Города Алисы

— Нет, ты очень красивая. Отвлечешь внимание священников, чтобы мы смогли незамеченными прошмыгнуть на колокольни. Они хоть и святые отцы, но все-таки мужчины.

Комплимент, конечно, великая вещь, но в единичном экземпляре он вроде поцелуя, не имевшего продолжения. Филипп об этом, по-видимому, не знал, так как был полностью сосредоточен на своем ego. Потворствовать ego окружающих не входило в его планы. Алиса остановилась в предвкушении второй серии, Филипп сделал то же самое — остановился… Но ожидая ответа. Постояли, посмотрели друг на друга. Алисе категорически не понравились его нагловатые веснушки.

— Ладно, — начал терять терпение канатоходец. — Тебе не придется падать в обморок и закатывать глаза. Просто приходи туда в половине десятого. Хорошо?

— Мой отель «Excelsior» рядом с собором. Рано утром я загляну туда. Зайду, когда захочу… Если захочу. Понятно?

— Отлично! — засмеялся Филипп. — У тебя шикарный пес. Как и всё рыжее!

В итоге Филипп сделал завуалированный комплимент самому себе, раскланялся и упорхнул. Он передвигался так, будто под ним канат, заставляющий четко выдерживать прямую линию в движении.

* * *

Алиса проснулась рано — организм за границей оставался верен московскому времени. Может быть, потому, что Алиса никогда не переводила стрелки часов. И даже в Нью-Йорке предпочитала в уме отнимать восемь от показателей на циферблате. Наверное, это и есть патриотизм.

Для развлечения Соломона нашелся симпатичный бульвар рядом с церковью святого Гереона. Песик не только осуществил там все свои физиологические чаяния, но еще и в траве порезвился (в качестве бонуса), и полаял с удовольствием на огромную каменную голову рыцаря, валявшуюся безо всякого намека на существование где-то во вселенной подходящего для нее туловища. Одна грустная голова — и все!

Пошли обратно к отелю, то есть фактически к Домскому собору, чья громада мрачной шершавой плотью уходила в солнечные небеса. Собор, кажется, был виден отовсюду. Его масштабы пугали, но, с другой стороны, как и всякое аномальное явление, привлекали глаз. Глаз Алисы также привлекали часы. Она заставляла себя не смотреть на них, хотя не сомневалась, что сейчас уже десятый час.

И сомневаться не стоило — фигура Филиппа притягивала к себе внимание туристов на площади. Он вырядился белым пушистым ангелом, а его дружки восточными волхвами. Их пантомима выглядела вполне уместной — внутри собора в огромном ковчеге хранились мощи трех царей, в рождественскую ночь поклонившихся младенцу Иисусу.

Филипп и его команда вызывали у людей улыбки, как и другие уличные артисты, которые замирали в разных позах вокруг собора. Никаких подозрений — даже проходивший священник весело и поощрительно кивнул в сторону креативной молодежи. Туристы бросали монетки и аплодировали. Волхвы сели на мешки с оборудованием, законспирированные под театральную бутафорию, а Филипп подошел к Алисе.

— Привет! Ты точна как часы.

— Заведи собаку и ты поймешь, что с ней необходима пунктуальность.

— Нет уж, собаке нужно уделять время. Тогда мне его не хватит на любимое дело.

— Эгоизм!

— Здравый смысл. Здравый смысл управляет всем. Вот, например, авиация союзников во Вторую мировую войну стерла Кельн с лица земли, а Домский собор пощадила. Почему?

— Ну и почему?

— Не потому, конечно, что Бог спас, как думают святоши. Просто собор оказался отличным географическим ориентиром для летчиков. От такой махины легче всего отмерять расстояние до нужных для бомбардировки объектов.

— Это тебе сами летчики сказали?

— У меня есть и другая версия, — Филипп сделал вид, что не замечает сарказм Алисы. — Они пощадили собор, чтобы такой гений, как я, мог пройтись между двумя шпилями по тросу.

— Высокая самооценка….

— А три волхва будут вдохновлять меня на чудо, — нисколько не смутился Филипп. — Кстати, их мощи — настоящих волхвов, а не моих дружков — лежат тут в красивом ларце.

— Потом посмотрю.

— Почему не сейчас?

— Я же с Соломоном.

— Ну и что, он же не на поводке, а в специальной сумке. Это не Италия — тут можно.

— Откуда ты знаешь?

— Тут при входе нет ни одного запретительного знака. Чтоб мобильный тренькал — нельзя, а с собакой — пожалуйста. Пойдем узнаем!

Алиса в замешательстве вошла в собор. Если бы Филипп хотел ее подставить и посмеяться, то вряд ли бы он шел за нею по пятам вместе со своей свитой.

Играл орган. Причем не торжественно, а прямо-таки с каким-то отчаянием. Туристы на цыпочках перемещались в полутьме и своей неуместностью разрушали магическую атмосферу. Алиса поискала глазами священнослужителя, чтобы уточнить у него, можно ли тут находиться с Соломоном подмышкой. В правой части собора она, наконец, разглядела некое духовное лицо. Но когда это лицо очутилось рядом, то оказалось не духовным, а просто таки дьявольски злобным. Соломон высунул свою мордочку из сумки и одарил служителя собора полным кротости и смирения взором. И тот не вынес умиротворяющего взгляда песика. Наверное, если бы дело происходило пятьсот лет назад, то Алису немедленно сожгли на костре. А так ее окружили личности инквизиторской наружности и оглушительным шепотом погнали из святого места, размахивая для устрашения руками и строя гримасы.

Алиса по пути к свету, который вырывался из дверного проема, пыталась уверить, что у нее не было никаких дурных намерений, и что она как раз и зашла, чтобы уточнить… Но ее никто не слушал. И даже слегка подталкивали в спину. Алиса сгорала от стыда и кипела от возмущения из-за того, что с ней так бесцеремонно обходятся. И этот трус Филипп за нее не заступился. Курносого француза вообще нигде не было. И тут Алиса поняла его коварный план. Он ее убедил в том, что с собаками можно заходить в собор, прекрасно понимая — возникнет скандал. И под шумок они проскользнут на колокольню.

Алиса хотела уйти в отель, чтобы там уединиться и пережить обиду, а потом навсегда покинуть этот вероломный город. Но любопытство одержало победу. Она отошла на край площади к каменной шишечке, что в точности копировала соборные шпили. Помощники Филиппа в костюмах волхвов уже закрепляли трос у основания крестов. Третий восточный царь занимался отвесами. А сам Филипп в проеме колокольни готовил шест, с помощью которого канатоходцы сохраняют равновесие.

Потихоньку стала собираться толпа, обратившая внимание на шевеление в готической выси. Филипп вылез на шпиль и явил миру дар скалолазания. На вершине он схватил одной рукой канат, а другой молниеносно расправил крылья за спиной. Его товарищ спустился по выступам и в качестве промежуточного звена принял снизу шест. И сразу после этого волхв, координировавший ход операции с колокольной площадки, попал в окружение монахов. Они стащили его и принялись угрожающе кричать Филиппу, но он их игнорировал. Игнорировал, ибо парил над миром.

Стихли истеричные женские крики, вызванные шоком от первых шагов брутального ангела, примчалась полиция, прозорливо возникли на месте сенсации фотографы и даже телевидение. Филипп прошелся туда-сюда, немного посидел на тросе и даже прилег. Осмелевшая толпа встретила этот элемент программы овацией. Над собором возник вертолет — по-видимому, оттуда происходило телевизионное включение live.

В какой-то момент Алисе стало жутковато — подул ветер, и крылья, хоть и были совсем маленькими, стали Филиппу серьезной помехой. Кажется, он даже хотел их отстегнуть, но понял, что это опасно. Все вокруг стали громко кричать, чтобы он спускался. Так могли себя вести только люди, не знакомые с Филиппом. Спуститься в минуту опасности значило струсить.

Он гордо постоял на тросе, пока не стих шквал, потом немного погулял и пришел к мысли, что чудо уже в полной мере свершилось. Ничего нового придумать нельзя. Следовательно — ангелу пора возвращаться на землю.

Как только полиция вывела Филиппа из собора, к нему бросились репортеры. Одно крыло у него почти отвалилось — наверное, полицейские помяли, когда скручивали нарушителя.

— Ну что, все сфотографировали? — с вызовом обратился он к журналистам, потом выхватил глазами Алису из толпы и указал на нее. — Я посвящаю ей этот танец над Кельном!

Если бы он был русским, то можно было бы сказать, что бросил шубу с барского плеча. Алисе стало грустно и противно. Все замолчали и уставились на нее… Какая-то вселенская пауза. И тогда она ответила ему.

— Ты ошибся. Я знаю причину, по которой летчики не тронули собор. Настоящую причину! У них просто не поднялась рука — он такой прекрасный!

ПЬЕТА ПОД ШОПИНГ

Предательство — ужасно! Не из-за высокопарной морали, а по вполне житейским мотивам. Если бы Алиса не оставила самым предательским образом Соломона в Москве у папы, если бы ее маленький брюссельский грифон был рядом с нею в Риме, то разве он позволил бы подкрасться сзади какому-то негодяю и разрезать ее сумочку. И ладно бы простую сумочку! Весь ужас в том, что только-только купленную на via Condotti сумочку Kelly Hermes из сиреневого бархата. Купленную в первый день июльских распродаж! И ведь поднялась же рука испортить такую тонкую работу, полную изящества и аристократического вкуса…

Алиса была в полном отчаянии. Не из-за украденного кошелька с тысячей евро, не из-за того, что пришлось позвонить в три банка и заблокировать карточки. Все это ерунда. Главное, что сумочка из-за пореза потеряла товарный вид, а такую же новую купить было не на что. Ее подруга Катя со своим мужем отправилась за город в Castel Romano — специальный шопинг-центр с большими скидками. И приехать обратно они должны были ближе к вечеру, когда магазин закроется, перед самым вылетом в Москву. Безысходность! Алиса вышла на via del Corso, швырнула поруганный ворами шедевр в урну, села у какого-то собора и горько-горько заплакала. Иногда кто-то подходил и предлагал помощь, но она, вымучивая улыбку, отнекивалась. В конце концов собрала волю в кулачок и вытерла слезы бумажными салфетками, на которые вор не позарился. Хотела встать, но ее довольно энергично попросили не делать этого.

Слезы не давали Алисе разглядеть то, что происходило у нее под носом. А напротив нее все это время, пока она ревела, жизнь била ключом. Вернее, фонтанировало творчество. В Италии художники любят рисовать разноцветными мелками прямо на асфальте. Туристы фотографируют огромные картины под своими ногами и благосклонно бросают монетки их авторам. И вот как раз такой уличный живописец подловил момент и начал изображать Алису в ее горе.

— Пожалуйста, очень прошу, посиди еще две-три минуты. Пожалуйста! — попросил ее на хорошем английском ползающий на коленях оборванец.

— Хорошо. Мне некуда спешить, — отозвалась, хлюпнув носом, Алиса.

— Меня зовут Лука.

— А меня Алиса.

— Извини, я без твоего разрешения рисую… А что у тебя случилось?

— Сумочку разрезали, — снова затосковала Алиса. — Я ее только что купила… — и снова у нее выступили слезы.

Лука работал в окружении толпы. Когда люди поняли, что он пишет картину с совершенно конкретной девушки, печальной девушки, сидящей в пяти метрах от него, то это их словно загипнотизировало. И как только остановились первые прохожие, к ним сразу же присоединились другие — возник ажиотаж. А ажиотаж неотъемлемая часть коммерческого успеха — в шапку Луки падали монеты. Без звона! Потому что между одно- и двухевровыми железками попадались мягкие прокладки из пяти и десятиевровых купюр.

— Все! Можешь встать и посмотреть! — крикнул Алисе Лука. — Я тебя нарисовал.

Алиса подошла к нему — толпа восторженно расступилась. Лука переместился в нижнюю часть картины, открыв взору своей модели то, что уже было нарисовано. Оказывается, он изображал, как Иисуса снимают с креста апостолы и передают его тело на руки плачущей Мадонне с лицом Алисы. Это был абсолютно точный портрет. Алису так восхитительно никто никогда не рисовал. У нее запершило в горле. Теперь не из-за разрезанной сумочки, а от гордости, что она предстала в таком величественном образе. Зрители снимали на телефоны ее портрет, а потом ее саму, склонившуюся над разрисованным мелками асфальтом.

— С меня обед, — не отрываясь от своей работы, пообещал Лука. — Ты мне сегодня обеспечила отличный заработок.

— Это я тебя должна угощать. За такое…

— У тебя же, наверное, нет денег — тебя же обокрали.

— Денег нет, — согласилась Алиса.

— А как называется картина? — вмешалась в разговор бодрая американка с рюкзаком, в шортах и в клетчатой рубахе, завязанной узлом на пупке. — У таких картин есть какое-то общее название. Только я забыла. Нам экскурсовод в Ватикане говорил, но я забыла, — тараторила она. — Тут в Италии столько всего интересного, что у меня уже все перемешалось в голове. Такая творческая страна. Я из Северной Дакоты. Фантастика! Рим — это удивительно! Я в восторге…

— Это называется Пьета, — прервался Лука. — Оплакивание Христа девой Мадонной.

— Да, точно! А разве Мадонна могла быть такой молодой? — удивилась американка. — Ведь тогда не было пластической хирургии.

— По преданию Мадонна родила Иисуса в тринадцать лет.

— Поздравляю, — американка пожала Алисе руку и принялась с восторженными криками, охами и ахами фотографировать труд Луки.

— Мне как-то… неудобно, — отозвалась Алиса. — Я… и Мадонна.

— Не парься, — успокоил ее Лука. — Ты — красивая, а значит, этот мир создан для тебя. Наш мир придуман для красоты. Красота имеет особые права, — и тут он, наконец, повернулся к Алисе всем лицом, и она смогла его рассмотреть.

Он оказался довольно привлекательным — только порядком измазался. Одному из апостолов он придал сходство с собой. Лица и фигуры были завершены. Лука рисовал феноменально быстро, но сохранял утонченность линий и чистоту красок. Оставалось только закрасить фон.

— А ты можешь пририсовать сюда еще собачку? — попросила Алиса.

— Какую собачку?

— У меня в Москве осталась любимая собачка. Брюссельский грифон. Его зовут Соломон. Мне хотелось бы, чтобы он тоже был тут.

— Прикольное имя. Только я не знаю, как выглядит брюссельский грифон.

— А я тебе покажу. Вот… — она нашла в телефоне видеоролик с проделками Соломона — он нападал на плюшевую мышку, которая, стоило только нажать на нее, пищала спрятанным в глубине ее тельца механизмом «I love you».

— Ух ты! — удивился Лука. — Такой же пес на картине Ван Эйка «Чета Арнольфини».

— Я не знаю такой картины. Я в живописи плохо разбираюсь.

Тогда Лука достал свой телефон и показал там фотку картины Ван Эйка.

— Ой, я ее видела.

— Это очень известная картина.

— Просто я не знала, что она так называется.

— Теперь будешь знать. Куда бы пририсовать твоего Соломона? — задумался Лука.

— Пририсуй где-нибудь внизу. Наблюдает себе пес за происходящим — знаешь, он же любопытный, ему интересно, что происходит.

Лука изобразил в углу череп Адама в основании креста, на котором был распят Иисус. А Соломон играл с этим черепом, как с мышкой в видеоролике. Алиса посмеялась, Лука поднялся с колен, раскланялся перед зрителями и собрал в шапку пожертвования. Ему надо было бы задержаться у своей картины на часик-другой, чтобы получить максимальные дивиденды, но он помнил об обещании угостить Алису в ресторане, поэтому собрал мелки и прочие принадлежности.

— Ты не устала? Тут десять минут надо пройтись.

— Да нет. Идем.

— Ресторан называется L'Arcano. Там шикарная обстановка. Как будто в музее.

— А тебе же еще надо переодеться?

— Нет, я так пойду — у меня ничего с собой нет, — смутился Лука.

Выглядел он, конечно, безобразно. Джинсы не потертые, а прямо таки порванные, на коленях дырки прикрывались специальными щитками, чтобы было удобнее ползать по асфальту, футболка Armani обвисла в области шеи. Даже шикарные кудри до плеч из-за спутанности производили пугающее впечатление. В общем, он был дик. Дик и маргинален. И тут рядом с ним фешенебельная Алиса. Правда, уже без сумочки от Hermes, но от этого не менее яркая. Лука снял щитки и положил в рюкзак, но его имидж нисколько не изменился в лучшую сторону.

— Я умоюсь в L'Arcano, — пообещал художник.

— Делать нечего, — вздохнула Алиса. Ей было неудобно идти вместе с ним, но она не хотела выразить своим поведением, что стыдится его. Алиса позвонила Кате и болтала по дороге в ресторан, что позволяло ей просто идти за Лукой, никак не обнаруживая знакомство с ним.

В L'Arcano она обнаружила, что от переживаний очень проголодалась. Поэтому Лука заказал ей спагетти с морепродуктами. А себе огромную закрытую пиццу. И бутылку красного вина. Решил кутнуть!

— А как ты улетишь в Москву без денег? — вдруг обеспокоился Лука.

— У меня билет и паспорт в отеле. Подруга вместе с мужем сейчас заедет за мной на такси, и через два часа мы поедем в аэропорт. Я им как раз звонила по пути сюда. Они уже возвращаются. У них был шопинг в Castel Romano — знаешь, это за городом.

— Ну, тогда хорошо.

Официантка принесла заказ, изящно извлекала пробку из бутылки, разлила вино по бокалам, они чокнулись.

— А почему ты не хочешь пойти учиться на художника в какую-нибудь серьезную школу?

— Я уже учился. В римской художественной академии.

— А что же ты тогда рисуешь такие картины?..

— Какие? — прекратил жевать Лука.

— Ну… такие… — Алиса смутилась и долго искала слово, чтобы его не обидеть, — как бы… недолговечные.

— Зато они для людей! — с вызовом сказал Лука. — Сегодня моя Пьета изменила жизнь тысяч прохожих, которые смотрели на нее и радовались красоте. И в то же время сопереживали страданиям. Пьета подтолкнет их к творчеству. Пойми, творчество может быть везде — на кухне, в офисе, на стадионе, да где угодно! — Лука почти кричал, экспансивно размахивал руками. — А если бы я выставлялся в галереях, то на мои полотна смотрели бы снобы, вялые эстеты, которых я презираю.

— Ладно. Я просто спросила. Не сердись. У меня тоже творческая профессия. Я — дизайнер. И мне понравилось, как ты рисуешь. Ты очень талантливый, поэтому я решила, что ты мог бы… Ну… я имела в виду… у тебя большой потенциал. Просто ты написал замечательную картину, но там, перед собором ходят люди и через несколько дней ее уже не будет.