич в 965 г. одним походом опрокинул обессиленное государство. Уцелевшие от разгрома хазары обратились за военной помощью в Хорезм и получили ее ценой обращения в ислам, но мощи былой они вернуть не могли, потому что море и засуха продолжали давить их с двух сторон.
Когда же в конце XIII в. уже вся их страна была покрыта морем, остатки народа растворились в этническом многообразии Золотой Орды и превратились в астраханских татар. На этом история Хазарии закончилась.
Вот какую картину позволила начертить историческая география. Для того чтобы уловить связь событий, следовало пользоваться методикой интерполяции, которая широко практикуется в геологии и географии, но редко применяется в истории и археологии. Некоторые заключения построены умозрительно [прим. 15].
Останавливаться на достигнутом было нельзя. Следовало проверить предположения и расчеты путем археологических разведок и раскопок. Но не будем неблагодарны географии, несмотря на то что она объяснила нам не все. Если бы не эта нить Ариадны, то мы бы не смогли выбраться из лабиринта недоумений и сомнений. Пусть где-то что-то не совсем точно — найдем и уточним, ибо теперь мы знаем, где искать. Двинемся в дельту Волги, хазарскую страну, где нас ждут, мы в этом уверены, хазарские памятники, но сначала проверим наши соображения и предположения тем единственным способом, который в данном случае может быть пригоден.
Глава пятая
Путешествие во времени
Способ самопроверки
Говорят, особенно в наше время, что математику нужно применять всюду, даже в истории. Допустим. Но обыкновенный счет для наших целей ничего не дает, потому что нам считать нечего и незачем. Попробуем применить другое — математическую методику, пусть даже самую элементарную. Например, представим себе, что цель наших поисков — место Хазарии в пространстве и времени — точка, которую нужно нанести на план. Как известно, точка — это место пересечения двух линий или встречи четырех углов.
Нам нужно как минимум два аспекта (угла зрения), чтобы построить две разные закономерности, которые пересекутся и дадут нам приблизительное, предварительное решение, подлежащее проверке путем наблюдений. Так, мы уже проследили взаимосвязь явлений природы и хозяйства на территории Северного Прикаспия. Возьмем теперь мировую торговую политику за тот же период и посмотрим, как складывались международные отношения, движимые алчностью купцов и феодалов. Если мы в обоих случаях не допустили значительной ошибки, то обе линии закономерностей должны совпасть, и мы поймем, как сложился, развивался и погиб хазарский народ.
Историки накопили необозримое количество материалов. Но исходным материалом всегда являются события, объединенные внутренней связью в пространстве и во времени. Собрать факты — первая задача историка, проверить их — вторая, а затем, когда установлено, что события протекали именно так, встают вопросы: «почему» и «что к чему» — анализ и синтез. Только после того как историк предлагает решение всех этих задач, исследование может считаться законченным.
Для наших целей необходимо синхронистическое изучение истории. Интересующая нас страна — Хазария — находилась в самой середине культурного мира того времени. Напомним, что первые сведения о хазарах относятся ко II в. н. э. Скорее всего это неточность историков V–VI вв., переносивших знакомое название на древние племена, жившие на той же территории,[7, с. 114–132] но для того, чтобы большой народ образовался и оформился, нужно около трех столетий. Поэтому попытаемся рассмотреть эпоху, когда хазарский народ проходил свой инкубационный период.
Историческая панорама
Во II и III вв. Рим и Китай представляли собой две мировые империи на западной и восточной окраинах континента. Они разделялись сухими хуннскими степями, горными хребтами — убежищем воинственных племен — и не менее воинственной Парфией. Еще ни один римлянин не был в Китае, равно как и ни один китаец не видел Рима, хотя они слышали друг про друга. Казалось бы, история этих стран должна была протекать независимо, но был один предмет, связавший их судьбы, — шелк. Потребность в шелке в то время была гораздо насущнее, чем сейчас, ибо шелковая одежда была не только предметом роскоши, но и мощным дезинфекционным средством. Римские матроны покупали ткани, изготовленные китайскими крестьянами, за золото, полученное от беспощадного ограбления провинций. По проторенному караванному пути, через Иран и Среднюю Азию, двигались груженные золотом верблюды до Каменной башни (Ташкургана), где происходил обмен товаров с купцами, приходившими с грузом шелка через Алашаньскую пустыню из Лояна.[82, с. 428–429][41, с. 113] Несмотря на то что римские товары тоже попадали в Китай, римляне ежегодно теряли 20 млн сестерций[15, с. 48][26, с. 193] и европейское золото перемещалось в сумы китайских чиновников и помещиков, но, разумеется, не крестьян, изготовлявших драгоценную пряжу.
Внешняя торговля предметами роскоши не могла непосредственно влиять на развитие производительных сил обеих империй, но она суммировалась с идущими в них глубинными процессами и создала коллизию, отразившуюся на судьбах Рима и Китая, а также соседних с ними стран, не принимавших в торговле непосредственного участия.
Римская армия состояла из высокооплачиваемых солдат, число которых определялось финансовыми возможностями правительства. Отлив золота из страны[82, с. 418–419] [прим. 16], естественно, влек за собой денежные затруднения, самым простым выходом из которых была неуплата жалованья в срок. Но солдаты ждать не желали и умели поставить на своем — III век стал эпохой солдатских мятежей, при которых в числе жертв всегда оказывались центурионы (сотники), по долгу своей службы поддерживавшие в армии дисциплину. С ними у солдат всегда находились личные счеты, которые так удобно было сводить во время бунта. В результате к концу III в. римская армия разложилась и потеряла большую часть былой боеспособности. Войска, разгромившие при Траяне даков, а при Марке Аврелии — маркоманов и квадов (160–180 гг.), через 60 лет позорно бежали перед готами (гибель императора Деция в 251 г.) и сдавались персам (капитуляция императора Валериана в 260 г.). С этого времени Рим перешел к обороне, и успехи императоров второй половины III–IV вв. сводятся к подавлению восстаний да отражению набегов соседей.[68, с. 131–138] Конечно, для падения мощи Римской империи было множество более значительных причин, кроме вывоза валюты, но следует учитывать и эту, особенно интересующую нас, так как Китай от своей выгодной торговли пострадал не менее Рима.
Несмотря на то что императоры династии Младшая Хань в какой-то степени пытались стимулировать развитие мелких крестьянских хозяйств, они не могли совладать со стихийным процессом укрупнения латифундий и ростом богатств купцов, ростовщиков и чиновников.[86, с. 96, 100] Приток римского золота в этом процессе играл роль катализатора. Главы «сильных домов», вельможи-временщики, полководцы и чиновные евнухи приобретали огромные земли, потому что получаемые с них доходы стало легко обращать в золото, которое не пускали в оборот, а хранили как сокровище, иногда изготовляя из него украшения. Пожалуй, для них это было самым надежным способом хранения состояния, потому что постоянные придворные интриги и связанные с ними опалы сопровождались конфискациями, а спрятанные в тайниках слитки оставались в наследство семьям опальных. За все расплачивались крестьяне, но, не стерпев, они подняли восстание для ниспровержения «Синего неба» — неба насилия, для достижения «Желтого неба» — неба справедливости. Со 184 г. по всему Северному Китаю бушевало крестьянское войско, которое после поражения в 185 г. распалось на ряд партизанских отрядов, побежденных лишь к 205 г. За время войны сформировались отряды аристократов, вступивших в войну с правительственными войсками и между собой. Китай распался на три государства, и когда в 280 г. он воссоединился, то оказалось, что население его сократилось с 50 млн человек до 7,5 млн. Для Китая, как и для Рима, III век был расплатой за расцвет II века.
Груженные шелком караваны не могли миновать Иран и, следовательно, не заплатить пошлину парфянскому царю.[20, с. 69] Парфяне были народ храбрый, но немногочисленный. На трон парфянских царей вознесла волна антимакедонских настроений, но для персидского населения парфяне оставались иноземцами. Основной опорой трона Аршакидов была тяжелая конница — дружины парфянских аристократов, которых насчитывалось 240 семейств. Пока соперниками парфян были слабые Селевкиды, этой армии было вполне достаточно для достижения политического равновесия, но когда на берегах Евфрата появились римляне, то парфянам стало трудно. Красса им удалось разбить, но Антоний и Траян перенесли военные действия на берега Аракса и Тигра, и парфянским царям потребовались конные стрелки-саки, а их нужно было нанимать за деньги. Вот тут-то и выручили пошлины с купцов, везших шелк в Европу, а купцы платили их, не торгуясь, так как, будучи монополистами, они беспрепятственно поднимали цену на товар [прим. 17]. Отсюда ясно, что восстание «Желтых повязок» и последовавшая гражданская война в Китае нанесли бюджету парфянской короны непоправимый урон.
Деньги перестали течь в парфянскую казну, и персидский князь Арташир Папаган, объединив мелкое дворянство Парса (Юго-Западного Ирана) и начертав на знамени лозунг восстановления древнего Ирана и веры Заратуштры [прим. 18], легко добился победы над парфянами (224–226 гг.), потому что без больших средств управлять завоеванной страной, живущей товарным хозяйством и торговлей, нельзя.
Хотя хунны шелком интересовались мало, но описываемое явление задело и их. Стремясь на запад, китайцы оккупировали оазисы бассейна Тарима (86–94 гг.) и лишили северных хуннов тех районов, откуда они получали хлеб. В результате хунны ослабели и были вытеснены из Монголии частью на берега Волги, частью в Семиречье. Зато южные хунны, покоренные Китаем, в 304 г. восстали и, используя бедственное положение империи после гражданской войны III в., завоевали всю долину Хуанхэ, что вызвало эмиграцию китайцев на юг от Янцзыцзяна и ассимиляцию их с местными лесными племенами мань, т. е. образование южнокитайского народа.
Итак, даже в столь древнее время события, происходившие на одном краю ойкумены, отзывались на другом, где о причинах этих событий даже не помышляли.
После распадения державы хуннов в 93 г. часть их продолжала войну против Китая и сяньби до 155 г., после чего разбитые хунны отступили на запад.[27] Они ворвались в Причерноморье, но не удержались там и осели в междуречье Волги и Урала, тогда называвшегося Яик, откуда до 370 г. вели войну с аланами. 200 лет, проведенные небольшой группой хуннов в угорской среде, метисация и отрыв от культурных центров обусловили регресс и упрощение быта. Народ видоизменился настолько, что его лучше называть гуннами, чтобы избежать путаницы,[27][42] Гунны жили охотой и грабежом соседей, не строили зданий, употребляли для наконечников стрел вместо железа кость, не знали наследственной власти и не имели государственной организации. Они не оставили памятников своей материальной культуры, так как получали все необходимое в виде военной добычи или дани. Только котлы, сходные с древнекитайскими, несомненно, принадлежат гуннам, а все прочие изделия выполнялись для них местными мастерами. Однако военное дело — тактика изматывания противника — осталось на прежней высоте.
Благодаря этому гунны к 370 г. завоевали аланов, изнурив их «частыми стычками»,[43, с. 91] а в 371 г. перешли Дон и разбили готов. Остготы подчинились гуннам, а вестготы отступили во Фракию в 376 г. К 377 г. гунны вторглись в Паннонию и сомкнулись с Римской империей. К этому времени они восстановили у себя скотоводческое хозяйство.
Примитивные способы ведения хозяйства, сочетавшиеся у гуннов с высоким уровнем военного дела, определили их роль для европейских народов: гунны оставляли покоренным своих вождей, ограничиваясь сбором дани и требованием войск для своих грабительских походов. С 377 по 450 г. гунны выступали союзниками Рима против германцев и народных движений. Политика гуннов в Европе в этот период определилась как поддержка рабовладельческих магнатов Западной империи и война против Византии.[74] В 395–397 гг. гунны, прорвавшись через Кавказ, опустошили Сирию, Каппадокию и Месопотамию, а в 408 г. вторглись во Фракию и в 415 г. — в Иллирию. Набеги на Византию повторялись в 441–447 гг. В 445 г. гуннский вождь Аттила сосредоточил власть в своих руках, но встретил протест в восточных областях, где акациры (М. И. Артамонов считает их частью гуннского народа[7, с. 56]) оказывали ему сопротивление до 448 г. Упорядочив восточные дела и заключив выгодный мир с Византией, Аттила вторгся со всеми подвластными ему племенами в Западную Римскую империю. В 451 г. на Каталаунском поле гунны потерпели поражение, однако в 452 г., ворвавшись в Италию, разгромили Аквилею. Сильное сопротивление жителей и возникшая в гуннском войске эпидемия заставили Аттилу принять мир и дань, предложенные ему через папу Льва I, а в 453 г. Аттила внезапно умер. Возникшие между его сыновьями споры за наследство послужили гепидам и другим германским племенам сигналом для восстания. При реке Недао (в Паннонии) гунны были разбиты и отступили в Причерноморье, которое они перед этим из земледельческой страны превратили в пастбище. Гунны пытались там закрепиться, но около 463 г. туда с востока пришли угорские племена сарагуров, урогов и оногуров, вытесненных из Западной Сибири сабирами. Они покорили акациров и потеснили гуннов, вынудив их снова передвинуться на запад. В 469 г. гунны вступили во Фракию, но были разбиты и отброшены византийцами. С этого времени гунны исчезают как народ, хотя имя их употребляется как нарицательное для обозначения многих кочевых племен. Остатки гуннов, оттесненные болгарами на север, стали предками чувашей.[91]
Роль гуннов в падении Римской империи была невелика. Она сводилась к тому, что гунны, уничтожив оседлые поселения в Причерноморье, лишили Византию скифского хлеба. Западную Римскую империю погубили внутренние процессы и германцы, большая часть которых двигалась на запад помимо гуннов: франки, бургунды, вандалы, англы. Готы просто приписали гуннам те грехи перед цивилизацией, которые лежали на совести их предков.
Столетнее (с середины IV в. по 463 г.) пребывание гуннов в прикаспийских степях не могло остаться бесследным. За это время шла метисация гуннов с местным сармато-аланским населением, обмен навыками ведения хозяйства, представлениями о мире и, наконец, языковые заимствования. Короче говоря, все условия для создания нового этнического образования были налицо. Основная часть потомков гуннских воинов и сарматских женщин, несомненно, добывала средства к существованию посредством садоводства и оседлого, отгонного скотоводства, потому что выгоду этого вида хозяйства подсказывала сама природа — ландшафт речных долин Терека и Волги. К тому же степи оказались заняты победоносными врагами — древнеболгарскими племенами. Поэтому потомки гунно-сарматов отсиживались в естественных крепостях — камышовых зарослях — и ждали своего часа,[7, с. 131–132][35] Он наступил в 558 г., когда в прикаспийских степях появился новый народ — древние тюрки или, как их принято сейчас называть, тюркюты.[7, с. 104, прим. X; 30, с. 103–106] И все переменилось радикально.
Чтобы понять происшедшие изменения этнополитической ситуации, обратимся снова к панораме всемирной истории. В то время, когда на северных окраинах Каспийского моря свирепствовали гунны, праболгары и сабиры, к югу от него окрепла и расцвела Персия, вознесенная династией Сасанидов. Шахи Ирана остановили в III в. агрессию римлян на восток, подчинили себе воинственных саков Сеистана и Белуджистана и заключили оборонительно-наступательный союз с индийской империей Гупта против горного народа — эфталитов, захвативших в V в. гегемонию в Средней Азии и Северо-Западной Индии. Союзниками эфталитов стали Византийская империя и Жужаньский каганат, возникший в IV в. в степях Монголии, покинутых хуннами.[95, рр. 421–456]
Эта коллизия существовала до середины VI в. В 546 г. заявил о своем существовании новый, до тех пор неизвестный народ — тюркюты, обитавший в горах Алтая и Хангая. В 552 г. тюркюты разгромили жужаней, а в 565–567 гг. загнали эфталитов в горы Припамирья и выступили претендентами на роль гегемона всей степной Евразии. В 567–571 гг. тюркюты покорили Северный Кавказ и вошли в соприкосновение с Византией и Ираном.
К концу VI в. международные отношения обострились, несмотря на то что прямые связи между Востоком и Западом остались в прежнем положении.
В середине VI в. китайцы сбросили гнет иноземной династии Тоба-Вэй, и в Северном Китае образовались два соперничавших царства: Бэй-Чжоу и Бэй-Ци, а тюркюты объединили степи от Желтого до Черного моря и овладели участком караванного пути от Китая до Ирана, включая согдийские города — опорные пункты караванной торговли. В то же время Византия, только что захватившая Карфаген, Италию и часть Испании, подверглась нападениям лангобардов в Италии и авар на Дунае. Для обороны границ ей пришлось вести долгую войну, и, следовательно, она нуждалась в деньгах. Однако в VI в. золота в обороте было мало и византийскому правительству приходилось изыскивать ценности другого рода, за которые можно было нанять варваров для службы в войсках. Поскольку шелк был валютой, имевшей хождение наравне с золотом, средства на плату воинам и подкупы варварских князей Византия обрела в производстве шелковых тканей, которые были лучшим подарком для германского или славянского князя. Шелк-сырец шел только из Китая, но цены, по которым китайцы согласились бы его продать, были непомерно высоки. Добиться понижения цены на шелк сумели только тюркюты. Великий хан брал с Бэй-Чжоу плату за союз, а с Бэй-Ци — за заключение сепаратного мира и, смеясь, говорил: «Только бы на Юге два мальчика были покорны нам, тогда не нужно бояться бедности».[14, т. I, с. 233]
Полученный из Китая шелк тюркюты сами потребить не могли, несмотря на то что увешивали им свои юрты. Избыток шелка забирали у них согдийские купцы, готовые любое количество пряжи переправить в Византию, которая покупала ее по установленной цене и вознаграждала себя на европейском рынке. Но караванный путь шел через Иран, непрестанно воевавший с Византией. Персы охотно приостановили бы торговлю шелком вообще, но на доходы от пошлин существовало их войско. Поэтому они пропускали к своим врагам минимальное количество шелка по ценам, которые они сами назначали.[64, с. 187] В интересах Ирана было уменьшение оборота и повышение цен, чтобы выкачать от своих врагов возможно больше золота и тем самым уменьшить число воинов, нанимаемых в Европе для борьбы с Ираном. Но персидская политика противоречила интересам тюркютских ханов и согдийских купцов, которые не могли вывезти и продать свой товар. Посольства тюркютов в Иран были бесплодны из-за непреклонности персидского царя; путь через степи вокруг Каспийского моря — труден и опасен, потому что дикие угры и воинственные болгары, номинально покоренные тюркютами, имели возможность подстеречь и разграбить любой купеческий караван. Вот тут-то и обнаружили свое существование хазары. Исходя из принципа «враги наших врагов — наши друзья», они поддержали немногочисленные тюркютские отряды и обеспечили им господство в прикаспийских и северокавказских степях. В VI в. уже не хазары скрываются от степняков, а болгарское племя барсилов прячется от хазар где-то «на острове», в огромной тогда дельте Волги,[7, с. 132] а хазары совместно с тюркютами вступают в борьбу с Ираном, чтобы сломать барьер между Срединной и Передней Азией.
В 579 г. греки и тюркюты обменялись посольствами и, установив, что их интересы совпадают, заключили военный союз, направленный против Ирана. С 579 г. в Иране правил шах Хормизд, враг аристократии, опиравшийся на регулярное войско. Двенадцать полков конных стрелков были укомплектованы профессиональными воинами, получавшими от шаха плату за службу.[92, р. 362] Хормизд пытался уменьшить влияние аристократии, но казни лишили его популярности, и этот момент выбрали греки и тюркюты, чтобы нанести решающий удар и раскрыть ворота с востока на запад.
Осенью 589 г. началось комбинированное наступление и, как говорит арабский историк Табари, «враги окружили Персию, как тетива — концы лука». Однако персы разбили тюркютов при Герате, отбросили хазар и грузин, купили у арабских шейхов отступление и, стеснив византийское войско, заставили его отступить за границу.[28]
Современники событий единодушно расценивали победу при Герате как спасение Ирана от полного разгрома. Советник шаха Хормизда говорил: «Если бы Савэ-шах (тюркютский предводитель. — Л. Г.) прошел до Рума, то от Ирана остался бы комочек воска». Этот оборот войны оказался спасительным для Китая. Как только ослабел тюркютский нажим на линию Великой китайской стены, объединившийся в 589 г. Китай перешел к наступлению на северные степи, стремясь подчинить Тюркютский каганат.
История величия и падения каганата — яркий пример диалектического закона отрицания отрицания. Сила тюркютов обернулась для них слабостью. Завоевав огромную территорию, населенную многочисленными и храбрыми народами, тюркютские ханы оказались в зависимости от лояльности своих подданных. Особенно это проявилось на западе, где тюркюты были в ничтожном количестве, а населявшие Джунгарию племена теле отделяли их от собственно тюркютских кочевий, расположенных на берегах Орхона и Толы (в Монголии). Искусная китайская дипломатия вызвала в 603 г. восстание телеских племен против тюркютского хана, который погиб, после чего тюркютская держава распалась на два отдельных каганата: Восточный и Западный,[31][37] Восточный и Западный тюркютские каганаты были непримиримыми врагами. Империя Тан граничила с Восточным каганатом, следовательно, она стала естественным союзником Западного. Западный каганат черпал средства из Согдианы, которая богатела за счет транзитной торговли и тем самым была враждебна Ирану и дружественна Византии. Аварский каганат, воюя с Византией, заключил с Ираном военный союз, а поскольку авары граничили с франками, то те ориентировались на Византию. Лангобарды, защищенные от авар Альпами, воевали с византийцами и опасались с полным основанием франков, равно как и испанские вестготы. Вне коалиций остались только Британия на западе да Япония на востоке, хотя последняя уже начала дипломатическую подготовку интервенции в Корее.
До 630 г. война, которую можно назвать мировой, бушевала по всему континенту, но перипетии ее объяснимы только путем сопоставления самых отдаленных по месту и совпадающих по времени событий. Константинополь был спасен тем, что китайский император остановил на берегу реки Вей орду восточнотюркютского хана в 626 г. и на три года вывел Восточный каганат из игры. Тогда западнотюркютский хан, союзник Китая и враг Ирана, успокоившись за свою восточную границу, прорвался сквозь дербентские укрепления и выручил армию византийского императора Ираклия, изнемогавшую от чрезмерного количества врагов. Ираклий прорвался к Ктезифону, беззащитная Персия лежала перед ним, но, так как восточные тюркюты снова начали войну, он поспешил заключить мир, прежде чем его успели покинуть его союзники — западные тюркюты. Отступничество Ираклия стоило западнотюркютскому хану жизни. Хан был убит заговорщиками, и внутренняя война, начавшаяся в 630 г., обессилила Западный каганат. Но распыление сил не прошло даром восточным тюркютам, которых в 630 г. победили китайские войска. Аварский каганат также после этой войны потерял своих болгарских подданных, которые подняли восстание, а будучи разбиты, бежали в Италию и Баварию. Аварский каганат превратился в малую державу, чем было предопределено усиление Франкского королевства. Иран ослабел настолько, что уже в 636 г. потерпел полный разгром в битве при Кадеше от арабов, которых до тех пор не считал за серьезного противника. И действительно, победы халифа Омара объяснимы не столько фанатизмом новообращенных мусульман, сколько тем, что лучшие персидские войска легли в боях с византийцами и тюркюто-хазарами. Прекращение регулярной караванной торговли в разгар войны лишило персидскую корону доходов от пошлин и не позволило быстро восстановить утраченную боеспособность, а последствием битвы при Нехавенде, где в 642 г. наскоро собранная персидская армия снова была уничтожена войсками халифа Омара, было образование новой мировой державы — Арабского халифата.
Хазария до последней минуты оставалась верна тюркютским ханам. Когда же в очередной распре (650 г.) законный хан Западного каганата был убит, хазары приняли к себе его наследников и оставили за тюркютской династией престол.[7, с. 170–171] Распавшийся на части Западный каганат поделили соседи: бассейн Тарима захватила империя Тан, Согдиану покорили арабы, Семиречье и Джунгария достались тюргешам, Алтай — карлукам, Приаральские степи — гузам и печенегам. Все эти народы вступили друг с другом в жестокую войну, и торговля между Дальним Востоком и крайним Западом на время прекратилась. Несмотря на это, к началу VIII в. Хазария превратилась в мощную державу, остановившую натиск арабов и объединившую всю Юго-Восточную Европу. По существу, хазарские ханы тюркютской династии продолжали на берегах Волги дело, которое их предки осуществляли на берегах озера Балхаш, — установление мира между разноплеменным населением степей на основе политического равновесия и совместной борьбы против внешнего врага, в данном случае мусульманской угрозы. Так продолжалось до начала IX в., т. е. до того времени, когда власть в Хазарии попала в руки иудейской общины. Порядок, наведенный хазарами на всем пространстве степей от Черного моря до Аральского, естественно, способствовал развитию караванной торговли. Караваны с восточными товарами шли через Хорезм, Мангышлак и, переправившись через узкий проток между уральской западиной и Каспийским морем, двигались либо на север, по дороге, описанной нами выше, либо на запад, через богатый город Итиль. Транзитная торговля в те времена была наиболее выгодной, так как купцы-посредники были монополистами, и, естественно, они старались обеспечить свое положение политическими мероприятиями. В начале IX в. один из беков, Обадия, совершил государственный переворот. Он лишил кагана фактической власти, оставив его формальным главой государства, и, сохранив себе титул «бек» лишь для внутреннего употребления, в сношениях с иностранцами именовался царем (малик).[7, с. 280–281]
На защиту старого порядка выступили племенные вожди хазар, беки и тарханы, и жестокая гражданская война с религиозным оттенком долгое время полыхала в степях между Волгой и Доном.[7, с. 324–325] Победил тот, у кого были деньги, т. е. сторонники нового порядка. Сначала хазарские цари подкупали себе союзников среди кочевых племен: мадьяр, гузов и печенегов, натравливая их друг на друга, а потом, в X в., перешли к использованию наемников: русов и славян для войны против мусульман и арсиев, горцев из Дейлема и Мазандерана, выговоривших себе право не сражаться против единоверцев, для подавления язычников и христиан.[7, с. 406–407] Так создалось правительство, не отражавшее интересов народа, а рассматривавшее его как один из источников дохода. Мы не знаем ни подробностей переворота, ни перипетии гражданской войны начала IX в., так как имеющиеся источники освещают эту проблему слишком скудно.
Прошло сто лет. В этот период сильной угрозой для хазарского правительства сделалась растущая сила Руси. Торговый путь «из варяг в греки» успешно соперничал с волжским путем «из варяг в хазары». Славянские города Новгород, Смоленск, Киев темпами роста опережали Париж и догоняли Кордову и Багдад. О храбрости «русов» арабский автор X в. пишет так: «Хорошо, что русы ездят только на ладьях, а если бы они умели ездить на конях, то завоевали бы весь мир».[87] До тех пор пока славянские племена были раздроблены, хазарские цари могли брать с них дань по белке с дыма, но объединение племен вокруг Киева, достигнутое князьями Олегом и Игорем, создало на границе Хазарии государство столь мощное, что, для того чтобы ему противостоять, требовалось объединение всех сил степи. А это было для правительства хазарских царей смерти подобно. Народ и окрестные племена почитали не еврейского царя-узурпатора, а лишенного власти тюркского кагана, содержавшегося под стражей и выпускавшегося к народу по большим праздникам. Для народа этот царственный пленник был символом величия, а за хитрых купцов, набивавших золотом седельные сумы, жители степей и речных долин складывать головы не собирались. От Хазарии отложились камские болгары, заключили союз с князем Игорем печенеги, сделались врагами хазарского правительства гузы, и только горцы Мазендерана, честно отрабатывавшие плату за службу, охраняли казну хазарского царя.
Результаты господства купцов и их ставленников сказались в 965 г. Киевский князь Святослав Игоревич разбил наемную армию хазарского царя и взял все крупные хазарские города. Союзники русского князя, гузы, прошли через Хазарию и подавили последнее сопротивление хазар, которое вряд ли было ожесточенным. Торговый центр — Итиль — пал перед доблестью молодых народов, находившихся на заре своего подъема.
Хазарская держава была разгромлена, но народ остался. Дальнейшая судьба хазар (а не их правителей) остается неизвестной историкам, но может быть прослежена археологами, и, таким образом, мы смыкаем второй ход нашего анализа с первым — исторической географией, изменениями климата и ландшафта. Поднявшиеся волны моря затопили безопасную дорогу между Мангышлаком и восточной окраиной дельты, а высохшие степи снова стали преградой для караванной торговли.
Теперь, обратившись к исторической географии дельты Волги, мы знаем, какие памятники мы можем там встретить, кого и где нам надлежит искать и как понимать то, что мы сумеем найти.
Глава шестая
Дельта Волги
Бугор Степана Разина
Астраханская археологическая экспедиция Государственного Эрмитажа прибыла на бугор Степана Разина 18 июля 1961 г., с одной стороны, своевременно, с другой — несколько поздно. Опоздали мы этак лет на 80.
Под восточным склоном бугра построен небольшой кирпичный завод, и вместе с глиной в печь уходили кости из погребений. Местное население неоднократно пыталось искать на бугре клады и уничтожило при этом много погребений. Затем кости пытались сдавать в утиль, но там довольно быстро отказались их принимать из-за полной обезжиренности. Большая часть могильника к нашему приезду оказалась уничтоженной, и это затруднило первоначальные поиски.
Бугор Степана Разина возвышается над окружающей его дельтовой равниной, достигая абсолютной отметки минус 4,6 м. Подножие бугра находится на отметке минус 20 м, и, следовательно, в эпоху наивысшего подъема Каспия в XIV в. морские волны только омывали бугор, ставший на некоторое время островом. В эту пору глубины в окрестностях нашего бугра достигали 4–5 м, и поэтому на нем нет следов пребывания татар или ногайцев, деливших между собою власть над берегами Нижней Волги. Когда же уровень моря понизился, в дельте возникли русские рыбачьи поселки, а в недавнее время здесь поселились казахи Букеевской орды, перешедшие на оседлость.
При нашем подходе к поискам и археологической разведке характер ландшафта заслуживал максимального внимания. В XX в. луга, окружавшие бугор, большей частью заболочены и покрыты зарослями камыша или чакана. Берега речки Подразинской густо поросли ивами и тальником. Количество обитающих там комаров не поддается описанию.
Но представим себе эпоху, когда уровень моря стоял на 4 м ниже. Тогда речки текли под уклон, не заболачивая окрестных низин, на которых расстилались роскошные луга с великолепными кормовыми травами.
Обитавшим здесь хазарам должно было житься привольно, и потому мы предполагали, что многочисленное население оставило такое число могил, что его хватит и для науки. Полные надежд, мы начали раскопки шурфами и траншеями, но долгое время копались в пустой глине. Прошла неделя, прежде чем мы установили, что пологие склоны бугра не что иное, как оползни, и если в них и были погребения, то они просели в мягкую супесь.
Часто бывает, что могилы отмечены неровностями почвы, но на вершине бугра не было гумусного слоя, и ветер так сгладил поверхность, что никаких внешних признаков могилы не имели. Вместе с тем на бугре было много кочек высотою 0,5 м или меньше, но они были образованы многолетними растениями, корни которых укрепляют почву и противостоят развеиванию. Прочая поверхность бугра была покрыта запекшейся корочкой из той же самой супеси. Эта корочка предохраняла бугор от уничтожения, но все, что под ней было, недоступно как простому глазу, так и нивелиру.
И все-таки находки пошли! В один и тот же день открылись погребения трех совершенно разных обрядов. На восточной окраине обнаружились трупосожжения, на западной — сидячее погребение и на южной — скелет, лежащий на спине с горшком в изголовье. Вскоре количество найденных погребений умножилось и к ним добавились одно погребение в подбое и одно — с конем. Кроме того, мы наткнулись на погребения казахов XIX в., незаметные потому, что наземные части могил были уничтожены во время строительства триангуляционного пункта. Первое из них повергло нас в недоумение, но затем мы разобрались и снова присыпали землей раскопанные скелеты. Что же касается древних погребений, то они дали повод для многих размышлений и выводов [прим. 19]. Но прежде чем говорить о результатах раскопок, расскажем о других буграх дельты, исследованных нами в 1962 г., для того чтобы картина была более полной.
Казенный бугор
С вершины бугра Степана Разина открывалась великолепная перспектива. На юг расстилалась гладкая равнина, плавно уходившая под воду Каспийского моря; на востоке стояла стена камыша, колеблемая по вечерам легким ветром; на западе, за речкой Подразинской, были настоящие джунгли — прибежище цапель и диких кабанов; на севере высились другие, бэровские, бугры, и они-то привлекли мое внимание.
Было бы странно, если бы только один бугор служил кладбищем. Нет ли погребений на других буграх? — думал я и, взяв в спутники Гелю, отправился на хозяйской лодке вверх по реке.
В первый маршрут мы двинулись, не отдав себе отчета в трудностях пути. Просто в голову не приходило, какое сильное течение может быть в тихих протоках дельты! Мы ехали, как древние хазары, орудуя рулевым веслом и шестом. Этот способ передвижения безотказен. Мы действительно добрались до намеченной цели — Казенного бугра, но только за 8 часов непрерывного движения. Все это время мы не могли нигде выйти на берег отдохнуть, потому что по берегам стояли густые стены камыша, пробиться через которые мог бы только дикий кабан. Речка извивалась в зеленом коридоре, и было очевидно, что это тихое место всегда было естественной крепостью, более надежной, чем Кавказские горы. Любая конница, попытавшаяся проникнуть в Хазарию, не смогла бы быстро форсировать широкие протоки, окруженные зарослями. Она лишилась бы своего главного преимущества — маневренности, тогда как местные жители, умеющие ездить на лодках и ориентироваться в лабиринте протоков, были всегда практически неуловимы, а сами могли наносить любые неожиданные удары утомленным бесплодными передвижениями врагам.
Но может быть, зимой было иначе? Вряд ли! Лед на быстрых речках тонок и только в очень холодные зимы может выдержать коня и латника. А в хазарское время зимы были мягкие и снежные. Затем, провалиться зимой под лед, даже на мелком месте, означало быть тут же выведенным из строя, потому что на ветру всадник сразу бы обмерз. Ему следовало, прежде чем продолжать движение, развести костер и обсушиться, а за это время преследуемый противник всегда сумел бы оторваться и скрыться. В средние века ни у одного народа не было армии, способной завоевать Хазарию, и во время движения лодки стало ясно, почему Святослав, стоявший во главе победоносной дружины, ограничился разгромом легкодоступного Итиля и оставил без внимания сердце побежденной, но непокоренной страны. Он поберег свое войско и был прав. Сильные в своей стране хазары не могли тягаться с русскими воинами на твердой земле степей. Достаточно было сокрушить наемников хазарского царя, и опасность с востока для Руси исчезла, а то, что в камышах оставались свободные хазары, не имело для Киевского княжества никакого значения. Пусть там и сидят!
Но вот миновала последняя излучина, и справа от лодки открылась луговина, посреди которой на ярко-синем фоне неба высились два продолговатых бэровских бугра. Между ними приютился казахский поселок, казавшийся пустым, потому что жители попрятались в дома от зноя.
Но мы не чувствовали в тот момент ни жары, ни усталости. Перегоняя друг друга, мы взбежали на бугор и принялись за поиски. Наметанным глазом мы быстро различали крохотные фрагменты керамики среди колючих кустов и выгоревшей травы. Вскоре на гребне бугра мы отыскали погребение по хазарскому обряду. К сожалению, оно было в очень дурном состоянии, так как казахи гоняли через бугор стада овец. Однако не это было в данном случае важно. Второе хазарское кладбище было отыскано, и любопытно, что оно находилось, как и первое, там, где в XX в. живут люди. Очевидно, современные и древние поселения располагались на одних и тех же удобных, сухих местах.
Долго задерживаться на Казенном бугре в тот день мы не могли. После первого подъема начала сказываться усталость от дороги, да и опасность теплового шока была чересчур реальна. Зачистив и зарисовав погребение, вернее его жалкие остатки, мы сбежали вниз и бросились в прохладную воду.
Вечерело, жара стала медленно спадать, и мы поспешили назад, чтобы успеть добраться домой до заката, потому что иначе мы подверглись бы еще большей опасности. Комары, прячущиеся днем в зарослях, могут закусать до полусмерти путника, плывущего по реке ночью. А мы не рассчитывали, что поездка затянется, и не захватили ни диметилфталата, ни накомарников, так же как в свое время и воины Святослава. По течению двигаться было легче, и маршрут закончился благополучно. Однако для продолжения работ в этом направлении я тут же договорился с нашим хозяином о подвесном моторе, чтобы Геля, которому я поручил разведку на окрестных буграх, тратил силы только на разведку, а не на упражнение в управлении лодкой с помощью шеста.
Путешествие на запад дельты
Удача первого маршрута дала повод к тому, чтобы попытаться обследовать дельту целиком и составить карту распространения хазарских могильников. Разумеется, разведку надо было провести на высоком уровне, т. е. обеспечить быстроту передвижения, достать опытного проводника, чтобы не заблудиться в протоках и иметь место для ночного отдыха. Последнее было особенно важно, ибо при разведке основное — это повышенное внимание к различным мелочам. Усталый наблюдатель волей-неволей будет пропускать детали ландшафта, и результаты работы сведутся на нет.
Короче говоря, был нужен наш старый знакомый Михаил Александрович Шуварин с моторной лодкой и один толковый, старательный помощник. Последним выразил желание стать молодой историк, работавший в Ленинградском университете, Е. П. Сидоренко. Он был молод, здоров, тренирован и трудностей не боялся. Я взял его для участия в разведке 1962 г.
Были намечены три маршрута: в западную дельту, в восточную дельту и в южную часть центральной дельты. Учитывая, что каждый маршрут потребует полной отдачи сил, работа планировалась с перерывами, которые можно было провести в более спокойной обстановке на раскопках бугра Степана Разина, тем более что и этот объект не следовало выпускать из виду. План работ был, пожалуй, чрезмерно напряженным, но сулил успех и потому был принят к исполнению.
23 июля 1962 г., когда основной отряд проводил доследование бугра Степана Разина, я выехал на моторной лодке в маршрут по западной части дельты Волги. Нашей задачей было выяснение, где еще располагаются хазарские памятники и какие народы, кроме хазар, оставили следы своего пребывания в дельте Волги? Мелькнули вдали и скрылись за спиной купола Астраханского кремля. Нас подхватило и повлекло быстрое течение Большой Волги. Кругом расстилалась широкая аллювиальная равнина, гладкая, как поверхность тихого моря. Выходить на берег не имело смысла, потому что если в древности здесь и жили люди, то трансгрессия Каспия погребла их останки под донными отложениями. Поэтому, добравшись до села Икряного, мы свернули в проток Хурдун, вытекающий из Большой Волги на запад и снова впадающий в нее на 30 км ниже.
Ландшафт резко изменился. Хурдун извивался между продолговатыми бэровскими буграми, покрытыми выжженной травой. Но самое тщательное обследование показало, что в средние века эта местность была необитаема. На одном бугре мы нашли два крохотных фрагмента гузской керамики, на других — много обломков человеческих костей. Да, тут воевали, но не жили и не хоронили дорогих покойников. Чем дальше углублялись мы к западу, тем более становился Хурдун похож не на дельтовый проток, а на обыкновенную степную речку. Ландшафт вокруг нас примыкал к «области подстепных ильменей» и, собственно говоря, явился ее продолжением. Наконец наш Хурдун растекся в широкое, мелкое озеро, густо заросшее водорослями. Дальше стало ехать трудно и незачем, и мы вернулись обратно, на берег самого большого, судоходного протока Волги — Бахтемира.
Отражения ив, наклонившихся над берегом, плавно качались в струях мощной реки, пронизанной лучами восходящего солнца. Ивы стояли, как шеренга солдат, охраняющая берег от размыва, а за ними тянулась равнина, поросшая камышом вдвое выше человеческого роста. Над ровной гладью колеблющегося камыша виднелись круглые абрисы бэровских бугров. В этом месте абсолютная отметка долины минус 25,6 м, а бугра, стоявшего напротив нас, минус 9,9 м. В эпоху поднятия уровня Каспия этот бугор был островом.
Пока мы любовались пейзажем, заботливый М. А. Шуварин успел расспросить прохожего, и тот рассказал, что этот бугор называется «Чертово городище», потому что на нем валяются осколки кирпичей и костей. Сообщение заслуживало проверки, и мы, напившись чаю, чтобы выдержать день под солнцем, двинулись на запад по тропинкам, ведущим через камыш к бугру, находившемуся на расстоянии около 5 км от берега Бахтемира.
«Чертово городище»
Бугор, к которому мы подошли, действительно был необычен. Это было видно еще со стороны. Обычные бугры имеют совершенно гладкие бока, более или менее оплывшие, а этот был изрыт водой, оставившей на его теле сухие русла глубиной до 2 м. Откуда могли взяться ручьи, было ясно: это остатки дождевых потоков, но ведь на других буграх их не было. Да и не могло быть, потому что дождевая вода сразу впитывается мягкой супесью, из которой сложены бэровские бугры, и ручейков не образует. Если же ручеек появился, то, значит, вода накапливалась где-то наверху и потом стекала вниз.
Как только мы поднялись и осмотрелись, все сделалось ясно. На широкой вершине бугра были отчетливо видны следы земляных полов из плотноубитой глины. Русла ручьев начинались непосредственно от них. Некогда здесь стояли дома. Тогда вода стекала с крыш на мягкую супесь поверхности бугра и не производила разрушения. Гибель зданий повлекла за собой образование луж на тех местах, где люди утоптали землю, а из луж вытекли ручьи, деформировавшие склоны бугра. Заметив это, я сделал вывод, что в дальнейшем будет легко издали отличать бугры, на которых в древности располагались поселки, от бугров незаселенных. Этот способ обещал стать крайне полезным при наблюдениях с лодки. Бок бугра мог рассматриваться как вывеска с приглашением археологу либо начать поиски, либо не тратить зря силы и плыть дальше. В самом деле, впоследствии это наблюдение подтвердилось и сэкономило нам много времени и сил.
На этом бугре недостатка в находках не было. Четырехугольные пятна полов усеяны черепками, маленькими кусочками перержавевшего железа, угольками и костями убитых людей. Керамика точно датирует городище — XIV век. На ней голубая полива с темно-синим узором, точь-в-точь как на развалинах великого города Сарая. Покопавшись, мы нашли две монеты: серебряную — диргем хана Джанибека (1340–1357), и медную со стершейся надписью, которую потом в Эрмитаже определили как пул шестидесятых годов XIV в.
Не могло возникнуть никакого сомнения, что это была татарская крепость. И так искусно ее укрепили! Бока бугра на западе и севере были срезаны, образуя отвес высотой 11 м. Стены по краям обрыва были построены из татарского кирпича (22х30х4), розового, трещиноватого, прекрасно обожженного. Кирпич приготовлялся вручную, и на фрагментах его поверхностей видны следы пальцев рабочих, заглаживавших глину перед обжигом. Сейчас стен уже нет. Они растасканы местным населением для построек, и сохранились только обломки да случайно забытый один целый кирпич, который мы подобрали, чтобы увезти в Эрмитаж. А ведь еще в XVII в. это городище было заметно и даже отмечено в «Книге Большому Чертежу» в объяснительной записке к карте русских земель, составленной при Борисе Годунове,[48, с. 145][Ср. 33, с. 93] Грустно, когда гибнут города, но для этого всегда бывают исторические причины. А вот когда уничтожают памятники прошлого, то это еще обиднее. Ведь они никому не мешают!
Выкопав несколько шурфов, мы убедились, что культурный слой на городище достигает всего 4 см. Это значит, что жизнь поселения была недолгой. Хазарских остатков не было вовсе, значит, крепость построили сами золотоордынские татары на пустом месте, и тут возникает вопрос: зачем? Ведь, как уже было сказано, бугор «Чертово городище» в XIV в. был островом и глубины вокруг него достигали 6 м. Добраться сюда можно было только на лодке, а в ветреную погоду — не без риска. Так кому же хотелось или, может быть, было нужно тут жить? Эта загадка неразрешима без географии.
В первом тысячелетии большая часть волжской воды протекала через Ахтубу, а западная часть современной дельты была сухой степью. Когда же в XIII в. вода в Волге поднялась, то она стала интенсивно подмывать правый берег и, наконец, прорыла свое современное русло. Тогда же Ахтубу занесло песком, восточные протоки обмелели и перестали быть водными путями, важными для торговли.[33] Корабли из русской земли двинулись в Персию по западному протоку — Бахтемиру, а навстречу им поплыли корабли персидских купцов.
Торговля обогащала ханов Золотой Орды, но не кочевников соседней степи, примыкавшей к Волге с запада. Чтобы охранять торговый путь, давать купцам безопасный приют, наблюдать за порядком на широкой реке и поддерживать на ее берегах власть золотоордынского хана, была сооружена крепость на острове. Пока бугор омывали волны моря, крепость была неприступна.
Как проходит мирская слава
Стоял в Золотой Орде престол хана Джанибека, и спокойно было в дельте Волги. Закачался престол под рукой Мамая, зашатался под пятой Тохтамыша и свалился под ноги Тимура. В апреле 1395 г. в кровавой сече на берегу Терека ветераны Тимура опрокинули ополчение, собранное Тохтамышем, и вторглись в южнорусские степи, где уже не встретили сопротивления. Тохтамыш бежал в Болгар, покинув свою страну на разграбление победителю. Василий Дмитриевич Московский, собрав войско, преградил переправы через Оку и оберег землю русскую. Дагестанские князья Кули и Таус укрылись в горных замках, но замки были взяты и князья убиты. Зимою 1395 г. Тимур подошел к Волге и осадил город Хаджи-Тархан (ныне район Астрахани на правом берегу Волги). Город сдался, но это его не спасло; он был отдан на разграбление и сожжен. Та же судьба постигла столицу Золотой Орды — Сарай Берке-хана. Следы пожарища вскрыты раскопками.[21, с. 372]
Зима 1395 г. была исключительно сурова. Много скота в степях померзло, и цены на мясо возросли. А если так, то, значит, и море «вокруг крепости Чертово городище» замерзло, а воины Тимура, возвращаясь домой через Дербентский проход, т. е. по берегу Каспийского моря, не могли пройти мимо низовий Волги. Что было дальше — легко вообразить, и если даже что-нибудь случайное окажется неточным, то вся картина восстанавливается как неумолимая закономерность. Декабрь кончается. Сухой снег скрипит под копытами коней, степной ветер сечет лица воинов. Они победили и идут домой, но они устали, голодны, замерзли, а впереди длинная дорога по пустыням, и пищу приходится покупать у купцов-маркитантов по 250 кебекских динаров за барана. Да тут никакой добычи на прокорм не хватит![21, с. 372]
Чу, впереди поселение, дома, пища, женщины. Посреди ледяного поля стоит небольшая крепость. Ее так легко взять… да и надо взять, ведь там засел противник. Конечно, этот противник не опасен, и если пройти мимо, то можно никогда в жизни о нем не вспомнить. Но в крепости добыча, возможность накормить воинов, достать фураж для коней, а взять эту крепость проще простого. Так мог, так должен был думать командир чагатайского отряда в 1395 г. Если же он все-таки думал о своих женах в садах Бухары или вспоминал суру из Корана, то ему эти мысли не могли не подсказать его тавачии, сотники и даже ординарец, перед тем перекинувшийся словом с простыми всадниками. В тимуровской армии была жестокая дисциплина, заключавшаяся в том, что воины слушались эмира, а эмир прислушивался к воинам.
Можно думать, что приступ был коротким и пожар довершил остальное. Все обломки железных орудий или оружия были оплавлены в большом огне. Не было ни одного погребения, но обломки человеческих костей валялись всюду. Развалины стен и домов лежали на бугре долго, но жителей среди них не было. Город превратился в городище за несколько часов…
Когда мы закончили описание, жара уже спадала. Прежде чем покинуть это место, мне захотелось обойти бугор по подножию, чтобы рассмотреть его снизу. На западной стороне, неподалеку от искусственного обреза, я заметил куст тамариска. Было странно, что этот куст прибрежных пустынь и береговых валов оказался здесь, окруженный ивами, камышом и зелеными луговинами. Приглядевшись, я понял: тамариск рос на обвале культурного слоя. Видимо, когда море уходило, кусты тамариска росли на намытых волнами песках, но это было давно и другие растения успели вытеснить их. Этот же куст удержался, потому что он вырос не на естественной, а на исторической почве; он был таким же остатком прошлого, как обломки кирпичей или черепки битой посуды, валявшиеся вокруг него. Черепки показывали то, что может сделать человек; тамариск — как жестоко обходится со своими творениями природа: он здесь одинок, а его родичей задавили камыши да ивы.
И тут, прощаясь с «Чертовым городищем», я произнес стихи Омара Хайяма в своем, довольно приблизительном, скорее смысловом, переводе:
Тутинский бугор
Мы быстро спускались вниз по течению реки Бахтемир. Кругом расстилалась ровная поверхность морского дна, обнажившегося за последние сто лет. Встречались и бугры, но они были пусты. Очевидно, до подъема Каспия люди предпочитали жить у воды, а во время подъема на этих островах вообще нечего было делать.
Когда река расширилась настолько, что начала постепенно переходить в залив, мы повернули на север по другому протоку — Старой Волге. Рельеф местности был тот же, но как изменился ландшафт. Огромный камыш рос прямо из воды; в протоках, отходящих к востоку, над поверхностью тихой воды поднимались лотосы; воздух стал густым, насыщенным запахами растений и испарениями воды. Это была совсем другая страна.
Путешествие показало нам уже немало. Мы установили, что ни на протоках, граничащих со степью, ни в заболоченных низовьях хазарских памятников нет. Теперь мы стремились найти ту землю, которая была для хазар родной настолько, что они погребали в ней своих близких.
Поделиться книгой: